Детективы и Триллеры : Триллер : Врата Грейвз : Деннис Берджес

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56

вы читаете книгу

Впервые на русском языке – мистико-детективный триллер американского писателя Денниса Берджеса «Врата «Грейвз», повествующий о психиатре-убийце, гипнозе и переселении душ. 1922 год, Лондон. Сэр Артур Конан Дойл, непрестанно подвергающийся насмешкам в прессе и великосветских кругах из-за своего увлечения спиритизмом, получает странное послание с интригующим предложением, от которого он не может отказаться. Анонимный корреспондент, в котором угадывается доктор Бернард Гассман, некогда лечивший отца Конан Дойла и считающийся умершим, обещает своему адресату представить бесспорные доказательства существования загробной жизни – в обмен на одну необычную услугу: создатель Шерлока Холмса должен устроить встречу некоей Хелен Уикем, приговоренной к повешению и ожидающей казни в тюрьме Холлоуэй, с любым из трех лиц, упомянутых в конце письма. Таково начало череды загадочных и зловещих событий, в центре которых оказываются молодой американский журналист Чарльз Бейкер и его приятельница Адриана Уоллес, предпринимающие по просьбе Конан Дойла смертельно опасное расследование случившегося в психиатрической клинике «Мортон Грейвз», где когда-то практиковал доктор Гассман…

Посвящается Йене, которая всегда пишет лучшие строки

Часть первая

Единственная возможность спасения заключалась для него в том, чтобы заставить мой язык замолчать навсегда.

Последнее дело Холмса.[1]
Лондон, 19 января 1922 года 10 часов вечера

Меня ударило, дыхание перехватило, я стал падать на спину, да так, что ноги на мгновение оказались в воздухе. А еще я заметил светлые кудри и шарф. Картину дополняли выскользнувший из маленькой женской руки здоровенный пистолет и женские ноги, запутавшиеся в полах непомерно большого пальто; женщина тоже упала на спину и теперь пыталась отползти в сторону. Еще мгновение спустя перед глазами оказалось ночное лондонское небо. Это женское лицо определенно кого-то напоминало. Мы точно не были знакомы, может, разве что где-то случайно столкнулись.

Лишь потом я услышал выстрел, или же до меня наконец дошло. Несколько лет назад в меня уже стреляли, но с тех пор я успел подзабыть, каково это. В ушах звенело так, что исчезли все прочие ощущения, и боли я еще не чувствовал. Жизненный опыт, полученный мной во время пребывания во Франции, подсказывал, что вот-вот станет больно. Итак, я лежал на улице, глядел в черное небо и вспоминал Францию. Меня охватили покой и легкая грусть, и я начал даже потихоньку задремывать.

Я бы, наверное, действительно заснул, если бы не шум, что подняла Адриана. Она звала на помощь и одновременно кричала на меня:

– Чарльз! Откройте глаза, Чарльз! Посмотрите на меня, Чарли!

Она, похоже, трясла меня за плечо, но я почти ничего не чувствовал. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что не стоит находиться здесь, с Адрианой Уоллес, тем более что муж ее не знает, где она. Я пытался вспомнить, почему это так важно, но никак не мог сосредоточиться. И вообще, хотелось сосредоточиться на Адриане. Казалось, я должен ей что-то сказать. Может быть, прикоснуться.

Наконец мне удалось разлепить веки. Адриана была всего в трех дюймах от меня. Я бы отвернулся, но не смог. Тогда я попытался хотя бы пошевелить рукой, но у меня ничего не вышло. Адриана, видимо, разрывала на мне рубашку, но я не мог приподнять голову и посмотреть. К звону в ушах примешивался треск рвущейся ткани, затем промелькнули какие-то белые и красные лоскуты. Явно не лучшая идея срывать с меня рубашку, по крайней мере здесь.

– О Чарли! Господи! Все-таки они до вас добрались, – говорила она сквозь зубы, обращаясь как будто не ко мне. – Отдайте мне ваш передник! – потребовала она. Это удивило, поскольку на мне не было решительно никакого передника. – Есть у кого-нибудь машина?

Я разглядел чьи-то ноги, а когда перевел глаза вверх, то увидел официанта из «Улана».

– Сейчас вызовут медицинскую бригаду, мисс, – сказал он Адриане.

– Машину! – закричала та. – Забудьте вы об этих медиках! Бегом! Найдите кого-нибудь с машиной! Такси нет поблизости? Он умрет прежде, чем врачи сюда доедут.

– Думаю, нам не стоит его трогать, мисс, – вежливо сказал официант.

– Вы врач? – закричала она.

– Нет, мэм.

– А я медицинская сестра! Да позовите же кого-нибудь с машиной! Королевская больница в Челси, это всего в полумиле отсюда. Мы сами довезем его туда раньше, чем дождемся врачей.

Официант снял передник и отдал его Адриане, та стала запихивать его мне чуть ли не в живот. Ноги исчезли из поля зрения, и вновь совсем рядом возникло лицо Адрианы.

– Вы слышите меня, Чарли? – спросила она форсированно будничным тоном.

– Да, – ответил я. – Рана тяжелая?

Так спрашивают на войне. Я и сам спрашивал, когда меня однажды подстрелили во Франции. И сейчас самое время поинтересоваться.

– Чарли, если не получится сейчас же доставить вас к хирургу… – сказала она мягко, поправляя передник у меня в животе. Ее голос звучал даже слишком спокойно. Потом она скрылась из поля моего зрения и сказала кому-то: – Помогите мне перевернуть его. Я должна осмотреть спину.

– Может, не стоит, мисс? Если его переворачивать, вдруг ему станет хуже? – сказал мужской голос.

Я обдумал эти слова и заключил, что не хочу, чтобы мне стало хуже.

– Возможно, – спокойно сказала Адриана, – но, если пуля прошла навылет и я не закрою выходное отверстие, он умрет прямо здесь и сейчас. Что может быть хуже? – Это утверждение звучало еще более пессимистично.

Меня перевернули, и у меня перед глазами выросла стена. Какая-то женщина произнесла: «Это же Адриана Уоллес». Я почувствовал, как с меня стягивают пальто, и вновь услышал звук рвущейся рубашки. Теперь что-то стали заталкивать мне в спину.

Лицо Адрианы вновь склонилось надо мной, кто-то сказал:

– Это Адриана Уоллес. Это ведь вы, миссис Уоллес?

Чей-то голос согласился:

– Это Адриана Уоллес, но этот человек не Фредерик. Кто… Боже мой! Поглядите, кровь.

Адриана секунду помолчала, с болью вглядываясь мне в лицо. Потом подняла взгляд.

– Да, – заявила она. – А где Фредерик? Мой муж только что был здесь! – Она снова посмотрела на меня, а затем изобразила, что вглядывается в толпу. – Фредди! – воскликнула она. – Да куда же он пропал? Неужели погнался за стрелявшим?

– Я не видел, миссис Уоллес, – ответил еще один голос. – Наверное. Когда мы услышали выстрел и выбежали на улицу, здесь были только вы и этот человек.

Опять склонившись надо мной, она пробормотала, но достаточно внятно, чтобы каждый человек в небольшой толпе, окружившей нас, ее расслышал:

– Как это похоже на Фредерика. Наверное, его застрелят следующим.

Затем она оттянула мне веко, чтобы посмотреть зрачок.

– Лиза Анатоль, – прошептал я. – Это была Лиза Анатоль.

Но Адриана отвела взгляд, и я не знал, услышала она меня или нет. Я попробовал сказать погромче, не знаю, удалось ли мне. Затем прямо над моей головой раздался скрип шин, и я погрузился в дрему, возвращаясь мыслями к торжественному приему, состоявшемуся шесть вечеров назад.

Глава 1

Самая смелая фантазия не в силах представить себе тех необычных и диковинных случаев, какие встречаются в обыденной жизни.

Союз рыжих[2]Неделей раньше

Почтенный автор никогда в прежних моих беседах с ним не выказывал недостатка ума, но в его книгохранилище обнаружились такие вещи, которые, по моему мнению, мог принимать всерьез лишь очень наивный человек. Библиотека, служившая ему кабинетом, была буквально завалена книгами, стопками гранок и бесчисленными фотографиями, разбросанными там и сям. Я не дерзнул изучать рукописи, но позволил себе рассмотреть фотографии. На одних виднелись какие-то размытые лица, на других юные особы взирали на некие крохотные созданьица с крылышками, на третьих изображалось нечто совсем уж невразумительное. Это вроде как было снимками призраков, появлявшихся в виде дыма или облаков. Все фотографии были напечатаны на бумаге высочайшего качества и с превеликой аккуратностью. Было видно, что владелец не пожалел на это денег. Я опустился в удобное кожаное кресло у стеллажа и принялся скептически рассматривать одно из наиболее расплывчатых изображений, прислушиваясь попутно к оживленному гулу в соседней комнате.

Приглашение, которое привело меня в эти лондонские апартаменты, казалось сущим Божьим даром для журналиста-янки. Больше половины приглашенных на этот, можно сказать, блестящий званый вечер значительно превосходили меня по социальному положению, и именно это мне нравилось. Я знал, что никогда не смогу повысить свой статус, общаясь в Лондоне только с людьми своего круга. С другой стороны, хозяин дома в последнее время приобрел привычку попадать в разного рода сомнительные ситуации, и поэтому я со смешанным чувством ожидал приватного разговора с ним, о котором он просил в постскриптуме, написанном от руки на приглашении.

Когда через несколько минут в двери показался Артур Конан Дойл, мне стало неловко оттого, что в руках у меня одна из фотографий. Прятать ее было уже поздно; однако он то ли не заметил этого, то ли не обратил внимания. Хоть мы не встречались уже три года, хозяин оставался в точности таким, каким я его помнил: большой улыбчивый человек с аккуратными седыми волосами и усами. Крепкое сложение придавало ему сходство с помещиком. Большие кисти – все в веснушках.

– Чарльз, как мило с вашей стороны, что вы пришли. Давненько мы не виделись. – Он крепко пожал мне руку.

– Польщен вашим приглашением, сэр Артур.

– Честно говоря, Чарльз, мне нужна ваша помощь, – сказал он. – И нужна немедленно.

Он резко повернулся к письменному столу и переложил несколько бумаг, словно отыскивая нужную.

– Простите за некоторую мелодраматичность, но, возможно, речь идет о жизни и смерти.

Он говорил спокойно и деловито, как опытный офицер или врач, беседующий с коллегой, и я кстати вспомнил, что знаменитый писатель по образованию медик.

К счастью, он не видел, как я непроизвольно бросил взгляд на фотографии на столе у него за спиной. Так, стало быть, жизнь и смерть?

– С трудом представляю себе, чем смогу помочь вам, – медленно проговорил я. – Я далеко не самый известный журналист в Лондоне.

Мое замечание было недостаточно скромным. Даже после нескольких лет пребывания в Лондоне я оставался чужаком-американцем.

– Мне вы нужны не как газетчик, – сказал он, взглянув мне прямо в глаза и приковав мое внимание. Серьезность его взгляда заставила меня позабыть об идиотских фотографиях на столе.

– Боюсь, ничего другого я не умею, – ответил я. – Война закончена, и я вряд ли нужен вам, чтобы допрашивать пленных немцев.

– Вы знаете, как вести расследование, Чарльз, и у вас проницательный ум. По крайней мере так говорил мой сын. Мне кажется, только вы смогли бы помочь мне в этой ситуации. – Видимо, он нашел на столе то, что искал, но в руки не взял, а повернулся ко мне. – Вы не особо известны здесь, но ваши журналистские корочки могли бы оказаться весьма полезными. – Он помедлил, словно хотел уточнить что-то. – Вы далеко не дурак и умеете быть деликатным.

Подобное перечисление моих достоинств показалось мне не слишком уместным.

– Боюсь, вы переоцениваете мои способности, – сказал я, – ведь мы с вами встречались всего лишь несколько раз. Разумеется, я сделаю для вас то, что вы хотите… то, что смогу, – добавил я с некоторым колебанием.

Я знал, что Конан Дойл ввязался в несколько весьма сомнительных авантюр, и отнюдь не был готов помогать ему в любом деле. Этот человек нравился мне и внушал уважение, и при обычных обстоятельствах стало бы большой честью иметь дело с писателем такого ранга, однако мое рвение было небеспредельно. Мне следовало думать о карьере, а Конан Дойл в последние годы как будто совершенно забыл о своей репутации.

– Я многократно проверил, способны ли вы сделать то, что мне надо, Бейкер. Тем или иным способом я могу узнать все, что потребуется, почти обо всем и обо всех в Англии.

Он опустился в кресло рядом с тем, которое я занимал перед его приходом, и жестом пригласил меня тоже сесть. Наклонившись вперед в своем кресле, мой хозяин напомнил мне фотографию Тедди Рузвельта, управляющего экскаватором на строительстве Панамского канала: то же плотное сложение, та же неукротимая энергия. Даже после шестидесяти его тело сохранило мощь. Однако было ясно, что он нервничает.

Так, значит, вы действительно сыщик? – с улыбкой спросил я, усаживаясь в кресло.

Вы имеете в виду моего Холмса? – Он поморщился, упомянув своего самого популярного, но далеко не самого любимого им персонажа. – Вовсе нет. Люди любят рассказывать, особенно – знаменитостям, особенно – писателям. Многие годы я близок к правительственным кругам, Я посвящен в рыцари, по крайней мере так это называют. Поэтому, если нужно что-то выяснить, я знаю, к кому обратиться, и обычно получаю вразумительный ответ. – Он надолго замолчал, рассматривая свой стакан.

Я не мог припомнить ничего в своей карьере – да что там, во всей моей жизни! – что могло бы заинтересовать этого человека. Я работал репортером и аналитиком в Ассошиэйтед Пресс, и мне за это неплохо платили, но существовало много других, гораздо более опытных журналистов, которые с радостью помогли бы ему. Он употребил слово «расследование», но ведь я мало что понимал в вещах подобного рода. Я занимался экономикой, а если и проводил расследования, то только в пределах своего предмета.

– И вы захотели узнать обо мне побольше? – спросил я. – Сэр Артур, я же открытая книга.

– Именно. Я помнил по нашим беседам во время войны, что вы порядочный молодой человек. Да и Кингсли был о вас высокого мнения, мой сын часто говорил о вас, – Он помедлил, взглянул на что-то на столе, а затем продолжил: – Из того, что вы пишете теперь, я заключаю, что вы умны, – говоря, он загибал пальцы на руке, подсчитывая свои наблюдения, – а из того, чего вы не пишете, я понимаю, что вам знакомо чувство меры. – Он снова замолчал, отпивая из стакана.

– В своем положении я пытаюсь быть деликатным.

Я не понимал, что за дело предлагает мне хозяин дома и почему оно должно потребовать от меня и ума, и чувства меры. К тому же я до сих пор не определил, насколько я ценю честь работать с этим человеком. Мне что, придется отправиться на спиритический сеанс? Или бегать за феями по саду с фотоаппаратом на изготовку?

