Детективы и Триллеры : Триллер : Дорожка шестая ЖАРЕНАЯ КАРТОШКА — ПО КУСОЧКУ ЗАРАЗ : Скотт Бэккер

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15

вы читаете книгу




Дорожка шестая

ЖАРЕНАЯ КАРТОШКА — ПО КУСОЧКУ ЗАРАЗ

Она шагнула в ресторан, и в голове моей включились «Максим» с «Плейбоем».

Ее звали Молли Модано, и в город этот она не помещалась. Все в ней прямо кричало: девушка из Калифорнии — и это в наш-то век, когда приметы, признаки и географические свойства размазаны и стерты. Да я на «фольксваген» мой поспорил бы — точно из Калифорнии.

Тогда только начало смеркаться, и я рискнул перебраться пешком через четырехполосное шоссе в ресторан напротив мотеля. Нелегко соблюсти мужское достоинство, перебегая улицу, — не легче, чем выглядеть крутым, стоя перед контролем в аэропорту. Забегаловка называлась «Случайная встреча» — здоровенными неоновыми буквами по фасаду. Но привлек меня лозунг на стенде с меню — выписанное флуоресцентной краской: «Ешь или съедят!»

Я зашел, уселся, притворился, будто изучаю меню, помешивая кофе и звякая притом ложечкой, и тут явилась она — чудо с гордо торчащими сиськами.

Вы уже, наверное, поняли: я бабник. Всегда падок на мягкое. Сплошной Голливуд — охотник за свежатинкой.

Я времени не теряю. Она еще присесть не успела — я уже встал. Я давно открыл: главное, успеть раньше официантки. А может, это у меня примета такая, из фольклора ходоков?

— Вы разрешите?

Она вздрогнула, посмотрела и произнесла:

— Ф-фу.

— Ф-фу? Но я даже плащ еще не расстегнул!

У всех красоток заготовлены отлупы для типов вроде меня. Одни посылают на три буквы, прямо и откровенно. Другие, которые злее и изощреннее или просто хорошо воспитанные, находят способы потоньше и поизящнее. Одна прелестная цыпочка даже протянула мне горсть мелочи, будто я попрошайничать к ней подошел!

Молли же отчаянно старалась быть вежливой.

— Извините, но я вас не знаю.

— Не знаете, но сочли возможным с налету нагрубить?

— Увы, я люблю судить по первому впечатлению.

Ну я-то на свои первые впечатления не жаловался: выглядела девочка на все сто. Узкие бедра, плоский животик, высокая грудь под ненужным ей лифчиком. Мальчишечья мускулистая стройность и самый сок женственности, как у ярких, с рыжинкой, блондинок вроде Миа Фэрроу[22] или Гвинет Пэлтроу.[23] Если учесть, что я — помесь Брэда Питта[24] с Сатаной, лучшей пары не сыскать.

— А я-то думал, первые впечатления — мой единственный козырь.

Поверьте мне: выгляжу я действительно на ура, а солнечной улыбкой способен растопить даже ледяную злобу. Молли окинула меня взглядом — будто паспорт проверила — и рассмеялась эдаким игривым девичьим смешком. Дескать, мерзавец ведь, вижу, но симпатичный мерзавец.

— Бедный вы страдалец!

— Бедный — это да, но насчет страдальца не согласен. Сейчас я счастлив, — объявил я, усаживаясь напротив.


Чтоб вы знали: сексистом меня называли шестьдесят девять раз. И не случайно.

По сути, я и есть сексист, в том смысле, в каком играющего на виолончели зовут виолончелистом. Я ЛЮБЛЮ СЕКС! Мне дай волю — я бы любился, любился и любился. И когда я говорю «секс» — это не милые потягушки с женой на диване, это настоящий жесткий трах, какой — знают только любители колбаситься под дурью.

Такой, что, попробовавши раз, уже никогда не забудешь.

Одна из подружек как-то преподнесла всю мою суть на тарелочке с голубой каемочкой. Джойс Пеннингтон, системный аналитик. Ее все почему-то звали Джимми. Из шестидесяти девяти определений меня сексистом семь (целых одиннадцать процентов!) принадлежат ей. Кстати, меня девятнадцать раз определяли и «нарциссистом», причем Джимми — целых девять раз. Но это другая история.

Первых четыре «сексиста» я проигнорировал. Ну сексист и сексист. Когда часто слышишь оскорбление, оно больше не язвит. Но на пятый раз почему-то меня взорвало, и я спокойно, размеренно выдал все мои соображения о любви, сексе и прочем. Ёш твою мать, это же биология! Надо — и занимаешься. Разве проголодаться грешно? А срать? Неужто опорожнять кишечник — тоже срамное фашистское непотребство?

— А разве убийство — не биологическая потребность? — спросила она.

И рассмеялась — будто на дюйм член мне обкорнала. Знаете, этот дерьмовый женский смешок, какой часто слышишь в сериальчике «Секс в большом городе». Снисходительный, щадящий: ну, мужики ведь тоже божьи твари, пусть умом обиженные, но мы их любим. Так над собачкой посмеиваются. Ах ты, мой песик! А ну сидеть! Плохая собака, плохая!

— Бедный Стол, — сообщила, отсмеявшись. — Разве ты можешь относиться к женщинам как к равным, если видишь в них только дырку, в которую можно пристроить своего дружка?

Я смотрел, шевеля губами.

— Так как же ты к ним относишься?

Я сказал как. Якобы всю жизнь член — единственный мой предмет гордости. Сношаться — только к этому я по-настоящему способен. Пожизненный костыль, компенсация за то, что я такой неудачник, совсем никто меня не любит. Чмо, в общем. Охохонюшки. И еще полтонны белиберды — лишь бы давала.

Она и давала — пока не раскусила. Разоблачение произошло 4 июля 2002 года. Умная девчонка была эта Джимми. И патриотичная.

Знаете, я ходок не из последних. Ведя счет с четырнадцати лет, я имел по меньшей мере пятьсот пятьдесят восемь женщин. Может, и больше, если считать ночи, когда напивался до беспамятства. Впечатляет, правда? А ведь я не какая-нибудь рок-звезда. Вот и дилемма: как я могу не видеть в женщинах только дырку для члена, если женщины так хотят быть дыркой для члена?

Ну, вы серьезно гляньте. Я понимаю: такая неразборчивость при трахании — и грех, и проблема, и чуть ли не болезнь. И мешает она установлению взрослых, зрелых отношений с изрядной частью мирового населения, а именно с красотками. И чем старше я, тем разнузданнее и никчемней. Если уж выкладывать начистоту, сознаюсь: когда Бонжуры дали мне фото «мертвой Дженнифер», мысли мои были сугубо греховны. А когда я лазил по ее страничке в «Facebook», втайне надеялся отыскать фото с какой-нибудь вечеринки, где Дженнифер пьяненькая и полуголая.

Тут ничего не поделаешь. Горбатого могила исправит. К тому же, как говорил мой второй психоаналитик, у меня есть беды и посерьезнее. К примеру, я в самом деле верю, что меня никто не любит.


Я разговорился с Молли. У нее была странная птичья манера — смотреть боком. Внимательно, сосредоточенно, но ни в коем случае не в глаза собеседника. Будто в компьютерной игре: кликнуть выше, ниже, но только не на мишень.

Забавная привычка — от таких не избавишься, сколько над собой ни мучайся. Вроде обыкновения не показывать зубы при смехе.

Очень возбуждающая привычка.

Молли была журналисткой «Питтсбург пост газетт» и называла ее «Пи-Джи». Нет, не совсем настоящий журналист, скорее фрилансер, но с надеждами прорваться в большую журналистику, написав звездный репортаж — вы представьте себе! — об исчезновении Дженнифер Бонжур.

Упс! В самую точку. Наш мир — невероятная куча случайного дерьма. Потому счастливые случайности неизбежны. Иногда земля становится до невозможности тесной — и отлично!

— Шанс всей жизни, — заключил я.

Она скривилась.

— Знаю: это звучит ужасно. Но ведь если подумать… я же помогаю ее найти, правда? — Сама себя убеждает, но получается не слишком.

— Мертвые не потеют, — сообщил я, ухмыляясь. — И вам не стоит.

Когда женщину встречаешь впервые, она — загадка, таинственное чудо природы. Конечно, у нее и жизнь своя, и куча народу в этой жизни: друзья, семья, любовники. Но, честно говоря, мне на них наплевать. Звучит не ахти, согласен — будто у меня лишь трах на уме. Думаю, оно так и есть. И даже хуже.

Припомните: я ничего не забываю, поэтому со мной невозможно надолго поладить. Чем дольше я с человеком, тем меньше вижу в нем человека и больше — бессмысленных, механических повторений.

Вот почему любовь для меня — ядовитое зелье. Разбитое сердце саднит и ноет, не дает покоя, а я не забываю боли. Чтобы жить нормально, нужно либо целомудрие блюсти, как гребаный святоша, либо трахаться, как оголтелый кобель. Что бы вы выбрали?

— А зачем же вы явились в процветающий мегаполис по имени Раддик? — осведомилась Молли.

Я улыбнулся лучшей моей улыбкой: чуть устало, но очень, очень красноречиво — хоть сейчас на рекламный плакат бурбона. Улыбка, так и вопящая в глаза: детка, сегодня мы покувыркаемся! Зубы — лучшая визитная карточка здоровья. У меня они сияют жемчужно.

— Шанс всей жизни, — поведал я.

Моя голливудская наружность — крючок, ну а «мертвая Дженнифер» сработала наживкой. Как только описал несчастных Бонжуров, понял: я — первая журналистская удача бедняжки Молли. Ее изначальное «ах, еще один приставала» рассеялось без следа и сменилось живым интересом. Но после пяти минут интенсивных расспросов я засомневался: и кому ж повезло больше, мне или ей? И насчет «покувыркаемся» возникли сомнения. Для красотки Молли Модано я поначалу был очередным домогающимся засранцем, затем благополучно перешел в возможные спутники ночных удовольствий, но вдруг сделался источником информации, а его нужно холить и лелеять. Я проклял себя за глупость. Почему не соврал, башка твоя стоеросовая? Наверняка в дурацком учебнике по журналистике, запиханном в клозет, у красотки Молли написано: «Никогда, ни в коем случае не трахайся со своими источниками информации!»

Кодекс профессиональной чести, бля.

Глаза мои остекленели, и я выдохнул в отчаянии: «Ну, чтоб мне провалиться!»

— В котором часу вы завтракаете? — мило спросила она.


Когда стучат в дверь мотеля, всегда тревожно. Огромное преимущество мотеля по сравнению с отелем — двери выводят наружу, как в своем доме. Но оттого комнаты мотеля и открыты всем опасностям внешнего мира — как свой дом. В отеле все под контролем, ты защищен и спрятан. В дорогих и комфортабельных с тобой нянчатся, будто с яйцом Фаберже. Внешний мир становится беззвучным мельтешением за тонированным стеклом — как в зоопарке.

Первая мысль — вытащить ствол из саквояжа. Вторая: тьфу ты, понятно же, кто это.

— Привет, Молли! — объявил я, открывая.

Фасад мотеля освещался, мягко говоря, скудно, свет шел лишь из моей комнаты. Потому я заметил не сразу. Глядел на ее теплое, светлое лицо, чуть не облизываясь. И вдруг: да она же плачет!

Вот бля!

— Я, конечно, знаю… в общем, понимаю, как оно… происходит.

— Как происходит?

Мой бог, ее что, на электрический стул тащат?

Она сглотнула, моргнула. И мгновенно вытерла слезу, покатившуюся по левой щеке. Ну и реакция — старина Шон О’Мэй, мой тренер по рукоприкладству (помимо прочего), позавидовал бы.

— Я имею в виду, что понимаю, чего ты ждешь, и я…

Бедная, глаза бегают, но бьюсь об заклад: на кровати взгляд ее слегка подзадержался.