– Мне пришлось обратиться в Нью-Йорк, чтобы убедиться, что вы обладаете всеми необходимыми навыками. Ваше сотрудничество с британской секретной службой доказало это, но я должен был убедиться, способны ли вы проводить… особые расследования.

– Люди склонны предполагать, что офицер разведки никогда не уходит в отставку. Они любят романтические истории, но уверяю вас, вы напрасно тратились на телеграммы, – сказал я. – Я всего лишь репортер.

Это было не совсем правдой. Со времен войны мне случалось выполнять кое-какую секретную работу для американского правительства, но ничего особенного – я по большей части передавал информацию, которая, с моей точки зрения, представляла интерес для посольства.

– Например, я выяснил, что большую часть прошлого лета вы провели в Германии, участвуя в финальной стадии переговоров по заключению мира. Это подтверждают в Ассошиэйтед Пресс. – Он смотрел мне прямо в глаза. – Вы этого не отрицаете?

– Все думают, что американец, оставшийся здесь после войны, непременно шпионит в пользу американского правительства, но это скорее из области художественной литературы. Я всего лишь репортер и ищу новостей. – Не в первый раз мне приходилось делать подобные заявления. Из-за своего специфического прошлого я часто становился объектом пересудов: почему я все еще в Европе? – А прошлым летом меня послали в Германию лишь потому, что я хорошо говорю по-немецки Так вам нужен следователь? – спросил я.

Он посмотрел на меня и кивнул:

– Совершенно верно. Мне нужен хороший сыщик кроме того, такой, который после окончания дела согласится о нем забыть. – Он понизил голос, словно мы не одни в комнате. На минуту мне показалось, что он теряется, продолжать ему или нет.

– Как я понимаю, это дело личное? – Я тоже понизил голос, хоть и не мог понять, почему мы говорим шепотом.

– Личное, профессиональное и к тому же строго конфиденциальное. Более того, оно чертовски необычно. Вот, прочитайте, пожалуйста! – Он обернулся к столу и взял сложенный лист бумаги. – Вы не поверите, – добавил он.

Не успел я взять у него листок, как в библиотеку из соседней комнаты вошла элегантная женщина средних лет в чудесно скроенном вечернем платье. Конан Дойл тут же отдернул руку с листком, а она заговорила:

– Право же, Артур, у нас гости. Вы не можете похищать молодого человека после того, как столь многие молодые леди видели, что он прибыл. – Она подошла ко мне и протянула руку. – Полагаю, Артур нас не представил.

Я поднялся и взял ее руку.

Конан Дойл поднялся и сказал, пока мы с его женой обменивались рукопожатием:

– Дорогая, познакомься, это Чарльз Бейкер, американский журналист. Я познакомился с ним во Франции. Он был другом Кингсли. Сейчас он работает здесь в Ассошиэйтед Пресс. – Он повернулся ко мне. – Леди Джин Конан Дойл – моя лучшая половина, Чарльз. – Говоря это, он уронил сложенный листочек в ящик стола, кивком делая мне знак, что об этом мы поговорим позднее. – Боюсь, что Джин права, мой мальчик, – добавил он. – В конце концов, вас пригласили на праздник, а не на разговоры со мной.

Леди Джин посмотрела на меня с улыбкой:

– Вы всех здесь знаете, Чарльз?

– Я заметил кое-кого из друзей. Я присоединюсь к ним. Не хотел бы вас задерживать.

Мы покинули библиотеку. Когда мы закрывали за собой дверь, Конан Дойл наклонился ко мне:

– Пожалуйста, Чарльз. Это очень важно. Не могли бы вы присоединиться ко мне в библиотеке через пару часов?

Я кивнул, а он повернулся к жене, и оба они смешались с гостями. Меня оставили в одиночестве. Побеседовав с несколькими знакомыми, я наткнулся на Фредерика Уоллеса и его жену Адриану. Она была в узком черном платье, тотчас же привлекшем мое внимание. Слева на платье был высокий разрез. Адриана стояла, выставив ногу так, что почти можно было разглядеть кружевной верх ее шелкового чулка. Весьма возбуждающее зрелище.

Меня представили Адриане за несколько недель до этого вечера, и мы успели стать друзьями. Кстати, только два дня назад мы с ней вместе обедали. Мне было известно о ней сравнительно мало, и я решил разузнать побольше. Ей было двадцать девять, но выглядела она моложе. Можно было бы дать и двадцать, если бы не некоторая серьезность в выражении ее лица. Я также знал, что выдающемуся мужу Адрианы, с которым они женаты уже три года, пятьдесят четыре. Он, кстати, тоже выглядел моложе своих лет.

Муж Адрианы носил смокинг словно военную форму. Несмотря на легкую хромоту, он выглядел все тем же морским офицером, каким был прежде. Седина лишь слегка тронула его густую шевелюру и пышные усы. Уоллес происходил из очень хорошей семьи, был видным членом парламента и успешным адвокатом.

Я и не знал, что Конан Дойл их тоже пригласил. Когда Фредди присоединился к другим юристам в углу гостиной, мы с Адрианой отыскали пару мягких кресел у камина и устроились в них.

– Итак, сегодня я поднялся еще на одну ступеньку социальной лестницы, существующей в Лондоне для американцев, – с усмешкой сказал я. Я испытывал потребность слегка позлословить и чувствовал, что безнаказанно смогу это сделать в обществе Адрианы.

– Как вы можете быть в этом уверены, Чарли? – Она взглянула на мое лицо, принявшее чопорное выражение, и с любопытством спросила: – Вы серьезно так думаете?

– Абсолютно серьезно. – Я откинулся назад в кресле и пригубил вино, но более всего я упивался красотой момента: своим присутствием на приеме у сэра Артура, не говоря уже о возможности любоваться Адрианой Уоллес.

– Вы и вправду полагаете, что в Лондоне существует некая социальная лестница, существующая специально для американцев, и вы можете себя на ней разместить? – спросила она с улыбкой.

– Шесть с половиной. – Я улыбнулся в ответ и поднял бокал, ожидая неизбежного вопроса.

– Из скольки?

– Из десяти, – объяснил я. – Американский студент, учащийся тут, получает один балл. Американский посол – десять.

– А у вас шесть с половиной? – спросила она.

– Да! – с готовностью откликнулся я. – И я близок к тому, чтобы переместиться по крайней мере на твердую семерку.

– Поразительно, Чарльз. И в чем выражается это перемещение, позвольте узнать?

– В данном случае, моя дорогая, в приглашении. Я вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт и протянул его молодой светской львице. Кто, как не она, мог оценить важность его содержания.

Она достала и раскрыла приглашение, кивнув в знак одобрения.

– Сэр Артур Конан Дойл… Лондонский дом… Вечером в пятницу. О! А еще и постскриптум. «Это очень важно… несколько минут наедине… Чарльз, прошу вас, приходите». – Она подняла на меня взгляд, словно действительно поразилась. – Обращается к вам «Чарльз». Вы уверены, что подниметесь только до семи, Чарли? Неужели такое стоит всего лишь полбалла?

– Не люблю тешить себя несбыточными надеждами. – Я расплылся в самодовольной улыбке.

Я подумал вдруг, что неплохо бы регулярно проводить подобные подсчеты. Мое относительно высокое положение здесь стало результатом долгого пути, я приложил для этого массу усилий. Если большинство англичан в течение всего нескольких секунд и могли признать во мне американца, то большинство американцев безоговорочно приняли бы меня за британца. Мой акцент почти пропал, а моя жестикуляция и манера держаться больше не выдавали типичного янки.

– Вы отдаете себе отчет в том, что это приглашение скорее всего было написано в самую последнюю минуту? – спросила она, явно подтрунивая надо мной; – Нас с Фредди пригласили на этот вечер за несколько недель. А ваше присутствие здесь выглядит… ну, несколько поспешным, что ли.

– А в вашем приглашении имеется приписка от руки? – спросил я, прикоснувшись к ней, чтобы подчеркнуть значимость своих слов.

– Нет. На этот раз вы меня обыграли, Чарльз. – Она взглянула на мою кисть, и я немедленно отдернул руку, в душе браня себя за дерзость.

– Я буду настаивать, чтобы вы признали важность этого всего, – сказал я. – Это не только приглашение в дом пэра Англии, но здесь присутствуют также мистер Фредерик Уоллес, член парламента, и его очаровательная жена. Это, без сомнения, гораздо более презентабельное общество, нежели то, в котором я оказываюсь обычно.

Я пытался не думать о, вероятнее всего, малоприятном разговоре, который ожидает меня в библиотеке. Именно ради него и было прислано мне приглашение, как я теперь понял. Возможно, я вовсе и не поднялся по общественной лестнице. Напротив, я могу оказаться в роли наемной рабочей силы, а приглашение – всего лишь повод для моего присутствия, и не более того.

Адриана Уоллес наклонилась ко мне.

– Что ж, Конан Дойл, конечно, сейчас отдалился от сливок общества, но тем не менее это впечатляет. Но сначала объясните мне, как Чарльз Бейкер добрался до отметки шесть с половиной, – сказала она. – С чего вы взяли, что не находитесь, скажем, на уровне четверки?

– Я так и думал, что вам захочется узнать, – сказал я, в свою очередь наклоняясь вперед, так что мы оказались совсем близко. Я почувствовал тепло ее лица. – Итак, первое: я родился здесь и моя мать была англичанкой. Думаю, это добавляет один балл к моему стартовому положению.

Она подняла бровь:

– И откуда вы его узнали?

– Оно составляет пять баллов, поскольку я взрослый человек с хорошей работой, а не студент или турист. Прибавьте еще один балл, поскольку я воевал за Британию, и не в составе американских вооруженных сил, – самоуверенно добавил я.

Я понизил голос, поскольку наши лица разделяло менее восьми дюймов. Меня радовало, что ни я, ни она не захотели отодвинуться. В этот момент меня гораздо больше, нежели мнение лондонского света, интересовала точка зрения Адрианы Уоллес, поднимаюсь я по социальной лестнице или нет.

– Итак, значит, у вас уже семь, – сказала она. Очевидно, ей казалось, что игра придумана для ее развлечения.

– Это до вычитания, – трезво объяснил я.

– А есть и вычитание? Вы меня разочаровываете, Чарли. Для леди всегда неприятно узнавать, что у ее друзей что-то вычли. – Адриана флиртовала на грани приличия.

Она указала на свой опустевший бокал; я быстро нашел взглядом слугу, который молча и торжественно наполнил его, а она откинулась в кресле и одобрительно посмотрела на меня. Я продолжил объяснения:

– Воспитан в Штатах, учился в государственном колледже, отец немец. Отнимите по половине балла за первые два пункта и целый – за отца. Я возвращаюсь к пяти.

– И как же вы вернете утраченные полтора балла? – спросила она, протягивая руку за бокалом. – Вы ведете учет, Чарли?

– Да, разумеется, – ответил я. – Один балл я получу за то, что пишу только приятное об Англии. И половину за то, что вращаюсь в хорошем обществе.

– Если бы о компании, с которой вы водитесь, было известно все, вы могли бы легко потерять два или три балла, – сказала она, подмигнув. – Кстати, вы невыносимы. Вы безупречно прочувствовали нашу систему. А у знатных людей на то, чтобы усвоить ее, уходит половина детства.

– Высокая похвала, миледи. А когда я думаю о собственной впустую растраченной юности…

– Вы что, гонялись за коровами среди кактусовых зарослей в Аризоне? Так как же вы поднялись до того, что получили персональное приглашение от сэра Артура?

– Уже само приглашение было неожиданностью, но я раньше встречался с ним – трижды. – Я помедлил, чтобы подогреть ее любопытство, и отпил вина. Я ясно почувствовал, как туфелька Адрианы коснулась моей ноги и задержалась там. – Кстати, – спросил я, – его зовут Конан? Кингсли Дойл раньше всегда использовал его второе имя.

– Это не второе имя, Чарльз. У него двойная фамилия, Конан Дойл, только и всего. Две достойные фамилии, – объяснила она. – Значит, вы хотите, чтобы я поверила, что американец вроде вас, с какими-то шестью с половиной баллами, трижды встречался с Артуром Конан Дойлом?

Я кивнул и поднял три пальца:

– Первая встреча состоялась в тысяча девятьсот шестнадцатом году в полевом госпитале в Армантье. Сэр Артур находился там в качестве пресс-атташе при штабе и к тому времени уже успел вместе со своим братом Иннесом побывать на фронте во Фландрии. Помимо того что я был пациентом этого передвижного госпиталя, я дружил с его сыном Кингсли. – Говоря это, я загнул один палец.

– Должно быть, вы произвели исключительно хорошее впечатление, раз вас пригласили на нынешнее собрание спустя столько лет, – сказала Адриана. Может, мне только показалось, но в ее тоне было что-то слегка соблазняющее.

– Я и вправду произвел хорошее впечатление, но совершенно случайно. Я задал сэру Артуру вопрос по поводу его статьи «Великобритания и грядущая война» – о его предположении, что исключительно большое значение приобретут подводные лодки. Выяснилось, что я поступил совершенно правильно. Видите ли, обычно с ним заговаривают о Шерлоке Холмсе, а он прямо-таки ненавидит разговоры об этом. Мне же просто повезло. Я тоже собирался спросить об одном его детективном рассказе, да только не успел.

Вы сказали, что встречались с ним трижды, – подсказала она, вытянув руку и коснувшись двух пальцев, которые я еще не загнул.

– После смерти Кингсли мы мельком встречались с сэром Артуром в начале октября восемнадцатого года в траншее на линии Гинденбурга, после того как генерал Хейг прорвал левый фланг немцев. Дойл – видимо, я должен называть его Конан Дойл – находился на участке фронта, где стояли австралийцы, в качестве гостя, а я приехал, чтобы допрашивать пленных немцев…

– Допрашивать, Чарльз? – прервала меня Адриана. – Что вы имеете в виду? И как же допрашивают пленных? – В ее голосе звучало неодобрение. Без сомнения, она уже представляла себе сцены избиений и пыток.

– Я говорил с ними по-немецки – предлагал обсудить их положение. Я пытался собрать информацию о составе и расположении их частей, беседуя с ними, даже порой делясь информацией о наших войсках. Со временем мне удавалось многое узнать.

– А, извините, что перебила вас. Вы начали рассказывать о второй встрече с Артуром.

– Да. В тот второй раз, когда я с ним встретился, дела на фронте ухудшились, нас слегка прижали. И вот он сидел в окопе менее чем в двадцати футах от меня. Он меня узнал, и мы поговорили. Он пригласил меня навестить его когда-нибудь после того, как окончится весь этот кошмар! – Я загнул второй палец, и поднятым к потолку оставался только указательный.

Молодая миссис Уоллес улыбнулась и покачала головой в знак неодобрения:

– И вы навестили его? Чарли, такие приглашения не следует принимать всерьез. Ох уж эти американцы! Во что превратился бы мир, если бы каждый случайный знакомый являлся к вам домой всякий раз, когда вы проявляли вежливость и приглашали его заглянуть?