— Молли, в чем дело?

Склонила голову, будто под тяжестью роскошной гривки, улыбнулась смущенно, и у меня сразу заныло все — от сердца до колен. Сладко так заныло. Знакомое чувство.

— Знаешь, я ведь, наверное, согласилась бы… ты симпатичный, а я, — она сглотнула снова, — я… в общем, давно уже не… ты понимаешь, да?

— Молли! — выдохнул я сурово и нежно.

— Я знаю, сейчас я выгляжу, в общем, выгляжу как…

— Молли!

— Что? — Она встрепенулась.

— Ты поедешь со мной завтра — расследовать?

Любая сделка с прессой — договор с дьяволом. Сначала все отлично, потом — сто бед на задницу. Я в этом на войне убедился. Если добьешься успеха — слетятся сотнями, умные, энергичные и совершенно беспардонные, и все примутся строчить, переваривать, преподносить по-своему, извращать и причесывать. Журналисты — профессиональные мерзавцы. Дело у них такое — головы людские забивать дерьмом, а нет дерьма хуже, чем правда. Внимание прессы разденет вас, прикончит и изжарит, даже если вам и плевать на вещи вроде чести и репутации и карьера ваша политики не касается. А затем газетчики преподнесут вас на тарелочке толпе. Она обожает козлов отпущения.

И козлом таким может стать кто угодно.

Молли вперилась в меня недоверчиво, будто хотела распознать все мужские подвохи с одного взгляда. Наконец сдалась. Пожала плечами — картинно так, фальшиво — и пролепетала по-детски: «Да, конечно».

Я приступил к закрытию дверей. На полпути сообщил, глядя из щели шириной в локоть: «Встретимся за завтраком в десять».

Я прирожденная сова.


Той ночью ко мне пришел кошмар. Я много курю и обычно снов не вижу. Хотя божья травка не оказывает нейротоксического действия, она влияет на ток крови через мозг и, как следствие, на сны хронических курильщиков вроде меня. Приятный побочный эффект.

Кошмар прилетел лютый. Приснилось: я проснулся, бодренький и свеженький, и секу все вокруг не хуже вратаря в овертайме. Вскочил — и увидел его, глядящего сквозь пелену табачного дыма. Увидел старого приятеля, сослуживца, наставника во всяком насилии: Шона О’Мэя.

Его историю я приберегу для другого курса психотерапии.

Сидел он в кресле у стола, откинувшись на спинку, вытянув ноги в сапогах из змеиной кожи, между ними — черная спортивная сумка. Волосы выкрашены в оранжевый, зачесаны назад, как в старые добрые времена. Глаза пронзительные, крохотные настолько, что казались сплошь черными. И фирменная сигарета свисала, приклеившись к углу рта, растянутого в фирменной ухмылке а-ля Микки Рурк.[25] Шон О’Мэй не любил показывать зубы, улыбаясь, — они у него были странно маленькие, совсем детские.

— Ну-у, — загнусавил Шон. — Столик, и что же ты мне скажешь?

Я заморгал, огорошенный.

— Ты же умер! — выдохнул наконец.

Шон фыркнул, глубоко затянулся.

— Угу, — подтвердил, вынув двумя пальцами сигарету изо рта, выдыхая дым. — Ну-у, ты же знаешь, как оно бывает…

И тут я заметил: сигарета его была раскурена с обоих концов! Шон снова вставил ее в рот, готовясь затянуться, и мне показалось: я слышу, как шипят, соприкасаясь с раскаленным углем, его губы.

— Смерть смерти рознь — это как посмотреть.

Я сидел, оцепенев от ужаса, а он посматривал насмешливо. Гаденький у него взгляд. Будто смеется все время.

— А это что? — спросил я наконец, показывая на сумку.

— Хороший вопрос.

Улыбнулся, сощурился — дым в глаза лез — и потянул за молнию. Глянул в черный открывшийся зев, покачал головой, медленно, как южане обычно делают, демонстрируя отвращение. Шон вырос в Чаттануге, штат Теннесси, и пить «Джек Дэниелс» начал с девяти лет. Папаша его работал как раз на дэниелсовой винокурне.

— Ох ты дерьмо! — сказал, качая головой в облаке синеватого дыма. — Всю попортили.

— Всю? — повторил я в ужасе.

— Говенное дело. Мясо мясом.

— Кто?

Он так кривился, будто ему руку выкручивали.

— А то не знаешь? Мертвая Дженнифер!

Я редко вижу сны, но когда вижу — это имя частый гость до сих пор. У меня скверные, погибельные сны — как все, оставшееся от войны.

Я проснулся по-настоящему. Вскочил, зашарил по тумбочке, нащупывая сигареты и зажигалку. Закурил в темноте, глядя на оранжевый раскаленный уголек над тенью руки.

И думал: каково это — поджечь мир и изнутри, и снаружи?


Среда


Почти всем весна нравится — за исключением отдельных мутантов, обожающих зиму и дохнущих от рака, когда она кончается. Я весну очень люблю, но по особым причинам. Большинству нравится, когда отступают холода и просыпается зелень. А я люблю, когда показывается все скрытое снегом дерьмо, от размокших бумажных стаканчиков до кучек собачьего кала.

Зима — время забыться. Весна — время памяти во всем ее роскошном уродстве. Весна напоминает мне меня. Забавно, правда?

С какой стати разговоры про зиму и весну среди сухого пенсильванского лета? А с той, что для меня Раддик — застывший город, замерший в зимней тишине. Его бы разморозить.

Завтрак прошел скучно. Молли пыталась начать разговор, но я по утрам обостренно неприятен, и болтовню ни о чем со мной лучше не затевать. Мне надо заправиться кофеином. Лошадиной дозой.

Объяснять я Молли ничего не стал. Дал в руки карту, усадил в рокочущий «фольк» и велел работать штурманом. Поколесил в окрестностях Усадьбы «системщиков», пригляделся и приступил. Припарковался стратегически выгодно, на самом углу, взял распечатанные Кимберли плакаты с фото мертвой Дженнифер — того самого фото, выданного Бонжурами, — и начал обход. От двери к двери, с озадаченной шатенкой по пятам, с официальненькой такой папочкой в руках, с конвертиком. Эдакий клерк при гроссбухе.

— Добрый день, мэм. Извините за беспокойство. Я собираю деньги в пользу семейства Бонжур, чтобы помочь им оплатить частного сыщика для расследования исчезновения их дочери.

— Ох, да, да. Я в новостях видела. Это ужасно, ужасно!

После чего я обычным манером завожу разговор.

Так я практикую размораживание городов — весеннюю оттепель.


— Да что ж ты делаешь? — возопила наконец Молли пронзительно.

Странно: так спокойно все прошло, а когда вернулись в машину и я принялся перегружать добычу из конверта в тощий бумажник, ее проняло вдруг.

— Совмещаю приятное с полезным, — ответил я, подсчитывая добычу.

Сто семьдесят четыре бакса — неплохо для утра.

— Тебе раньше не приходилось заниматься ничем подобным?

— Чем заниматься? Чем? Да это же бессмысленно!

— Для тебя — возможно.

На ее лице появилась гримаса, мною классифицируемая как «типичное женское отвращение». Когда ничего не забываешь, удобно классифицировать, раскладывать мир по полочкам. Я ж могу точно описать, взвесить и оценить даже то, что вы считаете мимолетным и неуловимым. И выражения лица, и вздохи, подмеченные и тут же забытые вами, для меня солидные явления природы, узнаваемые и повсеместные. Настолько значимые и узнаваемые, что я временами и человека за ними не вижу.

«Типичное женское отвращение» — деликатная, но мощная смесь нетерпения, отчаяния и раздражения. Дескать, за что мне все это и как таких свиней (мужчин, то бишь) можно терпеть и любить, а ведь терпишь и любишь. «Типичное женское отвращение» — старый мой знакомец. Я даже не удержался и ляпнул, улыбаясь: «Ну, как поживаешь?»

Спугнул. Знакомец исчез, сменившись другим старым приятелем — «нетипичной растерянной злобой». Глаза чуть ли не до белков закатились, лицо — будто тарелку ляснула об пол, крича что-то вроде: «Спрячь нож, придурок!»

— Как поживаю? Как я поживаю?! Да я поддалась психопату, сделавшему меня пособником мошенничества! И как, по-твоему, я могу поживать?!

Ох уж эти шатенки!

— Мошенничества? Я всегда так работаю по пропавшим.

— Эта милая процедура у тебя называется «поиском информации»?

Странно, но сарказм меня зацепил. Я редко бываю понят, да и колкостями не удивить, привык. Но от этого они не становятся приятней.

— Да, поиск информации. Неплохое определение. Не хуже прочих.

— Где ж тогда твой диктофон? Где блокнот с заметками?

Я картинно усмехнулся и постучал пальцем по лбу.

— Боже мой! — сказала, будто лох, который подписал все бумаги и только после этого начал соображать, что его кинули.

— Серьезно — я не забываю ничего.

— Да ну?

Дескать, ври-ври, да не завирайся.

Я покачал головой, потянулся за сиденье, достать из рюкзачка самокрутку. Столько старых друзей пожаловало — повод устроить вечеринку. Молли окаменела от ужаса, я закурил, затянулся глубоко и сладострастно.

— Не веришь? — просипел, стараясь не выпустить драгоценный дым.

— Нет, мистер Апостол, я вам не верю.

Мои мозги поплыли, качаясь, по сладкому морю травки, и я с наслаждением продемонстрировал свои способности. Задумайтесь, ведь забавная штука: когда вам запись разговора крутят и вы узнаете — да, именно так я и говорил! — ведь откуда-то это узнавание всплывает. Вопрос: откуда?

Я вспоминал имена, адреса, затем пересказывал разговор. Даже изобразил, как престарелая миссис Тоес подняла палец, якобы наставительно, а на деле прикрывая оволосение под носом, и как Большой Джон Рекки постоянно кивал, будто соглашаясь с каждым словом.

Молли остолбенела. Хотя, пожалуй, «остолбенела» — слишком слабо сказано для описания выражения ее лица.

Я изобразил улыбку утомленного суетой сверхчеловека, картинно постучал пальцем по виску.

— Зря ты так изумляешься, — заметил я. — Лучше подожди, пока я член достану.

Это я серьезно, кстати.

Она заржала. Как-то по-кобылячьи слишком, на мой вкус. Но заразительно и симпатично. В общем, я решил: Молли Модано мне нравится.

Разбирается она в мужчинах.


Затем посыпались вопросы. Миллион. Все они так, когда узнают. Молли забавно крутила головой при разговоре, словно в мультипликации, туда-сюда, и не кивок, и не покачивание — что-то среднее. А глаза ее поблескивали синевой и зеленью.

Расспросы не прекращались. Тут была и череда: «Неужели правда, все-все?» И парочка: «Ах, мои мозги — такое решето!» И неизбежное: «Круто!» На что я отвечал стандартно: «Не очень».

— Боже ж мой! — вдруг охнула. — Да ты ведь слышал уже все эти глупые вопросы! Миллион раз, наверное? Ничего не забывать… небось кажутся такими избитыми… все разговоры с людьми…

И еще один старый приятель женского пола: «слезливая жалость», смешанная с душераздирающей дозой «чисто женского сочувствия».

— Неудивительно, — пробормотала Молли, отвернувшись. — Вот же черт!

Я тем временем поворачивал, ехал, сигналил и снова поворачивал. Молча — кое-кого из старых приятелей лучше не приветствовать.


Когда обходишь дома посреди рабочего дня, ожидаешь найти большинство дверей закрытыми. Но на удивление много людей сидят дома. Как они зарабатывают на жизнь — вселенская тайна. Должно быть, государство щедро раздает пособия. По инвалидности, по безработице. А еще страховка, алименты. И хакерство.