– Я прекрасно знал об этом! – сказал я, защищаясь, и загнул указательный палец. – Но однажды летом девятнадцатого года я застрял в Крауборо неподалеку от его летнего дома и воспользовался возможностью наведаться в Уиндлшем. Я просто хотел выразить свои соболезнования по поводу смерти Кингсли.

Улыбка исчезла с лица Адрианы.

– Это был такой удар! Когда Кингсли отправили домой, все здесь молились о его выздоровлении, но, говорят, с самого начала надежды не было. – Ее голос зазвучал глуше и слабее – эту печаль я замечал в ней всякий раз, как упоминали войну.

Я впервые услышал о том, что они с Кингсли были знакомы, и захотел узнать подробности. Мы с ним были близкими друзьями, но я не видел его с битвы при Сомме когда Кингсли ранили. Мне снова вспомнилось то, что я знал о той бойне. Потери Британии в первый же день составили шестьдесят тысяч. Двадцать одна тысяча погибла, почти все – в первый час сражения. Помню, для одной своей статьи я подсчитал, что три процента всех британцев, погибших в Первую мировую, пали именно в этот час на этом месте.

– Вы видели Кингсли после того, как… он вернулся домой? – спросил я.

– Нет, – тихо ответила она. – Меня тогда не было в Англии. Я была во Франции, в Вердене, все то время. Я была медсестрой-добровольцем, Чарльз.

Она замолчала, поглядывая на огонь. Я попытался вспомнить все, что знал о добровольных медицинских подразделениях. Если моя исследовательская память не подводила меня, с сорока тысяч в 1914 году к концу войны их численность возросла вдвое. Любая медсестра под Верденом должна была пережить невообразимую резню. Я провел большую часть войны на Мозеле, около Шарма, и много знал о Верденском фронте.

Она снова посмотрела на меня, словно сделав над собой усилие.

– Ну, продолжайте, – проговорила она. – Так вы отправились в Крауборо поговорить с Конан Дойлом о Кингсли.

– Во время нашей последней встречи во Франции ни один из нас не упомянул о смерти Кингсли. Я хотел выразить соболезнования, поэтому, когда представилась возможность, и нанес визит.

– И с тех пор вы не видели сэра Артура? – спросила она, силясь придать своему голосу бодрый тон.

– С того последнего визита я почти о нем не вспоминал. Ни в статьях, ни в беседах я не упоминал Конан Дойла, – сказал я.

– Неужели интервью с сэром Артуром не находка для репортера, Чарльз?

– Только не для меня. Единственный интерес, который выказывает к нему пресса, – это насмешки над его увлечением спиритизмом, а я не хочу в этом принимать участия.

– В насмешках или в спиритизме? – спросила она.

– Ни в том, ни в другом, – мягко ответил я.

– Должно быть, тяжело быть репортером, когда твой друг дает повод для критических статей. – Ее глаза внезапно расширились. – Но вы ведь не станете писать о друге в колонке новостей, Чарльз?

– Ну разве что о женщине, чей муж занимает видное положение, – поддразнил ее я. – Что до сэра Артура, то новости о нем не входят в сферу моих профессиональных интересов. Кроме того, какой бы сенсационной ни оказалась новость, он все равно останется для меня отцом Кингсли.

– А вы – другом Кингсли. Но все же многие журналисты теперь относятся к нему с пренебрежением, – сказала она. – Хотя должна признать, что он сам дает для этого повод. С тех самых пор, как он впутался в эту историю с феями, он, без сомнения, выставил себя на посмешище.

Она имела в виду его статью в «Стрэнд». Главной статьей рождественского номера за 1920 год (ровно год назад) стало его совершенно наивное сочинение о двух йоркширских девочках, которые умудрились сфотографировать фей в собственном саду. Статья была проиллюстрирована такими фотографиями, какие и ребенок бы всерьез не принял.

Тут к нам присоединился наш общий знакомый Гарри Карстерс, театральный критик из «Таймс».

– Итак, на какие спектакли стоит сходить в этом сезоне, Гарри? – спросил я, приглашая его присоединиться к разговору. Как только он уселся рядом, я вновь задумался над тем, что происходило в библиотеке.

– До весны смотреть нечего, Чарльз. А там я вам подскажу. Кстати, не собираетесь ли вы, случайно, в Париж в следующую пятницу? Вот там есть что посмотреть.

– Боюсь, мой французский не слишком хорош, – честно признался я. – Не услежу за диалогами.

– Это не пьеса, мой мальчик. Это балет. Хонеггеровский «Каток» дают в следующую пятницу, и у меня есть два билета на премьеру, а пойти я никак не смогу. Если у вас найдется спутник и вы сможете выбраться…

Он взглянул на Адриану, но та пропустила намек мимо ушей. Тогда он снова обернулся ко мне. Я улыбнулся:

– Не стоит, Гарри, но спасибо за предложение.

– А теперь, Чарльз, мне нужен ваш совет. Я кое-что хочу узнать об Италии. – Он понизил голос. – Мой отец собирается открыть там дело, и я боюсь, что он все потеряет в этих беспорядках. Скажите мне правду, Чарльз. Я знаю, что вы в Ассошиэйтед Пресс имеете доступ к информации.

– О каких беспорядках идет речь, Гарри? – спросил я.

Я слышал о волнениях, устроенных фашистами в Ми«, лане год назад, но, по-моему, все улеглось.

– Вы знаете о каких. Я говорю об этом типе Муссолини и его миланских фашистах. Чарльз, это какая-то дикость.

– Прошлым летом это действительно была дикость, – согласился я.

– Эти чернорубашечники опасны и сейчас. Если их количество возрастет, зарабатывать в Италии будет небезопасно. Вырывать зубы коммерсантам! Избивать на улицах владельцев магазинов! – Карстерс ждал от меня подтверждения, и его тон свидетельствовал о том, что он не шутит.

– К концу прошлого года все разрешилось, – сказал я чтобы его успокоить. – Я слышал от нашего корреспондента, что нынешняя платформа партии куда более взвешенна. Кроме того, на последних выборах фашисты получили только тридцать пять мест в палате депутатов. – Я успокаивающе похлопал Гарри по руке, довольный, что могу применить свои знания в области европейской политики и дать практический совет другу. – Думаю, вы можете забыть о Муссолини и его головорезах.

Где-то на середине моей короткой речи, обращенной к Гарри, Адриана, принося извинения, кивнула и сложила губы в нечто напоминающее воздушный поцелуй. Затем она присоединилась к своему мужу в группе неподалеку, облагородив ее своим присутствием. Карстерс пересел в кресло Адрианы, и мы около часа сплетничали на тему информационных агентств. Большую часть времени я не мог сосредоточиться на разговоре, но беседа от этого не пострадала. Мы оба просто убивали время и пили хозяйское вино. Наконец гости начали расходиться. Я встал и пожал руки нескольким. Я уже начинал чувствовать себя как человек, который упустил удачный момент, чтобы откланяться, когда ко мне подошла горничная и поспешно провела меня в библиотеку.

Глава 2

Строить предположения, не зная всех обстоятельств дела, – крупнейшая ошибка. Это может повлиять на дальнейший ход рассуждений.

Этюд в багровых тонах[3]

Ожидая, пока хозяин простится с гостями, я прошелся по библиотеке и снова принялся за фотографии, разбросанные почти на всей мебели в комнате. Некоторые из них были теми самыми безумными снимками из журнала «Стрэнд».

Уже несколько лет подряд Конан Дойл ставил себя в глупое положение подобными вещами. Так думали многие, и я в том числе. В 1921 году он посетил Австралию с серией лекций на тему спиритизма и написал об этом кучу статей, которые шли через телеграф Ассошиэйтед Пресс. Кстати, кое-где в этом путешествии его принимали весьма тепло. По крайней мере сообщения в австралийской прессе были весьма корректны.

Поскольку я знал его сына и поскольку сэр Артур был добр со мной во Франции, мне хотелось относиться к нему хорошо. Я был польщен тем, что он пригласил меня на прием и что ценит мои услуги. Но я был совершенно далек от спиритизма. Эта комната навеяла на меня неприятные воспоминания о неубедительных объяснениях и бессмысленных ритуалах. Я забеспокоился. При жизни родители уделяли мало внимания моему религиозному воспитанию. Затем мои приемные родители предприняли все, чтобы сделать из меня ревностного католика. Подозреваю, что на какое-то время я им и стал, но Великая война лишила меня даже остатков религиозного чувства. Хозяин дома вошел в библиотеку минут через пять после меня и, не говоря ни слова, прошел прямо к столу. Он вытащил из ящика обрывок бумаги, который опустил туда, когда нас прервала его жена. С мрачным и одновременно непроницаемым выражением лица он развернул газетный листок и молча протянул его мне. Я кивнул и начал читать записку: она была довольно небрежно нацарапана от руки коричневыми чернилами между строк большого объявления лондонской «Тайме» за прошлый понедельник. Сверху страницы стояла надпись «9 января 1922».

«Дорогой мой старый друг по Монтроузу,

мне срочно нужна ваша помощь, и взамен я предлагаю вам то, чего более не может предложить ни один человек на земле, – бесспорное доказательство общения с умершими. Вы-то понимаете, насколько это важно.

Следующая история раскроет вам, кто я.

В третьем альбоме вашего отца в клинике для душевнобольных Монтроуз внизу страницы была нарисована откинувшаяся назад обнаженная женщина. На обратной стороне был текст, рассердивший вас так, что вы вырвали страницу. Позже в моем кабинете вы выбросили и сам рисунок. При этом присутствовали только вы и я. Теперь, Артур, вы знаете, кто я такой.

Я представлю вам обещанные доказательства, но вначале вы должны использовать свое влияние, чтобы оказать мне услугу, и оказать ее быстро. В тюрьме Холлоуэй заключена женщина по имени Хелен Уикем, приговоренная к повешению. Вы должны добиться встречи с ней любого из трех перечисленных ниже лиц как можно скорее. Больше я ни о чем не прошу».

На этом записка заканчивалась. Я перевернул страницу и увидел на обратной стороне список из трех имен: Мэри Хопсон, Роберт Стэнтон и Лиза Анатоль. Напротив каждого имени был указан адрес.

Конан Дойл протянул руку, и я возвратил ему листок.

– Что вы об этом думаете? – спросил он с мрачным выражением, бросая страницу газеты на стол.

– Думаете, она написана кровью? – спросил я, имея в виду необычный цвет чернил.

– Возможно, но это не самое интересное. Что вы думаете о его обещании?

Этот вопрос вел в ту самую область, в которую я менее всего желал заходить, но мне не хотелось и возражать моему любезному другу. Все знали, что знаменитый романист сейчас посвящает практически все свое время пропаганде спиритизма. Я же не хотел, чтобы он начал рассуждать на тему «общения с умершими», и особенно не хотел, чтобы он спрашивал о моих взглядах на этот предмет.

– Вы знаете человека, написавшего это? – спросил я вместо ответа.

– Знал, и довольно хорошо. Это доктор Бернард Гассман. Он был старшим психиатром в клинике в Шотландии и лечил моего отца. – Он слегка отвернулся от меня со странно смущенным видом.

– И вы уверены, что записка от него?

– Описание альбома вполне точно. – Он помедлил. – Он упоминает о том, что я пришел в ярость из-за замечаний об отношении британского правительства к ирландцам, которые мой отец написал на обороте. Я вырвал нижнюю часть страницы, – продолжал он, не глядя на меня.

– Но другие люди могли видеть ее и раньше, – предупредил я.

– Отец написал это в то самое утро. Доктор Гассман повел меня в палату отца, пока тот совершал прогулку с другими пациентами. Гассман хотел показать мне рисунок женщины и обсудить его, но, прочитав слова на обороте, я оборвал его и скомкал страницу. Я взял обрывок с собой и выкинул его в мусорную корзину у него в кабинете.

– Но может, рисунок попался кому-то на глаза после этого? – спросил я с возросшим интересом.

– Кто бы его ни увидел, не придал бы этому значения: просто-напросто обрывок среди газет, – ответил он с нажимом, – Этот рисунок мог что-то значить только для отца, а отец умер в тысяча восемьсот девяносто третьем году. Я все хорошо помню, и я тщательно проверил альбом. Он все еще у меня. Отсутствующий фрагмент выглядит точь-в-точь как он описывает: страница оборвана снизу примерно на одну пятую.

– Признаюсь, что доказательства звучат весьма основательно, – согласился я. – Действительно, похоже, что письмо написано этим доктором. Когда вы видели Гассмана в последний раз? Та страница вырвана из «Таймс» за этот понедельник, – сказал я, указывая на записку, которую Конан Дойл положил на стол.

Он повернулся ко мне:

– Доктор Гассман умер несколько лет назад, Чарльз. Я знал, что он мертв, но, когда во вторник получил записку, еще раз проверил. Гассман умер здесь, в Лондоне, в тысяча девятьсот девятом году, здесь же и похоронен. Если бы он был жив, ему было бы сейчас почти девяносто. Я что, должен поверить, что мертвец написал эту записку?!

– Так кто же послал ее? – спросил я.

– Одно дело – кто послал ее, второе – кто доставил. Предваряя ваши расспросы, скажу: нет, ее доставил не дряхлый старик. Двое из моих слуг, выглянув в окна подвала, заметили, как ее принесли. Ее оставили у входа под молоточком. Одна служанка сказала, что ее принес мужчина, потому что видела мужские ботинки, а другая – что женщина, потому что видела черное платье.

От удивления я лишился дара речи. Конечно, прочитать записку от мертвеца – вещь невероятная, но я знал, что Конан Дойлу это невероятным не покажется. Тогда я высказал догадку:

– Сегодня пятница, тринадцатое число. В моей стране этот день считается опасным: неудачи и все такое. Может, это была тщательно подстроенная шутка?

Он медленно покачал головой в знак несогласия.

– Как я уже сказал, я получил ее не сегодня. На сегодня просто был назначен прием. Однако вы гораздо более суеверны, чем о вас говорят, мой мальчик, – сказал он со смешком.

– Нет, конечно нет, но ведь должны быть какие-то разумные объяснения. – Безусловно, я не был суеверным, но более всего я не хотел высказывать собственные взгляды на спиритизм, приметы, фей или… – Когда вы в последний раз видели Гассмана?

– В девяносто втором году, незадолго до смерти отца. В клинике в Шотландии. Гассман, очевидно, переехал в Лондон через несколько лет после этого. Он практиковал здесь в благотворительной больнице Мортона Грейвза в Западном Лондоне, если точнее, то в Ричмонде-на-Темзе. Там и умер.

– Вы ему симпатизировали? Доверяли? – спросил; я, поднимаясь с кресла, которое вдруг стало слишком тесным. Я сделал несколько шагов и повернулся к Конан Дойлу.

– Он был довольно толковым малым, а то, что я выяснил на этой неделе, доказывает, что коллеги его уважали. Мой друг-гипнотизер высокого мнения о его статьях, посвященных медицине. Но не могу сказать, что он мне нравился. В нем было высокомерие, иногда встречающееся в пожилых врачах. Он не считал своих пациентов за людей – или так мне казалось.

– Но доверяли ли вы ему лично? – Я не мог поверить, что обсуждаю письмо от покойного доктора, как будто такое вообще возможно.