Ожидаешь и хамства — как же иначе со слоняющимися от двери к двери, выпрашивающими? Презренный ведь народишко. Однако же нет: на удивление многие домоседы искренне радуются, обнаружив попрошайку у своих дверей. Наверное, скучно донельзя валяться в одиночестве весь день на кушетке, скребя в паху.

Все они щурятся. Почти все откашливаются — долго ни с кем уже не говорили, надо прочистить горло. Большинство в домашнем, удобном, хотя поразительное количество разодето в пух и прах непонятно зачем. Запущенная щетина на подбородках. Изобильная поросль под мышками. Странноватый запашок из холодильников. «Нинтендо» на столе в гостиной, поставленная на паузу. Кто-то вежлив, кто-то груб. Некоторые равнодушны, другие не скрывают злобы. Один парнишка вышел с винтовкой — нам стало не по себе. А когда еще и смотрит, будто ты с другой планеты прилетел, — можно и в штаны наделать.

Когда в следующий раз поедете через свой квартал, осмотритесь внимательней, узрите сумасшедших, живущих рядом с вами. Их множество. Я не засранец Баарс, определить будущее человечества не умею. Но точно знаю, у какой его части будущего нет.

Молли в особенности удивило, сколько людей вовсе не слышали про Дженнифер Бонжур. Я-то не удивился. Мне и раньше приходилось разыскивать людей, и я уяснил: немалая часть населения не обращает внимания на местную жизнь. Если и сподобятся выбраться из мира интернет-игр, мыльных опер и ужастиков, то сидят, уставившись в мировые новости, наслаждаясь скандалами и бурями, разразившимися за тридевять земель. События за стенкой их не интересуют вовсе.

Впрочем, я такой же.

Молли злилась — к чему время тратить? Я же мучился сомнениями — не то чтобы сильно, плевать мне три раза, но времени и в самом деле уходило много. Зато денег прибывало. А у меня финансовый кризис: пару недель тому назад профукал десяток кусков в Атлантик-Сити, не говоря уже про хроническое пристрастие к массажным салонам. Паршивые деньгососы.

Трагические новости как пончики — есть нужно свежими.

Думаю, люди вроде Молли кивнут понимающе: чего только не насмотришься, на каких только типов не наглядишься, занимаясь сыском. Разнообразие — для кого угодно, кроме меня. По мне, так люди до жути одинаковые, различий не больше, чем между их домами и палисадниками. Кажется, дистанция огромного размера между непомерно ожиревшей домохозяйкой с кремовой маской на лице и тощим тинейджером с перманентной эрекцией, но такое впечатление возникает, лишь если не учитывать все переходные стадии. Я-то их не забываю. Думаю, я на людей смотрю как кинолог на собак: подмечаю мелкие различия, но безошибочно определяю одну и ту же породу.

Да уж, бля: смотреть на людей — на редкость унылое занятие. Одно и то же навязчивое, маниакальное желание убежать от хлопот, бед и неприятностей. Это среда виновата или повальный обсессивный психоз?

Впрочем, по-настоящему я потратил время лишь на тех, кто видел Дженнифер незадолго до исчезновения. Например, на кассиршу местного супермаркета, несколько раз Дженнифер обслуживавшую, — «системщики» каждую неделю являлись обновить запасы. «Честно говоря, всегда казалось: очень уж она, понимаете, нос задирает» — вот как.

Поговорил еще с изможденной, древней свидетельницей Иеговы, пытавшейся как-то с утречка спасти душу Дженнифер за десертом в кафе.

— Знаете, что она мне сказала? — возопила эта старая сука, вручая мне подозрительно зеленоватый четвертак. — Люди переросли спасение. Переросли спасение души!

Поболтал с вьетнамским ветераном, любившим тайком поглазеть на Дженнифер в общественной библиотеке, куда можно въехать на инвалидной коляске. Он вздохнул: «Эх, если б дочка у меня была…»

Кое-кто хоть и плевался, и ворчал, но скрыть не мог: нравится за просто так прикоснуться к настоящей, не из пальца высосанной тайне.

Гребаное захолустье.

Буквально все расспрашивали про расследование. Я врал без устали: почти ничего не известно, но все подозревают «системщиков». Отзывались одинаково. С одной стороны спектра: «Ну, это, во что они там верят?» С другой — прямое обвинение в двуличии и мошенничестве.

Фил «Пилюлька» Конрой с Инкерман-стрит, 93, спросил, не доводилось ли мне слышать о погромах.

— Скажу тебе, паря, — хрюкнул, выдохнув перегар. — Погромы нам нужны. За все им выдать… Этой стране нужны погромы!

Конечно, подлец мне ни цента не дал.

Общее мнение: «Система» — это синдром беспорядка, тяжкой социальной хвори. Бедная Америка выбралась утром из постели и обнаружила чирей на прежде белоснежной коже. И где наш клерасил? Кто, бля, смотрит за духовным здоровьем нации?


И еще: дескать, не только духовные ориентиры потеряли, но и ослабли. Пропал боевой дух прежней могучей Америки.

Конечно, никто толком не понимал, во что верят «системщики», но все знали твердо: верят неправильно.

В уши лились тонны однообразной бредятины, рефлекторных реакций мозга на внешний раздражитель, а я все кивал, кивал. Роднился с нищими духом, ибо их есть Царствие Небесное.

Вдруг понял, отчего Баарс показал мне Агату. Он-то уж ясно понимает, против какого течения плывет.

Еретики обречены на сожжение — если не в настоящем чадном пламени, то уж, во всяком случае, в воображаемом.


Молли буквально источала раздражение: девичью совесть оскорбило мошенничество, пусть и настолько мелкое, простодушное. Но спорить готов: недавний мой выпендреж подействовал, и еще как! Ах, что за глубины во мне, шальная журналюшка с налету не постигнет. Интерес — вот что произросло в нашей Молли и выглядывало украдкой, искоса.

А еще — уважение.

За ужином мы обсудили прошедший день, усталые, сбившие ноги, — и потому говорили коротко и по делу. Усталость помогает убрать лишние слова и жесты, пока вообще не отбирает желание говорить. Сидишь, умозаключаешь спокойно и взвешенно, будто вулканец из «Звездного пути». Обсудил одно, взялся за другое, ни обид, ни похоти. Разумеется, не без выпендрежа: то стерпел глупость собеседника, то умозаключил хорошо и горд собой, то любезностью щегольнул — но это же так по-человечески, надо ж нам быть лучше других.

— И что ты об этом думаешь? — спросил я, моргая на флуоресцентную лампу.

— Не по себе мне.

— Отчего же?

— Куда бы мы ни приходили, я все прислушивалась — вдруг крик, или стон, или еще что… Должна же она где-то быть, в чьем-нибудь подвале. Да в чьем угодно. Прямо навязчивая идея: я все прислушивалась, воображала. Не могла остановиться.

Описывала милая Молли типичную реакцию, естественное сношение нормального воображения со здравым рассудком. От нормальности меня тянет на хамство, и потому я предпочел смолчать.

— Как насчет Фила Пилюльки? — спросила она, чтоб нарушить повисшее неловкое молчание. — Что ты про него думаешь?

— По поводу портрета Раша Лимбо[26] на его белье?

— Ты же понимаешь, о чем я, — улыбнулась устало. — О погромах. Мой бог, погромы! Парень, одобряющий гонения на целый народ, вполне мог быть не против наказания одинокой женщины… в особенности такой красивой, как Дженнифер Бонжур.

Да уж, понимаю. У меня завалялась пара воспоминаний о войне в Персидском заливе. Я бы кучу баксов отвалил, чтобы их стереть. В нашей команде был тип по кличке Майонез — от него всегда пахло гамбургером. Он слишком буквально понимал термин «силы специального назначения». Любил силой. А молодые и красивые на удивление часто дают повод ее применить.

— He-а, — ответил я, постаравшись загнать воспоминания подальше. — Вряд ли стоит его подозревать. Как только парень вываливает тебе свою кличку — его можно списывать. Это от нерешительности, неуверенности в себе. Кто бы ни сцапал Дженнифер — если вообще сцапал, конечно, — он хладнокровней крокодила. Мешки с жиром вроде Фила на такое не способны.

— Некоторые способны. Уж поверь мне.

О, пахнуло историей из студенческих времен и девичьими слезами в подушку.

— К тому же мы не подозреваемых искали.

— А кого?

— Ходили мы не ради изобличений и улик. Подозреваемые — звери редкие, запросто не ловятся. Мы изучаем их среду обитания.

Я удостоился долгого задумчивого взгляда — всего лишь.

Расстались мы, унося смутное ощущение недоговоренности. На прощанье она зевнула фальшиво, потянулась, открыв упругий животик, и я заметил зеленое плетение над краем джинсов: татуировка. Колючая проволока. Забавно, как татуировки выглядывают с самого краешка искусных женских обнажений: и из глубокого декольте, и над щиколоткой, на спине меж лопаток, и, уж конечно, на бедрах, над линией трусиков или брюк. Маленькие свидетельства припрятанного счастья. Лакомство воображению, приглашение взгляду.

Если уж мужчины будут глазеть — а они будут, никуда не денешься, — почему бы не накормить взгляд? На конфетке должно быть фирменное клеймо.

— Доброй ночи, Молли.

— Доброй ночи.


Люди говорят иногда: в голове трезвон. Как будто между станциями в радиоэфире — треск, шум и ничего путного. Популярная метафора. Ею забывчивые описывают состояние, приходящее с усталостью или стрессом, род равномерного белого шума, заполняющего рассудок. Ко мне приходит иное. «Приходит», пожалуй, не вполне верное слово — я живу в этом состоянии, чем-то похожем, должно быть, на «межстанционное», но куда сложнее. Будто висишь между всеми станциями и каналами сразу — и спутниковыми, и кабельными, и военными, и коммерческими. Друзья и мозгодеры спрашивали, становится ли оно хуже с возрастом, ведь память моя пухнет и пухнет. Наверное, хуже, но если по правде — сказать трудно. Это вроде как с пловцом посреди океана, когда все глубже и глубже, дно уходит в темную прорву, зияет чернотой, тянет вниз. Но ты-то наверху, озираешься, гребешь себе, стараясь не вспоминать про фильм «Челюсти».[27]

Я и люблю прокручивать-проглядывать разговоры в немалой степени оттого, что они заглушают мой белый шум, чудовищную какофонию от всех станций сразу. В моем случае вернейший способ избежать утопления — нырнуть поглубже в лазурную бездну, подальше от мелкой ряби на поверхности.

Уйти за искрами прошлого, тлеющими во мне.

Время сыграло со мной злую шутку. Я чужой ему, чужой сегодняшнему дню. Иногда думаю: я будто тварь немыслимой древности, латимерия,[28] втиснутая в дыру, называемую вами «реальностью». Я весь измят, скомкан, будто слишком большое письмо в тесном ящике.

Поразительно, как живут во мне люди и голоса. Жутко, когда говорят, и говорят, и говорят — одно и то же. Чувствую себя каннибалом, пожирателем мимолетных душ.

Лежа на кровати, я рыскал по каналам, отыскивая бейсбол. По-моему, это лучший из видов спорта для ненаблюдения его по ящику. Бейсбол — удивительная игра. Все ценное и интересное в ней умещается как раз в выжимки, передаваемые в спортивных новостях. Можно стать специалистом по бейсболу, не посмотрев целиком ни единой игры. Способность оценивать и выносить суждения, не прикладывая ни рук, ни головы для углубления в предмет, — лучший потребительский продукт. Не считая философии, конечно.