– Да, я ему доверял. Видите ли, в нашей семье именно я нес ответственность за отца, после того как он был отправлен на лечение. Я подписывал счета на выплаты из трастового фонда, созданного моей старшей сестрой для ухода за отцом. Только я навещал его. Много лет подряд при каждом посещении отца я подолгу беседовал с Гассманом. Мне приходилось доверять ему, – Он поднялся и сунул руки в карманы, затем вытащил и нервно переступил с ноги на ногу. – Кстати, в восемьдесят девятом мы с ним вместе посетили профессора Мило де Мейера в Саутси. Вы слышали о нем?

– Пожалуй, нет.

– Он читал лекции о месмеризме для врачей. Демонстрация его техники гипноза, мягко выражаясь, не оправдала ожиданий. Я считал де Мейера скорее ярмарочным фокусником, а не врачом.

Я снова отошел от стола и повернулся к хозяину дома. Мне не хотелось обсуждать с ним проблемы месмеризма.

– А что же альбом? Кто еще видел его, кроме Гассмана?

– Думаю, никто. Я храню его в библиотеке в загородном доме, под замком. В клинике Монтроуз Гассман порой показывал мне альбомы, что забирал у отца. Доктор Гассман придерживался теории, что они могут пролить свет на его душевное состояние. Сам я никогда не показывал альбомы никому из родных. Мы не часто разговариваем об отце, и, уж конечно, не о последних годах его жизни.

– О таком не говорят, – откликнулся я, поскольку не придумал ничего лучше.

– Именно так. Из-за этого люди могут начать опасаться за самих себя. Наследственность и все такое.

– Но вы сохранили альбомы? – спросил я.

– Из сентиментальных побуждений. К тому же отец был талантливым художником. Даже опередил время. Знаете, он проектировал прекрасные здания для завода в Эдинбурге.

– И никто не мог знать о случившемся? Никто не присутствовал, когда вы вырвали страницу?

– Нет. Полагаю, Гассман мог описать кому-нибудь эту сцену, но самого рисунка не видел никто. Видите ли в этом-то и проблема. Вы знаете, над чем я сейчас работаю, – да все это, впрочем, знают. Это письмо может привести меня к настоящему открытию, если это не подделка.

Так вот в чем дело. Я понял, к чему он клонит: пытается вовлечь меня в какие-то спиритические расследования, которые не только отнимут у меня время, но и навредят моей репутации.

– Но ведь это, вполне вероятно, и есть подделка.

Я всматривался в лицо Конан Дойла. Доказательство истинности спиритизма стало для него чуть ли не профессиональным интересом. Он посвятил ему всего себя, при этом лучше, чем кто-либо другой, знал, насколько это вредит его репутации.

– Существует большая вероятность того, что это подделка, – согласился он. – Я уже пару раз подвергался унижению. – Он помедлил в ожидании ответа, но я промолчал. – Вот поэтому мне и нужны вы. Если вы займетесь этим делом, никто не догадается, что я обратил внимание на записку. В зависимости от того, что вы обнаружите, я решу, продолжать ли расследование. Мне не придется признавать, что я в этом участвую, до тех пор пока все не разрешится тем или иным образом. Я навел справки об этой женщине – ее повесят через неделю. В этом смысле речь действительно идет о жизни и смерти.

– Полагаете, у вас получится осуществить то, о чем просят в записке? – указал я на листок бумаги на столе. – Вы можете провести кого-либо в камеру смертников?

– Естественно, и, как намекает эта записка, это могут очень немногие. Для этого требуется человек с существенным влиянием.

Я обдумал его просьбу. Вероятнее всего, никто об этом не узнает, а я окажу услугу человеку, обладающему «существенным влиянием».

– Так вы хотите, чтобы на встречу со смертницей отправился вместо вас я?

– Я хочу, чтобы завтра вы приехали в Уиндлшем. Я покажу вам альбом и расскажу, что уже успел узнать. – Он положил мне руку на плечо. – Когда я наводил о вас справки, вас рекомендовали как совершеннейшего скептика в подобных вопросах. Но поверьте, в этом деле мне и нужен скептик, – добавил он с подчеркнутой искренностью.

Я был совершенно убежден, что спиритисты разделяются на две категории плутов и глупцов. Конан Дойла я отнес бы ко второй. Хуже того, я подумал, что, вероятно, душевная болезнь его отца постигла и сына. К тому же я никогда не занимался расследованиями подобного рода. Не по душе мне что-то соседство тюрем и виселиц.

– Безусловно, – сказал я. – Я приеду в Крауборо утренним поездом.

Не успели эти слова сорваться у меня с губ, как я уже недоумевал, как это произошло. И так же быстро понял, 'что никаким способом не мог бы отклонить просьбу Конан Дойла.

Мы снова пожали друг другу руки, он сказал, что заберет меня завтра на станции, поскольку собирается выехать в Уиндлшем на автомобиле рано утром. Когда я покинул библиотеку, в гостиной не было никого, кроме двоих слуг, наводивших порядок. Я вышел на улицу; замаячила перспектива бодрящей прогулки длиной примерно в милю. Я оставил машину дома и приехал на такси, надеясь, что меня кто-нибудь подвезет. Теперь для этого было уже поздно.

Однако все вышло иначе: не успел я пройти и ста футов, как услышал сзади шум подъезжающей машины. Когда она медленно проезжала мимо меня, я обернулся и увидел, кто сидел за рулем.

Глава 3

Женщины по природе скрытны и сами хранят свои секреты.

Скандал в Богемии[4]

– Вы замерзнете, мистер Бейкер, – произнес голос из машины.

Я немедленно узнал Брайана Донливи, клерка, работавшего в Уайтхолле, и моего хорошего друга, который тоже был на приеме.

Я нагнулся и, заглянув в машину, увидел, что с ним был Том Куртленд. На приеме я немного с ними пообщался. Мы регулярно встречались, чтобы пропустить пинту в «Улане», ночном пабе возле моего дома в Пимлико. Для моей работы требовалось иметь друзей среди нужных государственных служащих, но эти двое были моими друзьями еще с войны, выжившими. Их я никогда не использовал для выуживания информации. В результате я часто получал ее, хоть они прекрасно знали, что я американец.

Я не мог понять, почему они все еще здесь, ведь прием закончился уже давно. Не успел я задать вопрос, как Брайан предложил заехать в «Улан». Поскольку он был на машине, а паб находился всего в нескольких сотнях футов от моего жилья, я с радостью согласился.

«Улан» располагался в современном здании, но оформлен был так, чтобы напоминать о раннем Возрождении. Кружевной накрахмаленный воротничок выглядел бы вполне уместно в зале, где стены обиты темными панелями. На них даже висели некоторые подлинные образцы оружия вперемежку с портретами, казавшимися скорее голландскими, нежели английскими. В этот поздний час заведение было почти пустым, и мои друзья без труда отыскали столик. Было ясно, что они хотят поговорить со мной конфиденциально, и, пока официантка не отошла, мы обменивались самыми банальными фразами.

Наконец Брайан Донливи с хитроватым выражением лица объявил:

– Должен сообщить, что на этой неделе вовсю склонялось твое имя, Чарльз.

– Склонялось? – повторил я с усмешкой.

Донливи был известным шутником, и я чувствовал, что меня собираются разыграть.

– Да, именно склонялось, – подтвердил Том.

– То есть не «превозносилось» и не «упоминалось», – пошутил я в ответ. Однако я занервничал. Я бы не хотел, чтобы мое имя слишком уж часто всплывало в тех кругах, где они вращаются.

– Нет, – сказал Донливи. – «Склонялось» – вот что я сказал, и сказал всерьез.

– Склонялось на все лады, – откликнулся Куртленд. Затем оба стали смеяться.

Это настораживало, но я не позволил себе выказать беспокойство. Мне пришлось позволить им шутить дальше.

– Итак, что же новое вы услышали обо мне? – спросил я. – Я немецкий шпион или все же американский?

Брайан Донливи прекратил смеяться и понизил голос.

– На самом деле все гораздо неприятнее, Чарльз. Нечто гораздо более личное…

– Ходят слухи, что у тебя кое-что с женщиной, гораздо превосходящей тебя по положению, старик, – вмешался Куртленд.

Он улыбался, но глаза его были серьезны. Куртленд был благоразумным молодым человеком с хорошим положением. Если уж он обеспокоился, я ни в коем случае не должен отнестись к этому легкомысленно.

Если люди заметили мое излишнее внимание к Адриане Уоллес и сплетничают, это чревато большими неприятностями.

– Слухи? – переспросил я. – То есть об этом действительно говорят?

Донливи махнул своим пивом в мою сторону:

– Некоторые утверждают, что некую миссис У., под каковой я разумею персону, состоящую в браке с джентльменом, чья фамилия начинается на букву «У», слишком уж часто встречают в обществе некоего американского репортера И когда это говорят, Чарльз, то приподнимают брови.

– Когда это склоняют, – со смешком вставил Том Куртленд и взглянул на меня в ожидании реакции.

Я надеялся, что никак не реагировал, но не мог поклясться, что не покраснел.

– Я догадываюсь, что именно я и есть этот американский репортер, но какая же из многих женщин, с которыми я встречаюсь и беседую, является таинственной миссис У.? – Мой голос зазвучал выше на октаву.

На мгновение мои друзья переглянулись со смущенным видом. Мое мнимое неведение не обмануло их ни на минуту.

– Ладно, хватит глупостей. Нехорошо с нашей стороны смеяться над тобой, Чарльз. Это была неудачная шутка, – сказал Куртленд.

От этого ситуация стала еще хуже. Я понял, что он подумал, что смутил меня, заговорив о том, что я хотел бы скрыть.

– Конечно. Прости, приятель, – подхватил Донливи, откидываясь на спинку стула.

Я поприветствовал их своим стаканом, выказав воодушевление, которого на деле не испытывал.

– Считайте, что я вас простил. – Я немного помолчал и заметил: – Но все же не годится вводить людей в заблуждение. Мне стоит более открыто заявлять о своем профессиональном интересе, когда я беру интервью у замужней женщины с положением, не так ли? – Я полагал, что вновь овладел голосом.

Том и Брайан обменялись быстрыми взглядами.

– Да, сегодня на приеме ты не облегчил свое положение, приятель, – сказал Куртленд. – Ты был даже чересчур общителен.

Лицо Донливи заметно посерьезнело.

– Совершенно верно, Чарльз, совершенно верно, – согласился он. Потом прибавил: – Слушай, пока еще не говорят ничего действительно неприятного. Просто ребячество: выдумки из зависти, обычные сплетни, Чарльз, нет ничего хуже скучающих бюрократов.

– Том, ты думаешь, что эти разговоры воспринимаются всерьез? Брайан? – спросил я тихо. – Последнее, чего бы мне хотелось, – это доставить неприятности другу.

Я чувствовал себя виноватым в том, что флиртовал с Адрианой Уоллес, и еще более виноватым за все те фантазии, которым предавался в ее отношении в последнее время.

– Все успокоится. Пару раз мы за тебя вступились. Сомневаюсь, что об этом еще будут говорить, – ответил Донливи, но почему-то я ему не поверил.

Куртленд потрепал меня по рукаву:

– Чарльз, все успокоится. Речь идет о карьере многих людей. – Он помолчал и сказал: – И твоей тоже.

Я кивнул с видом, который, как я надеялся, выразил благодарность, а не унижение. После еще одной порции крепкого и чипсов эта тема отошла на задний план. Однако я все еще корил себя за собственную глупость. Как можно быть таким беспечным? Мне казалось, я успешно скрываю то, насколько меня тянет к Адриане, даже от себя самого, не говоря уже о других. Очевидно, мне это не удалось. До такой яркой и популярной женщины, как Адриана, конечно же, тоже дойдут подобные слухи. Она возненавидит меня за то, что я сделал ее предметом разговоров «завистливых и скучающих сплетников».

Наконец я расстался с друзьями и отправился домой. Я отклонил их предложение подвезти меня, сказав, что идти очень недолго. На самом деле я надеялся что ночной воздух взбодрит меня.

Я прибыл в «Капитан», отель, где остановился, вскоре после полуночи. Во время прогулки я пытался придумать, как бы мне под благовидным предлогом уклониться от этого дела с Конан Дойлом. Когда я дошел до отеля, некоторые весьма благовидные предлоги уже начали приходить мне на ум. Через час я бы довел все до совершенства, если бы меня оставили в покое и дали подумать, но, уже зайдя в холл, я понял, что мне не суждено остаться одному.

До того как я увидел ее, я узнал аромат духов, потому что на приеме постоянно его чувствовал. Запах привел меня прямо к ней. Адриана Уоллес читала старый номер «Стрэнда» в удобном кресле справа от входной двери. На плечи была накинута шуба, у ног стоял небольшой саквояж.

– Вы раньше, чем я предполагала, Чарльз, – сказала она.

– Вы присутственнее, чем я предполагал.

– А что, в Аризоне говорят «присутственнее»? – спросила она, поднимаясь, так что ее лицо оказалось на одном уровне с моим.

Я подошел и поприветствовал ее легким, допустимым в обществе поцелуем в щеку.

– Где Фредди, Адриана? – спросил я, оглядывая холл. Я не обнаружил ее мужа., но, к своему великому облегчению, не обнаружил и никого другого. Тогда я прошептал: – Нет, в Аризоне говорят: «Где, черт побери, ваш муж, мэм?»

– О… – Она встала, скинула шубу и уложила ее на кресле. – Что ж, тамошним жителям не хватает утонченности. Мы здесь так никогда не говорим. – Она повернулась ко мне спиной и, поднимая саквояж, указала рукой в сторону лифта. – Фредди незаметно ускользнул из города, чтобы провести остаток уик-энда с другом. Он был бы признателен, если бы до утра понедельника я не попадалась ему на глаза. Могла бы, как обычно, остаться дома – быть может, так и надо было сделать, – но и здесь я могу прекрасно не попадаться ему на глаза. – В ее голосе безошибочно различался гнев.

– О, не думаю, что это возможно, миссис Уоллес, – сказал я шепотом. – Это не то место, где вам стоит рисковать проводить уик-энд, как бы вы ни были сердиты. Пимлико не так уж «не на глазах».

– Возьмите мою шубку, Чарльз, и давайте уйдем из этого «слишком публичного» холла, раз так.

– Право же, Адриана, – сказал я, поднимая ее меха, – я напою вас кофе, но затем вам придется уйти. Вы не можете позволить себе сплетен, которые из-за этого начнутся.

– Вы полагаете, что я пьяна, Чарльз? – резко спросила Адриана, и внезапно я осознал, что она совершенно трезва.

Мы быстро прошли к лифту, стоявшему на первом этаже. Я почувствовал облегчение оттого, что мы хотя бы быстро скроемся с глаз любого, кто может войти.

– А как же Фредди? – спросил я. – Что бы он сказал, если бы узнал, где вы были в его отсутствие? Кстати, куда он отправился в такой час?