Пока голос из ящика объявлял счет, я закрыл глаза: когда все крутится медленно и намертво застревает, времени отмерить и отрезать предостаточно. Мир вокруг хоть никуда и не делся, но волшебно обесцветился, заглушился, отступил. Я лежал, вытянувшись, впитывая гонимую кондиционером прохладу, и в то же самое время стоял на очередном крыльце очередного домика среди квартала подобных ему, собранных из «лего» для переросших дядь и теть. Поднял руку, отирая пот с лица…

— Да-да, мы слышали об этом. Вы знаете, мы тут новенькие. Совсем…

Ее звали Джил Морроу, говорил я с ней около двух тридцати восьми пополудни. Симпатичная, лет тридцати пяти, живет в доме 371 по Эджвер-стрит, белое кирпичное бунгало, знак агентства недвижимости еще висит, покачивается на жарком ветру. Джил Морроу заняла первое место в списке подлежащих проверке. Позвоню Нолену, предложу переговорить с ней.

Любопытно: я, привыкший делать логические умозаключения, не сделал никаких выводов из куч пустых ящиков и голых стен. Не сообразил про недавний приезд, пока Джил сама не сказала. Я о другом думал. Когда я показал ей плакатик с фото Дженнифер в левом верхнем углу, Джил узнала ее!

Тогда-то в единственный раз Молли вмешалась: «Знаете ее? Откуда?»

И тут до меня дошло: как мне повезло, что я взял с собой Молли! Сплю я скверно, потому с виду угрюмый, нервный и зловещий. Хоть в школьного учителя вырядись, все равно останется нечто эдакое, с мирным христианским добрососедством несовместное. Сутулюсь, исподлобья поглядываю — вот-вот правой в челюсть. Если меня в шоу по ящику показать, в уголке будет маячить предупрежденьице: «Только для взрослых». То бишь сквернословие, непотребство, мордобой и тому подобные безобразия.

А Молли — типаж из семейной телевикторины.

Как оказалось, Джил и ее супруг Эдди не просто видели «мертвую Дженнифер» раньше — они видели ее в ночь исчезновения идущей по шоссе номер 3, тянущемуся из Раддика через кварталы заброшенных фабрик к Усадьбе. Близ полуночи возвращались от старых друзей из Питтсбурга и заметили ее. У Эдди много друзей в Питтсбурге — он работал программистом. Как я понимаю, это когда дрочишь вовсю на интернет-порнушку, а тебе за это еще и платят. Но Джил получила работу в здешней школе — вот и переехали.

Чем дольше говорили, тем больше она тревожилась — в особенности когда я посоветовал рассказать Нолену. И вот, уже собираясь уйти, я спросил по наитию:

— А после что вы делали?

— Муж меня высадил, и я пошла домой.

— А куда он поехал?

И тут — замешательство. Странно, правда: такая словоохотливая — и вдруг замялась.

— Он сейчас на конференции в Питтсбурге, программистские дела.

— Нет, я имею в виду — когда высадил вас.

Посмотрела озадаченно.

— За сигаретами в «Квик-Пик», — пожала плечами. — Курильщик заядлый… что с него взять.

С последним вопросом я перегнул палку. Ведь давно уже понял: нельзя людей спрашивать о том, что они предпочитают не вспоминать. Нельзя скелеты из чулана вытаскивать. Никто их не любит. А в особенности жены. Потому они, кстати, всегда норовят в постель улечься, лишь только начинаются ужастики про живых мертвецов.

— Извините, я иногда без надобности сую нос куда не следует, — залебезил я.

Снова оказался в комнате мотеля, на кровати, моргая сонно и слушая бейсбольные звуки из телевизора. Зрители заревели — непонятный большезадый прохвост только что сделал игру. Наверное, при ляжках такой толщины член его кажется жутко маленьким.

Эдди Морроу — вот с кого завтра стоило бы стряхнуть пыль.


Если уж быть кристально честным — а я редко бываю просто честным, не то что кристально, — то следует признаться: я предпочитаю общаться с людьми, уже пойманными, запечатанными в душном змеюшнике моей памяти. Там я без малого всемогущ: имею возможность прокручивать, останавливать, замедлять и ускорять, смаковать снова и снова понравившиеся кусочки, будто излюбленные сцены из порно. Выходит вроде «Тиво», видеомагнитофона, знающего о вкусах хозяина, только без ежемесячной оплаты. Тележизнь, куда можно по-настоящему влезть.

Конечно, переписать память по-своему я не способен, но могу прокрутить, посмотреть под другим углом, пока не вылезут новые смыслы, ассоциации или пока смысл не растворится вовсе.

Учтите: в моей памяти пятьсот пятьдесят восемь женщин — и все прекрасны, даже дурнушки.

Целый гарем в душе. Воистину всякая палка о двух концах.


На втором месте после супругов Морроу в моем списке предпочтений значился Тим Датчисен. Похожего типа я видел в зеркале, до того как армия накачала мне мышцы и вытравила расхлябанность. Двадцать два или близ того, болтает руками — не знает, куда их деть. Вообще не имеет представления, как справиться со своим тощим, нескладным телом. Дергается, глаза закатывает, в особенности когда согласен. Улыбается нелепо, смешно, ненатурально. Скорее изображает улыбку. Но зубы чистые, белые. Даже когда стоит неподвижно, кажется: вот-вот побежит или только что прибежал, ни на секунду не расслабляется.

И болтун. Настоящая находка для шпиона. Из тех, кто, раскрыв рот, всегда вываливает много больше, чем собирался, в особенности если налит дерьмом по уши.

— Парни все меня зовут Датчи.

— Хорошо, Тим, то есть Датчи.

Работал он в местном «Квик-Пике» — ни много ни мало помощником менеджера. И не только сознался, что торчал в «Легендах» в ночь исчезновения Дженнифер, но и сообщил радостно о привычке глазеть на нее вместе с приятелями.