– Он с Родни, и они захватили с собой работу. Официально это рабочая поездка в охотничий домик Фредди. Фредди знает, что делает, – он уже не мальчик. Он никогда не даст ни малейшего повода для скандала.

Ее ответ показался мне странным, поскольку ситуация грозила скандалом вовсе не Фредди. И он, безусловно, не объяснял, почему Адриана находится здесь, но у меня слишком много всего было на уме, чтобы размышлять о происходящем. В считанные секунды мне удалось доставить ее до моего номера и войти, никого не встретив. Я уже усвоил, что Адриана Уоллес любит представляться современной и независимой, но это переходило всякие границы. Ни одна женщина, хоть немного дорожащая репутацией, не могла так себя вести: навещать мужчину в его жилище, особенно посреди ночи.

Когда мы оказались у меня в комнате, я подумал, что, возможно, Адриана пожалеет о том, что сняла свои меха. Пока меня не было, газ отключали, и стало холодно. Я накинул на Адриану ее меха и препроводил к моему любимому креслу.

– Завтра утром мне надо отправиться в Восточный Сассекс, – сказал я, она же свернулась клубочком и пристроила голову на мягком подлокотнике.

Она вела себя очень непринужденно, словно прекрасно знала и это кресло, и мой номер, что, разумеется, было невозможно. Насколько я знал, она никогда не бывала в моем отеле и уж тем более в моих комнатах. Но, глядя на нее сейчас, можно было бы поверить в противоположное.

– Или мы можем отправиться в Восточный Сассекс вместе и не попадаться на глаза там, – откликнулась она на мое утверждение.

– Вы не можете поехать со мной! – почти выкрикнул я.

Я подумал о недавнем разговоре с Куртлендом и Донливи. Что бы они сказали о моей репутации, если бы видели меня теперь? Это все казалось в высшей степени несправедливым, поскольку у нас с Адрианой не было романа и я не пользовался теми благами, которые мог бы получить взамен испорченной репутации.

– Полагаю, мы могли бы отправиться одним поездом, – продолжала она, словно не слыша меня. – Но нельзя, чтобы нас видели вместе, по крайней мере близ Лондона. А вы собираетесь к Конан Дойлу? – Адриана поглубже уселась в кресло. – Крауборо ведь в Восточном Сассексе?

– Не знаю, могу ли говорить, куда я собираюсь, и вы, конечно, не поедете со мной, – сказал я со всей возможной суровостью.

Я не мог понять, дразнит ли она меня, но не мог позволить себе шутить с ней, если она была серьезна. Провести уик-энд с замужней женщиной, особенно с женой члена парламента, – что может быть неосторожнее?

– Не знаю, могу ли я вот так находиться в вашем номере, – резонно возразила она. – Но тем не менее я здесь. Так это что, тайная правительственная встреча?

Она явно не собиралась относиться к нашему разговору серьезно. Что бы ни было у нее на уме, она намеревалась контролировать ситуацию.

– Я уезжаю, чтобы кое с кем повидаться, вот и все. Хотите выпить?

Я тотчас же пожалел, что задал этот традиционный вопрос. Если она не пьяна – а она пока не была пьяна, – я решительно не желал помогать ей в этом.

– Я приготовлю напитки, пока вы переоденетесь во что-нибудь более удобное, – сказала она, выбравшись из кресла и направляясь к подносу с бренди. Проходя мимо меня, она провела пальцем по моей груди.

– Я не собираюсь переодеваться ни во что более удобное! Мне и так хорошо, – сказал я.

– Удивительно, что вы не замерзли! – крикнула она из другого конца комнаты.

К тому времени, как она вернулась с бокалами, я прибавил газу. В комнате было определенно прохладно и я подумал, не надеть ли мне халат вместо куртки, но не знал, как это воспримет Адриана.

Она словно читала мои мысли:

– Здесь холодно, Чарльз. Накиньте что-нибудь. У вас есть халат? А что вы держите для гостей? У вас, случайно, нет двух халатов? Я не могу спать в пальто и не собираюсь ложиться в этом платье в холодную кровать. Оно обошлось мне в десять фунтов и совсем еще новое.

Мне пришло в голову, что за эти деньги я мог бы несколько раз сводить ее в приличный ресторан. Подобные странные аналогии часто приходят мне на ум. Это оттого, что по роду занятий мне приходилось все пересчитывать в разных валютах. Я приобрел привычку переводить деньги в обеды, буханки хлеба или банки с консервами. Таким образом деньги становились для меня чем-то реальным. За это платье можно было бы купить более тысячи буханок первосортного хлеба.

– Вам не понадобится халат, Адриана, и не понадобится ложиться в кровать. Во-первых, у меня нет комнаты для гостей и…

Казалось, она не слушает, цедя бренди и глядя в пространство. Что она видела в этой странной дали, я не мог понять.

Я вернулся к горелке в камине и прибавил газ на самую большую мощность.

– А у вас не найдется теплой пижамы? – спросила она. – Наверняка есть.

Я вспомнил, что на Рождество мне как раз подарили пижаму, которую я еще ни разу не надевал.

– Да, и вполне приличная.

– Вы хотите, чтобы я надела пижаму или халат? Решайте быстрее, Чарльз. Я хочу снять это платье.

Стало ясно, что Адриана не имела ни малейшего намерения удаляться в ночь. Мне оставалось только смириться и подумать, как устроить все наилучшим образом. Более того, мне надо было придумать, как ей выбраться отсюда завтра, чтобы наши имена снова не стали «склоняться». Признаюсь, что мне предстояло решить, смогу ли я заняться с ней любовью. Я даже тешил себя мечтами, что она оказалась здесь именно ради этого. Я вытащил из ящика новую пижаму и протянул ей.

– Адриана, я пойду переоденусь. Вы можете надеть это, – сказал я с ноткой смирения. – Туалетная комната за кухней, вы могли заметить. Можете переодеться там.

Она встала, уронила меха на кресло и повернулась ко мне спиной:

– Там сверху три пуговицы, Чарльз. Будьте так добры…

– А вы сами не можете?…

– Нет, не могу, Чарли. Их трудно достать. Мне помогают одеваться, но здесь нет никого, кроме вас. Надо, ко нечто, изобрести что-нибудь получше пуговиц на спине, вы не думаете? Пожалуйста, окажите мне услугу, Чарльз.

Я удовлетворил ее просьбу и расстегнул три пуговицы. Похоже, в плечи платья была вшита пружина, потому что, как только я расстегнул его, она сбросила его одним движением и сжала рукой у груди. На ней была сорочка, но я не представлял, как она смягчит испытание, которое мне предстояло. «Американский журналист уличен в прелюбодеянии». Я был уверен, что скоро буду читать подобные заголовки. Или еще хуже: «Американец обнаружен в луже крови. Подозревается член парламента».

– Чуть позже я хочу услышать, что вы намереваетесь делать в Восточном Сассексе, – сказала она, подхватив пижаму и направляясь в туалетную.

– Я не собираюсь рассказывать вам, что собираюсь делать в Крауборо. Вы на машине? – спросил я, когда она вышла из комнаты. – Можете уехать завтра домой?

Ответа не последовало.

Я пошел в спальню, переоделся в пижаму и халат и вернулся через несколько минут.

Она стояла прямо у газовой колонки, дрожа в моей новой пижаме.

– Я знаю, что вы не собираетесь мне ничего говорить, Чарльз. Но позвольте мне кое-что вам сказать.

– Что такое? – спросил я, отодвигая ее, чтобы самому встать поближе к теплу.

К моему удивлению, она положила руку мне на плечо, повернула мое лицо к себе и посмотрела прямо мне в глаза.

– Конан Дойл не дурак, что бы о нем ни говорили. Это первое. И второе: у него достаточно влияния, чтобы с ним считались в определенных правительственных кругах. Он легко смог бы разрушить вашу карьеру, вот так. – Она щелкнула пальцами. – Поэтому даже не помышляйте ни о каких разоблачениях в отношении его. Я говорю серьезно. – В ее тоне звучали типичные нотки старшей медицинской сестры. Она вполне соответствовала роли, и наш предыдущий разговор раскрыл мне, где она этому научилась.

– Обещаю, что не буду его недооценивать, – сказал я.

– Уж будьте любезны. Фредди присутствовал на его дебатах с Джозефом Маккейбом прошлым мартом в Куинс-Холл. А вы их не слышали?

– Вы шутите? Билетов не было даже у перекупщиков.

– Так вот, Артур был великолепен, говорит Фредди. Спиритисты продемонстрировали свою силу. Фредди говорит, что не хотел бы дискутировать с ним, а Фредди не последний человек в том, что касается дебатов.

– Знаю, – сказал я. – А я, в свою очередь, не хотел бы обсуждать с ним ваше нынешнее местонахождение. Так что же происходит, миссис Уоллес? Раз уж вы решили прийти сюда, я не стану притворяться, что меня это не радует. – Я по-братски обнял ее за плечи и развернул обратно к огню. – Однако что же все-таки происходит?

– Я не хочу сейчас об этом говорить. Возможно, завтра. Я расскажу вам обо всем в Крауборо, когда мы сядем в поезд, – сказала она, прислоняясь ко мне. – А сегодня просто найдите мне местечко, где я могла бы поспать. – Она опустила взгляд и понизила голос: – Любое, только не дома в одиночестве. – После паузы она добавила: – Будьте джентльменом, Чарли. Ложитесь в кресле, а мне уступите кровать.

Я смирился с двумя обстоятельствами: во-первых, она проведет ночь в моем номере, соглашусь я на это или нет; во-вторых, она не отстанет от меня, когда я поеду в Крауборо.

– Итак, тогда поезд, – сказал я. – Да поможет нам Бог, когда это станет известным.

Она помолчала с полминуты.

– Если подумать, то лучше поехать на разных поездах. Я выеду позже и встречусь с вами в маленьком пабе в гостинице напротив станции, если я правильно помню, около пяти часов. – Потом она прибавила: – Давайте остановимся там?

Я не знал, как ответить.

– Заказать два номера? – спросил я, рассудив, что, раз уж она пришла ко мне домой и надела мою пижаму, я могу позволить себе один дерзкий вопрос.

– Да, два номера, Чарли, хоть это и не имеет значения. Если нас застанут в одном отеле за городом в январе, это все равно что застать нас в одной постели. – Она повернулась ко мне и мягко проговорила – Все в порядке, Чарли. В это время года там никого нет – во всяком случае никого, кто сам бы хотел быть замеченным. Мы будем ходить опустив голову, закажем два номера, и я обо всем расскажу вам завтра вечером. Мне нужен друг – такой, который не связан с моей семьей или делами Фредди. Мне нужен свежий воздух.

С этими словами она прошла ко мне в спальню и закрыла дверь.

Глава 4

Поверьте мне, нет ничего более неестественного, чем банальность.

Установление личности[5]

Около одиннадцати утра в воскресенье я оглядел внушительную библиотеку в просторном загородном доме в Уиндлшеме и стал ждать, когда мой хозяин вернется с чаем. В доме не было заметно присутствия слуг, а Конан Дойл настоял на том, чтобы мы выпили по чашечке перед началом разговора. После поездки на поезде, а потом еще и на машине это проявление гостеприимства обрадовало меня. Библиотека не походила на лондонскую: ни следа беспорядка. Более того, казалось, что в этой библиотеке никто вообще не работает. Многие книги были в кожаных переплетах, и все они аккуратно располагались на прочных резных полках. Комната была меблирована с явным намеком на роскошь. Когда мы приехали, в камине приветливо горел огонь. Я предположил, что Конан Дойл сам развел его перед тем, как поехать в Крауборо и забрать меня.

На большом пустом столе покоился раскрытый альбом. Я подошел к нему и осмотрел не прикасаясь. Он был открыт на развороте, покрытом рисунками и карандашными записями. Нижняя часть правой страницы под номером двадцать пять была оторвана примерно на одну пятую. На этой же странице был большой рисунок коричневой хищной птицы в полете, выпустившей когти, словно готовой схватить жертву. От нее был оторван только небольшой кусок крыла. Я как раз переместил внимание на левую страницу, когда дверь открылась и вошел Конан Дойл с подносом.

– Итак, вы уже увидели рисунки?

– Я только начал рассматривать эти страницы. Это тот самый альбом, который упоминается в письме?

– Да, именно он. И та самая страница. Под птицей была изображена обнаженная женщина. Она наклонялась к левой странице и представляла собой почти зеркальное отражение одетой женщины наверху от птицы. Ее лицо напоминало лицо девушки по центру противоположной страницы: те же темные короткие волосы. Я вырвал страницу из-за слов, написанных на обороте. Взгляните, Чарльз.

Я перевернул оборванную страницу и увидел другие наброски и текст. Чернилами были нарисованы двое полицейских в форме, у каждого в одной руке был штык, а в другой – плачущий младенец. На заднем плане на колени опустилась женщина с встревоженным лицом и простертыми к небу руками. Там же находилась небольшая группа людей. Под рисунком по центру был заголовок «Выселения в Олпрерте». Под заголовком была ссылка на выпуск «Данди Эдвертайзер» от 18 апреля 1889 года. Я не успел разобрать слов.

– Кстати, наверху двадцатой страницы есть довольно похожее изображение Гассмана, – сказал Конан Дойл, склоняясь над заварочным чайником и наполняя его кипящей водой.

Я открыл эту страницу и увидел слегка гротескный портрет привлекательного мужчины с аккуратной небольшой бородой и слегка редеющими волосами.

Он продолжал:

– Одним из отклонений моего отца была бурная реакция на ирландский вопрос – ведь наш род происходит оттуда, хоть я и родился в Шотландии. Когда речь заходила об Ирландии, отец мог быть весьма резок. Его братья даже выходили из комнаты, стоило ему только коснуться этой темы. Его замечания порой граничили с неблагонадежностью, я же в то время поддерживал противоположные взгляды гораздо более горячо, нежели сейчас. С моей стороны это было так же неразумна. С сожалением должен признать, что ни он, ни я не проявляли должной сдержанности в суждениях.

Он принес мне чашку и указал на надпись на верху порванной страницы. Можно было различить, что заметка касалась ареста «семейства, включая двух младенцев четырех и шести месяцев отроду». Затем следовало упоминание об австрийцах в Венгрии. Остальная часть записи отсутствовала.

– И это так разозлило вас, что вы вырвали страницу? – спросил я, дочитав до конца.

Он кивнул:

– Это имело отношение к спору, состоявшемуся между нами за несколько недель до того. В том споре я повел себя очень нетерпимо и, боюсь, позволил себе несколько личных выпадов. Таким образом, отец отомстил мне, или так, по крайней мере, мне тогда показалось. Как глупо со стороны взрослого человека поступать подобным образом! Особенно с моей стороны: ученого мужа, доктора и прочее. Полагаю, я сам вел себя как душевнобольной, – Конан Дойл немного помолчал и продолжил: – Бедный папа. Ему ничего не оставалось делать, кроме как рисовать, злиться на Англию – и спорить со мной. Я плохо с ним обращался.

Мне нечего было сказать, и я сменил тему:

– Значит, вы хранили альбом все это время.