— Ох, вы не представляете, как она круто выглядела! Как танцевала с тем черным мужиком… а как одевалась! Боже ж мой! Вы не подумайте чего, но многие в «Легенды» из-за нее ходили. Знаете, когда она пропала и все такое, я вызвался участвовать в поисках, и не только потому, что из нашего прихода все вызвались. Ну, я так на нее запал, ну совсем запал! Знаете, ну, вы бы только ее видели! Но я всегда думал: ей бы поосторожнее, что ли… Ну, понимаете, красивая она, и одевается здорово, и танцует, но вот все ее замечают и, может, думают невесть что. Знаете, про оргии говорят в этой их Усадьбе всякое такое, и она тут приходит… Конечно, это слухи все, я не из тех, кто их разносит, но другие-то, даже из нашего прихода парни, они иногда увлекаются… ну, понимаете, как это? Я имею в виду, говорят всякое. Ну конечно, никто ничего взаправду, если она в нашу сторону посмотрит, мы сразу в пиво глаза опускаем. Боже мой, когда она мимо пару раз прошла, у меня аж коленки дрожали!

Посреди этого монолога Молли глянула на меня искоса, красноречиво глянула: мол, вот же кобеленыш паршивый! Думаю, ей не впервой убеждаться: все мужчины — свиньи. Женщины это понимают, но из-за условностей и уверток, сопровождающих слабый пол в общественной жизни, не все отличают по-настоящему озабоченных от недорослей вроде Тима, которых распирает от желания вывалить свои прыщавые комплексы на благодарных слушателей.

— Тим, а что за «ваш приход»?

Важный вопрос. За исчезновением Дженнифер наверняка таится изнасилование, а в Раддике нет известных полиции насильников. Я и надеялся найти кого-нибудь наподобие Тима, способного, как мне казалось, привести к местным извращенцам и озабоченным. Такая братия любит прятаться в тени креста.

— Приход нашего церкви, Церкви Третьего Воскресения.

— Как же, помню — проезжал мимо. Белая такая?

— Она самая. В эту субботу мы свинью жарим. Если желаете — милости просим! Приглашаем всех!

С этого диалога Молли и поверила в гениальность моего неприглядного «образа действия». Нет ничего проще, чем втереться в доверие, особенно к тем, кто тайно или явно страдает от одиночества, как Тим или Джил. Нужен лишь повод. Если он нашелся, если обменялись словами, ощутили интерес друг к другу — дальше дело техники, карабканье в гору к другой душе.

Наука коммивояжеров и страхователей жизни.

Шон говаривал: «Заводя друзей, заводишь и врагов». А в любом деле главное — ощутимый, полноразмерный злодей.

— Кстати, Тим — пардон, Датчи, — «Квик-Пик» во сколько закрывается по субботам?

— В полночь. А что такое?

Я постучал по пачке «Уинстона» в кармане штанов.

— Покуриваю. Ну, вы понимаете.

— Курение убивает, — сказал он и отсалютовал испятнанными никотином пальцами.


Около девяти вечера я набрал номер Нолена. Поздоровались, Нолен осведомился: «Чем занимаешься?» Из трубки доносились звуки дожевывания, обрывки телеголосов. Представилась воочию ноленовская семья, сгрудившаяся в гостиной у экрана, рассеянно и бессмысленно глазеющая на очередное телебезобразие.

— Я в библиотеке, микрофильмы просматриваю, — соврал я.

— В библиотеке?! Десятый час же!

— Я в Питтсбурге, читаю про «системщиков».

— О-о! — Он рассмеялся смущенно. — Нет покоя грешникам.

Я удобно устроился на кровати, выпустил струю пахучего дыма и подтвердил: «Угу, нет покоя». Рассказал про встречу супругов Морроу с Дженнифер в ночь ее исчезновения.

— Нутро мне подсказывает: наверное, копать тут нечего, но вы мне показались человеком, любящим расставлять точки над «i».

— Именно, — подтвердил он гордо. — Спасибо, Апостол.

Снова хруст в трубке — жует. Я заметил: большинство, говоря по телефону, отвлекаются, смотрят куда-нибудь в сторону, чтобы сосредоточиться на сказанном. Но есть люди, способные болтать в трубку, одновременно глазея в телевизор и жуя.

— Рад стараться.

Пауза заполнилась хрустом: пока я отвечал, этот недоносок сунул в пасть горсть жареной картошки. Заглотил, осведомился бодро: «Мы же справимся, верно? Спасем бедную девушку!»

Конечно, чего уж там.

Нагрузимся чипсами и отправимся спасать — по кусочку зараз.


Содержание:
 0  Зовите меня Апостол Disciple of the Dog : Скотт Бэккер  1  Дорожка первая ВЕНЕЦ УСПЕХА : Скотт Бэккер
 2  Дорожка вторая МЕРТВАЯ ДЖЕННИФЕР : Скотт Бэккер  3  Дорожка третья СТО ТЫСЯЧ СИГАРЕТ : Скотт Бэккер
 4  Дорожка четвертая МАРТЫШКИНЫ ДЕТКИ : Скотт Бэккер  5  Дорожка пятая ЗАКОН СОЦИАЛЬНОГО ТЯГОТЕНИЯ : Скотт Бэккер
 6  вы читаете: Дорожка шестая ЖАРЕНАЯ КАРТОШКА — ПО КУСОЧКУ ЗАРАЗ : Скотт Бэккер  7  Дорожка седьмая ЛЮДИ : Скотт Бэккер
 8  Дорожка восьмая УСАДКА : Скотт Бэккер  9  Дорожка девятая МИСТЕР МАЛЬЧИК-С-ПАЛЬЧИК : Скотт Бэккер
 10  Дорожка десятая СОРОК ОБЩИХ ПРИЗНАКОВ : Скотт Бэккер  11  Дорожка одиннадцатая НЕДВИЖИМОСТЬ В ТРЕХ ЧАСТЯХ : Скотт Бэккер
 12  Дорожка двенадцатая В ЦЕХАХ : Скотт Бэккер  13  Дорожка тринадцатая КАК ПОРТИТСЯ НАСТРОЕНИЕ : Скотт Бэккер
 14  Дорожка четырнадцатая ЕЩЕ ОДНО ОБЫДЕННОЕ ЗВЕРСТВО : Скотт Бэккер  15  Использовалась литература : Зовите меня Апостол Disciple of the Dog



 




sitemap