– Да. Когда я понял, что натворил – порвал его личный альбом, – я смутился. Я и видеть-то его не должен был, а уж рвать тем более. И, кроме того, на обратной стороне был этот отличный рисунок Мне стало стыдно и неловко. Помню, Гассман бросал на меня гневные взгляды – ну, вы понимаете. Я положил обрывок в карман и унес. Позже я выбросил его в мусорную корзину в его кабинете. Бесполезно было пытаться восстановить страницу. Рисунок был сделан весной тысяча восемьсот восемьдесят девятого года. У меня сохранились все его альбомы. Их несколько.

– Значит, Гассман мог запомнить это происшествие?

– Разумеется.

– Или же рассказал о нем кому-нибудь – кому-то, кто запомнил.

– Конечно, это возможно, но маловероятно. В истории его взаимоотношений с пациентом и его семьей это было лишь малозначащим эпизодом. Ему пришлось что-то объяснить отцу – или же ничего ему не объяснять. Что бы он ни решил сделать, ему было бы этого достаточно, чтобы запомнить, но вряд ли это обсуждалось в больнице. Боже мой, дорогой мой, какие странности случаются в клинике для душевнобольных каждый день!

Объясняя это, он не сводил глаз с альбома, положив руку на остаток страницы. Наконец он отвернулся от стола и отошел к камину.

Я вернулся к расспросам о докторе Гассмане:

– Почему вы решили, что он все еще помнит об этом, если он… еще жив?

– Потому что я уже в то время был немного известен. Это звучит нескромно, но это правда. Поэтому Гассман мог это запомнить. И поскольку я тогда был так взволнован, он мог предположить, что я тоже вспомню, если он приведет мне несколько деталей.

– В последний раз вы сказали, что Гассману было бы сейчас очень много лет, будь он жив. Расскажите мне подробнее о нем и о больнице с самого начала, – попросил я.

Дойл жестом пригласил меня сесть возле стола. Сам он опустился на дубовое вращающееся кресло по другую сторону, несколько минут собирался с мыслями и заговорил:

– Мой отец, Чарльз Олтамонт Дойл, был помещен в Королевскую больницу для душевнобольных Монтроуз весной тысяча восемьсот восемьдесят пятого года по приказу об опеке. – Здесь он запнулся и некоторое время собирался с духом, прежде чем продолжить. – Он находился там до начала девяносто второго. Потом его перевели в Королевскую лечебницу в Эдинбурге, потом в Крайтоновский королевский институт в Дамфрисе весной того же года. Там он скончался в октябре девяносто третьего. – Он снова умолк и целую минуту молча пил чай.

Такая долгая пауза в разговоре знакомых может показаться невыносимой, и я уже пытался придумать, что бы сказать, когда он вновь заговорил:

– Доктор Гассман был лечащим. врачом отца с начала восемьдесят шестого года до того момента, когда папа покинул Монтроуз, то есть в течение шести лет. Мы с ним довольно близко познакомились.

Я понимал, что в Викторианскую эпоху он рисковал навлечь на себя осуждение пуритански настроенного общества, навещая отца в сумасшедшем доме.

– Вы ведь тогда немного рисковали репутацией?

– Не могу сказать, что мысль об этом не приходила мне на ум, – ответил он, – но в любом случае именно так я познакомился с Гассманом.

– А вы встречались с ним после того, как ваш отец покинул Монтроуз? – продолжил я.

– Никогда. После кончины отца он прислал мне письмо с соболезнованиями, значит, он следил за течением событий еще более полутора лет. А может, просто прочел некролог. Я написал Гассману короткое письмо с выражением признательности, но ответа не получил и больше никогда о нем не слышал. – Сэр Артур посмотрел прямо на меня. – До…

– Возможно, до настоящего момента, – закончил я. – А сколько ему было лет?

– Дайте подумать. В девяносто втором году мне было тридцать три. Тогда я видел его в последний раз, в тот день, когда отец выезжал из Саннисайда…

– Из Саннисайда? Вы не говорили о Саннисайде, – перебил его я.

– Прошу прощения. Так назывался корпус, в котором он жил в Королевской больнице Монтроуз. Легко догадаться, что мы предпочитали и саму больницу называть Саннисайдом. В любом случае я бы сказал, что тогда доктору Гассману было столько лет, сколько мне сейчас, – немного за шестьдесят. Я хорошо определяю возраст благодаря моей медицинской подготовке. Если я прав, ему теперь должно быть по крайней мере девяносто. Но он умер.

– Давайте сначала разберемся с этим, – сказал я. – Насколько вы уверены, что Гассман скончался?

– Во-первых, я смутно припоминаю, что мне попался его некролог в «Таймс» за несколько лет до начала войны. Я обратил на это внимание, поскольку узнал имя, но также и потому, что там было сказано, что он проживал здесь, в Лондоне, а не в Шотландии и до самой смерти практиковал. В некрологе не указывался его возраст, но упоминались его карьера в Шотландии и долгие годы образцовой службы там. Это должен был быть именно тот человек. Я еще прикинул тогда, что ему было около восьмидесяти. Вот почему это осталось у меня в памяти.

– А вы не припоминаете, чтобы вы кому-нибудь рассказывали об этом? – спросил я, полагая, что следы приведут нас к кому-то из живых знакомых Конан Дойла, а не к мертвецам.

– Вообще-то мог бы, но я не знаю никого, кто знал бы Гассмана, и, как я уже сказал, предпочитаю не говорить на эту тему – это дело семейное. Так что сомневаюсь, что рассказывал об этом кому-либо.

– Вы посылали записку или цветы?

– Я не видел этого человека почти двадцать лет. Нет, не посылал. Хотя теперь, когда вы об этом упомянули, я понимаю, что следовало бы. – Он поерзал в кресле. Оно отозвалось металлическим стоном пружин. – Когда я получил письмо в прошлый вторник, я немедленно сделал несколько звонков и установил, что доктор Гассман, тот самый доктор Гассман, которого я знал, действительно умер в больнице весной тысяча девятьсот девятого года Он был похоронен на небольшом кладбище прямо возле территории больницы. – С этим он открыл ящик стола и вытащил письмо, которое показывал мне прошлой ночью. – Это было оставлено под дверным молоточком на крыльце моего лондонского дома. Оно было в обычном почтовом конверте, на котором было написано только мое имя. Если его написал Гассман, то он написал его из могилы в Ричмонде. – На лице Конан Дойла было выражение полного удовлетворения, когда он опустил письмо обратно в ящик.

Теперь я столкнулся с темой, которую не хотел обсуждать, но выбора не было.

– Вы неоднократно писали для прессы, что общались со своим отцом после его смерти…

– И действительно общался, – прервал меня хозяин дома.

– Разумеется. И много тысяч людей об этом прочли. Любой мошенник мог знать, что все, связанное с вашим отцом, затронет струны вашей души. Умный и решительный мошенник откопал бы несколько имен, так или иначе связанных для вас с отцом. Мы не знаем, кто мог видеть тот альбом за три года пребывания вашего отца в Монтроуз-Саннисайде, после того как был сделан рисунок.

– Это так, но только Гассман знал об обстоятельствах, при которых он был вырван. Даже отец не знал. Только отец и доктор Гассман видели изображение молодой женщины на обороте.

– Обдумайте возможность того, что кто-то хочет заручиться вашей помощью в спасении этой женщины, Уикем, – сказал я. – В прошлом вы обладали достаточным влиянием, чтобы вызволять заключенных.

– Вы имеете в виду дело Оскара Слейтера в тысяча девятьсот десятом году?

– Да, я читал об этом. Заметьте, это было уже после смерти Гассмана. Так что весьма сомнительно, чтобы это был Гассман, – или же привидения умеют читать, – сказал я, надеясь, что это подвергнет сомнению версию о письме от мертвеца.

– Действительно, дело Слейтера случилось после смерти Гассмана, но те, кто находится по ту сторону, часто демонстрируют, что информированы о том, что происходит в нашем мире. Кстати, письма от мертвых часто содержат намеки на текущие события. Показать вам несколько писем, записанных моей женой?

Мне потребовалось большое усилие, чтобы дышать ровно и сохранить спокойное и заинтересованное выражение лица. Оспаривать осведомленность мертвых перед Конан Дойлом было бы неприятно и бессмысленно.

Я несколько секунд молча помешивал чай, потом спросил:

– А разве вы не зашли далеко и в другом деле, пытаясь спасти приговоренного и настаивая на признании его невменяемым?

– Да, в деле Роджера Кейсмента.

– А когда это было? – спросил я.

Конан Дойл подумал и ответил:

– В девятьсот шестнадцатом.

– Значит» любой человек после этого мог предположить, что вас можно вовлечь в дело, где предполагается судебная ошибка, – сказал я. – Но доказательства, что вы способны на такой поступок, появились уже после смерти Гассмана.

– Я участвовал в подобных делах задолго до смерти Гассмана. Но речь о другом. Очевидно, что письмо написано кем-то, кто знает то, что знали лишь доктор Гассман и я.

– Доктор Гассман мог поделиться этой историей с кем-нибудь во всех подробностях и двадцать лет спустя, – упорствовал я. – Я признаю, что это маловероятно, однако это единственный вариант, сэр Артур. Если он это сделал и если человек оказался неподходящим, то это может быть очередной… обман, – мягко добавил я.

– Не стоит смущаться, Чарльз. Все знают, что меня уже обманывали. Почему, как вы думаете, вы сидите здесь? Повторяю: если это письмо – то, чем оно кажется, это будет совершенно поразительно! А если нет, я не буду признаваться в какой-либо связи с ним. Я могу провести вас с кем-либо из названных в письме лиц на встречу с этой женщиной, Уикем. Но никто не узнает, что это устроил я.

– Но тот, кто послал письмо, узнает, – ответил я. – Если письмо поддельное, тот человек поймет, что вы попались на крючок.

– Нет. Если письмо поддельное, что, разумеется, возможно, они не смогут поймать меня. Вы будете расследовать все обстоятельства этого дела как бы совершенно самостоятельно. Внешне я буду игнорировать все, что ни случится, как будто ничего об этом не знаю. Поверьте мне, Чарльз, дух доктора Гассмана я признаю только после того, как он подойдет и пожмет мне руку вот здесь, в этом доме. Я не дурак, мальчик мой, несмотря на то, что обо мне говорят.

На мгновение мне почудился в его голосе вызов, затем он продолжил:

– Я и сам не связался бы со спиритизмом, если бы не убедился в его правоте на собственном опыте. – Он секунду изучал мое лицо. – Вы не обязаны так думать, Чарльз. Я не прошу вас стать спиритистом. Я прошу вас стать разведчиком-следователем.

Я молчал, несколько минут обдумывая ситуацию. Во-первых, я работал в разведке менее трех лет. Во-вторых, я был уверен, что он недооценивает мое отвращение к спиритизму. Я не верил решительно ни во что. Я был настоящим апостолом неверия.

– Если быть честным, сэр Артур, я должен сказать, что вряд ли стану приверженцем спиритизма. И, кроме того, я больше не являюсь офицером разведки. Однако я помогу вам в этом деле. Во-первых, оно меня чертовски заинтриговало, а во-вторых, я очень хочу разоблачить этих мошенников.

– Принимая во внимание то, о чем я нынче лишу, – твердо сказал Конан Дойл, – я могу считаться одним из тех мошенников, которых вы хотели бы разоблачить. Я прав? – Он прямо смотрел мне в глаза, ожидая ответа.

Мне не хотелось признаваться даже самому себе, что я ограниченный человек.

– Разумеется, вы не мошенник, сэр Артур. Я признаюсь, что вы представляете для меня интеллектуальную загадку. Я знаю вас и знаю о вас достаточно, чтобы полагать, что вы весьма умны. С другой стороны, вы исповедуете веру, которая вызывает у меня большие сомнения. Любая вера в той или иной степени для меня неприемлема. Я хотел бы преодолеть свои сомнения и попытаться решить нашу проблему – и буду рад это сделать.

Я понял, что это решение рождалось во мне по мере того, как я говорил. Я надеялся, что потом не пожалею о нем.

Через мгновение он ответил:

– Когда семья поняла, что я не исповедую католицизм, когда я признался в этом и объявил себя агностиком, я узнал, что это такое – остаться одному, стать чужаком в шотландском обществе, которое я ценил. Но, думаю, именно сомнение стимулирует духовный поиск. По крайней мере я знаю, что интеллектуальная неудовлетворенность стимулирует поиск научный. Так смотрите на это как на некую научную проблему. Разузнайте, что происходит на самом деле. И будьте готовы встретить привидение, если вам предстоит обнаружить его. – Его глаза горели. Он был явно возбужден предстоящим испытанием.

– Признаю, что изначальные факты не исключает появления привидения, сэр Артур, но я собираюсь приложить все усилия для того, чтобы обнаружить что-нибудь другое. Может даже оказаться, что Гассман еще жив.

– Справедливо, – сказал он. – Давайте рассмотрим остальные факты.

Я записал имена и адреса, указанные на обороте письма, пока Конан Дойл посвящал меня в то, что успел узнать. Он собрал путем тайных полицейских расследований информацию о каждом из троих людей. Он подготовил по страничке, посвященной каждому, и более солидную подборку записей по приговоренной Хелен Уикем.

– Расследовать дело осужденной женщины, Хелен Уикем, было легко. Она совершила жестокое убийство, привлекшее в прошлом году значительное внимание прессы. Уикем была портнихой, работала у себя дома, близ реки в Сент-Маргаретс.

– Вы говорите, она убийца. Она сумасшедшая? – прервал его я. – Бродила по ночам и убивала людей?

– Хотите сказать, новый Джек Потрошитель? Нет, она была тихой симпатичной женщиной, никаких неприятностей. Если не считать нескольких раз, когда она тяжело болела, она постоянно была занята работой. Очевидно, ее обучили портновскому делу, когда она лечилась в «Мортон Грейвз».

– В «Мортон Грейвз»? – переспросил я. – Не та ли это лечебница, которую вы упоминали в связи с доктором Гассманом?

– Именно так, мой мальчик. Загадочно, не так ли? Кстати, эту женщину выписали в четырнадцатом году – уже после смерти Гассмана. – Он замолчал и отхлебнул чаю. – С тех пор, как я сказал, она была прилежным работником.

– И идеальным гражданином, – подхватил я.

– Потом, в один прекрасный день в двадцать первом году, она совершила жестокое преступление – убила женщину. Видимо, жертва пришла к Уикем домой, чтобы выяснить отношения: у ее мужа был роман с Хелен. Она набросилась на Уикем на улице перед ее домом на глазах нескольких свидетелей.

Он рассказал мне историю ареста этой женщины и заключил, что ее повесят в следующую пятницу.

– У нас остается не так много времени, чтобы действовать, – сказал я.

– Нехватка времени может оказаться уловкой, чтобы заставить меня следовать инструкции. Я хочу, чтобы вы проверили этих троих. Тем временем я наведу справки, как помочь вам встретиться с Хелен Уикем. – Его голос был чист и решителен. Он не намеревался выставлять себя дураком на этот раз.

– Я могу начать завтра днем, – сказал я. – В воскресенье людей легче застать дома.

– Хорошо. Думаю, мы сможем выполнить минимальное требование – доставить одного из этих троих на встречу с Уикем в Холлоуэй, – добавил он. – Это все, чего требуют в письме. Мы сможем расследовать детали и после того, как это устроим.

Я взял мини-досье на каждого из троих.

– Начну с этой Мэри Хопсон – с первой в списке, – сказал я. – Если не возникнет проблем, я поеду в тюрьму с ней.

Он кивнул в знак согласия:

– Вы подумали о том, как ее убедить?

– Возможно, начну с того, что предложу ей немного ваших денег, – сказал я с улыбкой.

– Да, Чарльз, вы наверняка столкнетесь с непредвиденными расходами, – сказал он, беря со стола конверт. – Для начала я положил сюда пятьдесят фунтов. Если возникнет нужда в большей сумме, дайте мне знать. За услуги: сотрудничество и предоставление информации – давайте столько, сколько потребуется.

– Есть также вопрос о том, как мы будем поддерживать связь. Кто должен знать, что я работаю на вас?

– Если это возможно, никто. В моих интересах оставаться в стороне от этого дела, пока мы не поймем, что все-таки происходит. Я никому не сказал о письме, даже жене. Я дам вам номер моего домашнего телефона. Звоните, оставляйте сообщение, и я вам перезвоню.

Я понял, что он и в самом деле намеревается держаться от расследования на почтительном расстоянии. Но существовала проблема в виде Адрианы. Та явно не собиралась прекращать интересоваться этим делом, вдобавок собиралась вскоре встретиться со мной. Я задумался, как же дал втянуть себя во все это. Я не был спиритистом, не был волокитой, не был и детективом. Да, я определенно был самым неподходящим кандидатом для подобной щекотливой роли.

– Кое о чем вы должны знать, – сказал я. – Адриане Уоллес известно, что мы с вами вместе работаем над чем-то. Она догадалась об этом из нашей вчерашней встречи за закрытыми дверями и из моих уклончивых ответов на ее вопросы.

Он какое-то время размышлял над моими словами!

– Мой вопрос может показаться неделикатным, а я не хочу, чтобы он был неделикатным. Так вы хотите сказать, что вчера у вас с Адрианой состоялся разговор после нашей второй, поздней беседы?

Удивление в его голосе было оправданным. Я последним из его гостей покинул прием, а Адриана ушла гораздо раньше вместе с мужем.

– О да, – ответил я. – После вашего приема я встретился с друзьями. И сильно припозднился. – Я надеялся, что мне удастся уклониться от прямого ответа.

– Но Адриана единственная старалась выпытать у вас суть нашей беседы?

– Да.

– Значит, вы говорили с ней наедине в такой час. – Он помолчал. – Простите меня еще раз, Чарльз, но в течение нашей работы часто ли вы намерены видеть миссис Уоллес?

Меня пробрал холод. Неужели наши имена «склоняются» и в этих кругах?

– Вероятно, – ответил я. – Мы с ней добрые друзья и видимся часто. Адриана любопытна. Если честно, то под давлением мне, возможно, придется сказать ей что-нибудь о том, чем мы занимаемся, – по крайней мере что-то такое, во что она поверит.

Он снова минуту помолчал, затем сказал:

– Фредерик Уоллес и Адриана – мои друзья уже много лет. Если вы ей доверяете, а я заключаю, что доверяете, вы должны сказать ей все, что сочтете необходимым. Прошу вас, внушите ей, что я желаю оставаться совершенно непричастным к этому делу.

– Я попытаюсь утаить от нее всю информацию, какую только смогу.

– Нет, я не хочу, чтобы вы намеренно лгали вашим близким друзьям: ей и Фредерику. Просто избегайте обсуждений, если получится.

– Попытаюсь.

– Не хочу спрашивать об этом, но вы ведь не привлечете к себе излишнего внимания, Чарльз? Любая огласка разрушит то, что я собираюсь предпринять.

– Вы имеете в виду внимание к нашей дружбе с Адрианой?

– Я… Что ж, именно это я и имею в виду. Еще несколько минут назад я и не думал об этом. – Он отвел взгляд. – Вы сами подняли эту тему, Чарльз.

– На самом деле я недавно слышал от друга, что о нас действительно ходят слухи. Они необоснованны, но, полагаю, они существуют. Мы с Адрианой часто встречаемся – но только на публике.

Сэр Артур заговорил медленно и отчетливо, тщательно обдумывая свои слова:

– У них с мужем большая разница в возрасте. Вы по возрасту ей гораздо больше подходите. Если вы проводите с ней время допоздна, даже и на виду у других, люди будут говорить. Это может быть очень неприятно, мой мальчик, даже если вы и не переходите границ. Я знаю не понаслышке, – поверьте мне, – как неприятны могут быть подобные разговоры.

– Но я бы не хотел из-за глупой болтовни разрывать дружеские отношения.

– Или разбивать брак, – сказал он, посмотрев наконец мне прямо в глаза. – Когда вы предполагаете снова с ней увидеться?

– Не знаю, – солгал я. – Думаю, очень скоро.

Он только кивнул и предложил отвезти меня на станцию. По пути мы снова обсудили то, что мне предстояло сделать завтра. Я вышел из его машины на станции Крауборо в начале пятого, как раз успевая на вечерний поезд в Лондон. Когда он уехал, я купил билет на воскресный утренний поезд и с неким чувством вины пошел к гостинице, где, как ожидал, скоро встречусь с Адрианой.

Мне пришло в голову, что еще вечером в пятницу я бы назвал свою жизнь вполне заурядной. А теперь, спустя только сутки, я был на грани скандала с участием замужней особы из высшего света, тайно работал на одного из самых знаменитых людей в стране и в придачу охотился за привидением. Все эти три занятия казались самыми неподходящими для меня.

Глава 5

Я человек опытный и знаю, что женское чутье иногда ценнее всяких логических выводов.

Человек с рассеченной губой[6]

Я снял одноместный номер в гостинице и отправился в паб дожидаться миссис Адриану Уоллес, которая, если только была в здравом уме, не должна была появиться. Я также полностью осознавал, что если бы я был в здравом уме, то не стал бы ее ждать. Паб, являвшийся частью гостиницы, представлял собой более правдоподобную версию того, что «Улан» старался воспроизвести в Пимлико. Панели на стенах висели уже много лет, и благородные господа, которые когда-то сидели около них, могли бы приколотить на стены кое-что из своего оружия. Ощущая очарование подлинной старины, я размышлял, приедет ли Адриана вовремя. Впрочем, долго ждать ее появления не пришлось.

– Мне нравится это место, – сказала она, подходя к моему столику и усаживаясь. Под шубой на ней был строгий шерстяной костюм. – Оно вам идет, Чарльз.

– Что вы имеете в виду?

– Паб демонстрирует свой возраст даже откровеннее, чем вы. Впрочем, он уже стар, а вы еще нет. Но он немного поцарапан, как и вы. У нас есть номера? Я оставила багаж на станции. А вы? – Адриана тараторила без остановок. Было очевидно, что она замерзла.

– Я снял номер на одного, и завтра рано утром мне придется уехать. Сожалею. И у меня нет багажа, только зубная щетка в кармане. – Я поднялся и поддержал ее стул, пока она усаживалась поудобнее. Я сжал ее плечи и почувствовал, что мех удивительно холоден на ощупь хотя до станции было рукой подать. – Почему бы нам не пообедать, а потом я посажу вас на поезд до Лондона?

– Ага, значит, Конан Дойл хочет, чтобы Шерлок Холмс принялся за работу пораньше?

– А кто говорит о Конан Дойле?

– Должна вам признаться, Чарльз. Я приехала на предыдущем поезде. Я видела, как он подвозил вас к станции. – Адриана вздрогнула и взяла мое вино. – И я взяла номер, тоже на одного. На свою девичью фамилию, но это не будет иметь никакого значения, если кто-нибудь нас здесь увидит.

– И тем не менее вы так долго ждали, прежде чем прийти в паб? – Я вернулся на свое место напротив нее.

– Но я же сказала, что приду сюда именно в это время. Кроме того, я хотела немного понаблюдать за улицей и посмотреть, что может случиться.

– Я не могу говорить с вами о деле, которым занимаюсь, Адриана. Давайте поговорим о чем-нибудь другом. – Я улыбался, но старался говорить твердо. Я раскрыл меню и принялся изучать короткий список блюд.

– Здесь есть рыба с картошкой, не так ли? – спросила она.

– Лучшая в Англии, как говорят, – ответил я.

– Так это правительственный секрет? – спросила Адриана. – Потому что, если это касается правительства, вашего или моего, я и не подумаю вмешиваться. Хотя, если бы это касалось британского правительства, я могла бы поинтересоваться из-за Фредди. Ведь Фредди и есть британское правительство, так? Я жена британского правительства. В какой-то степени можно сказать, что британское правительство – мой муж. – Адриана все так же тараторила и дрожала от холода.

Я махнул рукой, призывая официанта принести еще два бокала того же вина, и молча поглядел на Адриану. Молчание не затянулось.

– Но если говорить об американском правительстве, тогда, естественно, я к нему не имею отношения. Если только вы не являетесь американским правительством, как утверждают некоторые. Ну а если так, то я тоже довольно, так сказать, близка с американским правительством.

Она слегка толкнула мою ногу под столом и улыбнулась, ожидая ответа, но в ответ получила лишь натянутую улыбку.

– Ну разумеется, – продолжила она, – это может быть вовсе и не правительственное дело. А в этом случае очень гадко будет с вашей стороны не говорить со мной о нем. Мелочно и гадко, честное слово! Если это не правительственная тайна, тогда решение, говорить мне или нет, зависит от вас, а не от вопросов национальной безопасности. Кстати, я была офицером на службе его величества – вы знали об этом?

Я бросил на нее взгляд, который должен был ей внушить, что я не намереваюсь ничего ей говорить. И подкрепил взгляд словами, которые, как я надеялся, убедят ее в том же.

– Да-да, лучшая рыба с картошкой в Англии. Прямо в этом пабе. Я уже говорил вам об этом?

Это я сказал после паузы, уже будучи абсолютно уверен, что мне не удастся сменить тему.

– Так сэр Артур остался здесь на уик-энд? – спросила Адриана, сбрасывая шубу с плеч. – Знаете, его семья в Лондоне.

Я сдался:

– Думаю, он вернется в Лондон в понедельник утром.

– Давайте закажем ужин, когда нам принесут вино. Я ужасно проголодалась, – сказала она, – Однако я не хочу рыбы. Надеюсь, у них есть пастуший пирог.

– Без сомнения, – ответил я. – Но я возьму рыбу – не стоит упускать возможность попробовать лучшую рыбу в Англии.

Рыба с картошкой была почти так хороша, как обещалось в меню. За последние три десятка лет это блюдо обрело общенациональную популярность, его везде прекрасно готовили. Мы поболтали о еде, пабе и о Крауборо вообще. В конце ужина я заказал бутылку бренди чтобы взять с собой наверх, и мы пошли каждый в свой номер, условившись встретиться через полчаса у Адрианы, где, как она сообщила мне, имелся камин и уютный уголок для беседы.

– И он в самом деле думает, что получил письмо от мертвеца? – спросила Адриана, отпивая бренди.

На ней теперь была домашняя одежда, и она с удобством расположилась в кресле у камина. Я сидел на полу, прислонившись к другому креслу.

– Кажется, да, – ответил я, кивнув.

– А вы что думаете?

– Я не верю в привидения, Адриана.

– Кто-то его обманывает, – согласилась она. – Но откуда у них подобная информация? – Она подалась вперед и заглянула мне в глаза.

Я поймал себя на том, что, вместо того чтобы обдумывать, как держать ее подальше от этого дела, я обдумывал, как вовлечь ее в него. Я сомневался, что подобная идея до конца отвечает интересам Конан Дойла, и был уверен, что она не особенно отвечает моим и ее интересам. Если подумать, то Фредди Уоллесу она бы тоже не сильно понравилась.

– Мы надеемся это выяснить, – сказал я.

Я говорил всерьез. Как-нибудь я разоблачу того, кто пытается нажиться на… эксцентричных убеждениях сэра Артура.

– Нет. Это вы надеетесь. А он надеется обнаружить привидение – или, может быть, лучше сказать: фею.

– Что-что? – переспросил я.

– Его новая книга называется «Появление фей», – со смехом объявила она.

– Почему вы это решили?

Подобная идея казалась мне слишком уж дикой. В конце концов, она говорила о почтенном и умном господине.

– Я ведь вожу знакомства с издателями, не только с репортерами. Его книга называется «Появление фей». Она должна выйти в марте. Подождите – и увидите, – авторитетно заявила она.

– О боже! Во что я ввязываюсь? Она что, об этом происшествии в Йоркшире: о девочках Райт с фотокамерой? После той его статьи в «Стрэнде» газеты просто сокрушили его. Он лишился рассудка?

Я повернулся к Адриане. Потом поднялся на ноги и подошел поближе к огню.

– Я так не считаю, – ответила Адриана, хотя она и понимала, что вопрос не особо серьезен. – А вы читали о йоркширском деле, Чарльз?

– Да. Лаборатории «Кодак» не обнаружили никаких следов подделки или повторной проявки, – ответил я. – Но это не значит, что я поверил во все это.

– Однако это ничуть не ослабило нападок на сэра Артура, – сказала Адриана. – Газеты, включая клиентов вашей Ассошиэйтед Пресс в Америке, просто распяли этих девушек, а заодно и сэра Артура.

– Я в этом не участвовал, Адриана, и, по правде говоря, Пресс просто передало информацию. А интерпретировали ее уже по ту сторону океана, – тихо сказал я. – Мне не доставляло удовольствия видеть, как такое происходит с сэром Артуром, но должен признаться, я полагаю, что фотографии поддельны. Предполагаемые феи выглядели так, словно их вырезали из детской книжки и наклеили на негативы, – хотя в «Кодак» и говорят, что их не ретушировали. Если честно, никто не принял их всерьез. Фотографии якобы живых фей были, очевидно, любительскими подделками, и я не мог понять, как человек такого ума, как Дойл, мог в них не усомниться. – Сказав это, я осознал, что не могу понять и того, что сам сижу здесь в настоящий момент и обсуждаю грядущую охоту на привидение.

– А вы не встречались с Гарри Гудини? – спросила она.

Что за абсурд! Как мог человек моего положения встретиться с такой знаменитостью?

– Разумеется, нет, – ответил я. – А при чем здесь Гудини?

Гарри с Артуром друзья – многие из нас с ним знакомы. Так вот, он думает, что Конан Дойл заблуждается относительно духов и всего прочего. Они даже несколько раз горячо спорили об этом на людях – было очень неприятно.

Я вернулся к креслу и уселся на пол рядом с ним.

– Боюсь, в этом вопросе я полностью поддерживал бы Гудини. Позиция сэра Артура просто смешна.

– Но Фредди говорит, что сэр Артур – один из умнейших людей Англии – просто слегка свихнулся на почве спиритизма. Однако у нас есть письмо. Происходит что-то действительно интересное. Что, если этот доктор Гассман не умер? Это ведь возможно?

Очевидно, она читала мои мысли.

– Это одна из первых версий, которую я проверю. Сперва Хопсон, потом смерть Гассмана.

– Времени очень мало, поэтому вы будете очень заняты поиском людей из списка, – сказала она. – Однако вопрос о смерти доктора Гассмана не менее важен. Им займусь я.

Адриана поднялась и стала медленно шагать перед камином, выворачивая ногу при каждом шаге, словно в танце.

– Полагаю, нам стоит поспорить о том, будете ли вы участвовать в этом деле, – сказал я.

– Но в таком споре нет никакого смысла, ведь верно? – ответила она. – Обычно я делаю то, что хочу, Чарльз. – Совершенно никакого смысла, – бодро откликнулся я. – Это не мое дело, это конфиденциальная помощь другу. Он настолько же ваш друг, как и мой, а мне нужна помощь. Помните, у меня есть работа, и я не могу тратить неограниченное количество времени на это дело. Однако в настоящее время мое любопытство толкает меня начать расследование.

– Любопытство? А как насчет казни этой несчастной женщины в Холлоуэй? Это не приходит вам на ум?

Я был неприятно поражен, осознав, что совсем не подумал об этом.

– Возможна ужасная несправедливость – и мы могли бы предотвратить ее, хотя, вероятно, и не за такой короткий срок.

Адриана продолжила свой медленный танец туда-сюда перед камином.

– Я знаю многих медсестер, которые работают в Лондоне, Чарльз, и несколько моих знакомых врачей практикуют там. Если повезет, получить сведения о докторе Гассмане мне будет легче, чем вам или сэру Артуру.

– Только тайно, – предупредил я. – И помните, мы должны оставить сэра Артура в стороне от всего этого. Что вы скажете своим друзьям?

Адриана сделала еще пару кругов по каминному коврику. Потом села и полминуты размышляла.

– Знаю. Я скажу, что мой кузен, нет, дядя из Нью-Йорка, врач, хочет, чтобы я разыскала его старого друга.

– А вы сумеете сказать это убедительно? Разве ваше фамильное древо не слишком хорошо известно?

– У меня действительно есть дядя где-то в Америке, хотя никто в нашей семье ничего о нем не слышал с начала войны. Я скажу, что мой дядя весьма преклонных лет, болен и хочет связаться со старыми друзьями. Я скажу, что они были друзьями во время учебы в медицинской школе в Эдинбурге. – Она помолчала, приложив указательный палец к губам.

– Хорошо. Произнесите это, и посмотрим, как прозвучит, – сказал я, стимулируя ее воображение.

Адриана снова принялась нарезать круги по комнате. Поскольку я опять занял место на полу, мои ноги занимали большую часть пространства возле камина, поэтому ей пришлось ходить вокруг кровати.

– Хорошо, итак… Они расстались со скандалом из-за женщины, медсестры. Они перестали разговаривать друг с другом за несколько лет до того, как Гассман переехал в Лондон. Нет, за несколько десятков лет, – поправилась она, быстро поворачиваясь ко мне.

– Хорошо. Только помните: чем проще, тем лучше. – Я жестом показал ей, что не надо увлекаться.

– Вам нужна помощь от медсестер или нет? Я не собираюсь звонить человеку, с которым не разговаривала несколько лет, и говорить: «Добрый день, у вас найдется свободная минутка? Не поможете ли мне узнать кое-что о враче, умершем несколько лет назад? О, без всяких причин. Это не займет у вас больше нескольких часов». В самом деле, Чарльз, разве так получают информацию? – Адриана сверкнула на меня глазами.

Я понял, что она права. Ей потребуется интересная история.

– Правильно. Итак, ваш старый дядя хочет возобновить былую дружбу?

Она еще на мгновение задумалась.

– Нет, это потому, что они совместно владеют имуществом.

– Кто владеет имуществом? – растерялся я.

– Мой дядя, доктор Мэтсон из Нью-Йорка, и его старый друг доктор Гассман. Они владеют очень милым участком земли возле Глазго. Много десятилетий назад они вложили в него деньги, – торопилась Адриана.

– А теперь? – поддержал я ее.

– Недавно мой дядя узнал, что теперь земельный участок представляет значительную ценность. За долгие годы он совсем о нем позабыл, но теперь вспомнил. Видите ли, они с Гассманом владеют им совместно. Дядя Мэтт – мы зовем его Мэтт – хочет прояснить ситуацию. Дела о земельной собственности могут быть такими запутанными, особенно когда окажутся вовлечены суды двух государств. Не находите ли? – Она снова принялась ходить. – Дядя Мэтт, бедняга, никак не может приехать в таком состоянии. А в нашей семье только у меня достаточно времени, чтобы выполнить его просьбу, поэтому дело и досталось мне. Я начну завтра.

– Только осторожно.

Адриана поднялась, подошла к моему креслу и наклонилась, протянув руку:

– Что вы видите на этом пальце, Чарльз? – Она помолчала и выпрямилась. – Неужели это кольцо, принимая во внимание тот факт, что мой муж член парламента, принимая во внимание тот факт, что в субботу вечером я нахожусь в Восточном Сассексе в одном отеле с вами… – Она мгновение поколебалась. – Итак, что же это кольцо позволяет предположить касательно моей способности хранить тайну?

– Прошу прощения.

– Именно так, черт возьми, – отчеканила она, шокируя меня лексикой, которая явно не соответствовала ее статусу.

– Насколько я могу судить, ваша история вполне убедительна. Думаю, благодаря ей мы получим гораздо больше информации и, главное, быстрее, чем я или Конан Дойл могли бы надеяться, – сказал я, уповая, что в моем голосе звучит раскаяние. – Я действительно на это надеюсь. А вы представляете себе, как свяжетесь со своими друзьями?

– С некоторыми из них я довольно часто перезваниваюсь. Некоторые из тех, с кем я не вижусь, регулярно общаются с теми, с кем я вижусь. Если подумать, у меня, наверное, есть связи в любой больнице Лондона, включая «Мортон Грейвз». Я даже знаю пару врачей, которые приехали сюда как раз из Шотландии. Впрочем, возможно, они туда уже и вернулись. Кто-нибудь из девушек должен об этом знать. – Адриана допила свой бренди. – Давайте чем-нибудь займемся. Надевайте пальто, и погуляем по холодку.

– Не сейчас, – сказал я. – Вы обещали мне кое-что объяснить.

Какое-то время она молчала с озадаченным выражением лица, пытаясь понять, не сможет ли притвориться, что не понимает, о чем я говорю. Но я терпеливо ждал.

За прошлую ночь, – тихо сказала она.

– И за нынешнюю, – сказал я. – Ваш… наш приезд сюда может доставить нам обоим проблемы – нам, а также Фредди. Если меня собираются в это втянуть, а совершенно очевидно, что это так, я хотел бы знать, во что меня втягивают.

Я кивком указал на кресло, в котором она раньше сидела. Она поглядела на него секунду, потом пошла и утонула в подушках.

– Фредди и я… наш брак… – Она молча сидела и водила ногтем по подлокотнику.

– В вашем браке есть проблемы? – подсказал я.

– Это фиктивный брак, – ответила она. – Нет, мы действительно женаты, но мы… мы не…

Мне пришло в голову, что Фредерик Уоллес импотент, хотя не настолько же он стар. В ее словах мог заключаться и другой смысл, но я не хотел вдаваться в подробности.

– Возраст Фредди, – сказал я. – Э… проблемы.

Она засмеялась, но со слезами на глазах.

– У Фредди все в порядке, Чарльз. Его просто не привлекаю я. – Она снова взглянула на меня и добавила: – И женщины вообще.

– Боже мой! – воскликнул я. – Как давно вы это узнали?

– Я всегда это знала. Успокойтесь, Чарльз. Мы оба поженились только для того, чтобы прекратить сплетни.

Я не знал, как реагировать на то, что она сообщала мне о Фредерике Уоллесе – и о себе. Наконец я отважился на вопрос:

– А вы предпочитаете женщин?

Она снова рассмеялась:

– Чарли, этот вопрос не делает вам чести, особенно после того, как я заигрывала с вами. – Она утерла глаза тыльной стороной руки. – Нет, но и мужчин я не предпочитаю.

Я молча ждал продолжения. Подойдя к саквояжу, достав платок и вернувшись в кресло, она снова принялась рассказывать:

– Фредди удавалось жить одному довольно долго, дольше, чем большинству мужчин. Он выезжал в свет с разными женщинами почти до сорока лет. Потом ситуация накалилась. Начались разговоры. Он прикрывался своей юридической карьерой: мол, нет времени на женщин. Это было не слишком убедительно, но так он дожил до сорока пяти. Потом война предоставила ему отсрочку. Он стал уважаемым и заслуженным морским офицером. Во время войны ни у кого не было времени на женщин. Он служил на флоте до девятнадцатого года.

– А потом? – спросил я.

– Потом он столкнулся с серьезными проблемами, – ответила Адриана. – Он решил баллотироваться в парламент, и вновь поползли слухи.

– И поэтому он попросил вас обеспечить ему прикрытие, – сказал я с отвращением.

– Нет. Это я попросила его прикрыть меня, – сказала она, – и для нас обоих это была отличная сделка. Я поняла все о Фредди задолго до этого. Поэтому и попросила его.

– Но если вы не предпочитаете женщин… – сказал я, не зная, как закончить предложение.

– Я никого не предпочитаю, Чарльз. Ни женщин, ни мужчин. Ни, разумеется, детей.

Я взял ее за руку, пока она собиралась с мыслями, но она вырвала руку и продолжала:

– Когда-то я предпочитала красивых легкомысленных мужчин. Они погибли. Когда это происходит в достаточно быстрой последовательности, полагаю, что-то умирает вместе с ними. Но больше всего я не хотела детей и родов.

– Думаю, я понимаю вас, – сказал я.

– Что ж, а лондонское общество не понимает, Чарли. Полагается, чтобы женщина, вернувшись из Франции, вышла замуж за подходящего джентльмена и разродилась четырьмя ребятишками. Это бы убило меня – я бы убила себя!

– И вы поговорили с Фредди.

– Точно. Он получал молодую жену – на двадцать пять лет моложе себя. Я получала богатого мужа ~ такого же богатого, как и я сама, – достаточно серьезный повод. У нас была пышная свадьба. Слухи о Фредди прекратились. Мужчины перестали назначать мне свидания. Друзья перестали устраивать мою судьбу.

Эта история не очень-то объясняла ее недавнее поведение, но больше ей было нечего добавить, поэтому я спросил:

– А что вы делаете здесь, Адриана? Что вы делали вчера, когда пришли ночью ко мне?

– Не знаю, – сказала она; промокая глаза. – Я провожу большую часть уик-эндов одна, ведь я жена-ширма Иногда мне становится грустно и одиноко. У моих старых подруг теперь своя жизнь, мужья, семьи. Будучи состоятельной женой пожилого члена парламента, я больше не подхожу им. Но я не принадлежу и к компании Фредди – я даже еще целый год не могу голосовать: женщины до тридцати не обладают правом голоса. Они смотрят на меня как на ценное приобретение Фредди.

– Я смотрю по-другому, – сказал я. – Хотя полагаю, что следовало бы тоже так.

– Вот именно. С тех пор как я встретила вас, у меня появился друг. Вы знаете, что вы единственный близкий мне человек одного со мной возраста, с которым я познакомилась после свадьбы? Нам было так хорошо, Чарли, просто гулять и разговаривать. Но я не часто вас вижу.

– Некоторые говорят, что, напротив, мы видимся слишком часто, Адриана. Мне-то так не кажется: всего-то пара обедов в неделю, иногда чай, – сказал я.

– Мы ни разу не ходили ни на концерт, ни в кино, ни на настоящий ужин. А кто это говорит, что мы часто встречаемся? – спросила она, словно защищаясь.

– Хорошие друзья предупредили меня, что такое поговаривают, – ответил я. – Вы замужняя особа. Если послушать их, то вас видят со мной чаще, чем с собственным мужем.

Она посмотрела на меня и помолчала.

– А я действительно появляюсь на людях с вами чаще, чем с Фредди. Вот и сейчас я с вами. Но это первый субботний вечер с Рождества, который я не провожу дома в одиночестве.

– А вы не просили Фредди чаще оставаться дома? – спросил я.

– Ну, это нечестно с моей стороны, потому что я и вышла за него, чтобы быть одной. Но когда он остается, мы сильно надоедаем друг другу, Чарли. – Она посмотрела на меня и пожала плечами.

– А вы не подумывали о разводе?

Долгое молчание свидетельствовало, что подумывала, но ответила она так:

– Нет. Это было бы нечестно по отношению к Фредди. С тех пор как Ллойд Джордж ушел в отставку, Фредди и компании удается кое-чего достигнуть. Я бы не удивилась, если бы после следующих выборов он получил пост министра. Кроме того, развод – это дикость как для моей, так и для его семьи. В Англии получить развод нелегко. Какие мы сможем предъявить основания?

– Как, а тот факт, что он…

– Не говорите такого, Чарльз. Не говорите. Фредди мой хороший друг и был им, сколько я его помню. Он не сделал мне ничего дурного и никогда не нарушал обещания. А если бы я была не замужем, снова началось бы то, чего я не хочу. Каждый знакомый, черт его подери, предлагал бы мне подходящих холостяков. – Она снова посмотрела на меня. – И вы бы не входили в их число Чарли. – Она помедлила и добавила: – Я не хотела, чтобы это прозвучало так, как прозвучало.

Я прекрасно ее понял.

– Американец с результатом в шесть с половиной баллов, – сказал я.

– Слишком верно, друг мой, – мягко сказала она. – Вы бы никому не показались подходящим кандидатом, если бы я надумала выйти замуж. Иногда мне бы так хотелось… Вы не понимаете до конца здешних правил, Чарльз.

Я помолчал, обдумывая, говорить или промолчать Потом все-таки сказал:

– Англия не единственное место, где можно жить.

– О боже! – сказала она. – Лучше не начинайте Думаете, я мечтаю завести домик и кучу детишек где-нибудь в колонии? Безусловно нет!

Она встала, подошла к моему креслу и взяла меня за руки.

– Так чего же вы хотели прошлой ночью? И чего хотите теперь? – спросил я.

– Прошлой ночью я хотела быть дерзкой. Я хотела взять ситуацию в свои руки и провести уик-энд с другом. А это вы, Чарли. Потом я обнаружила, что вы с Артуром тайно затеваете что-то интересное. Вы не можете представить себе, как давно у меня в жизни не было ничего интересного. Мне просто необходимо участвовать в этом. Понимаете?

– Понимаю, и мне самому нравится ваша компания, но мы должны подумать о том, как это выглядит, – ответил я. – Мы можем оказаться в чрезвычайно затруднительном положении, Адриана, – затруднительном для всех троих.

Она выпустила мои руки и вернулась в кресло.

– А ведь уже сейчас мы отчасти в затруднительном положении, не так ли?

– Давайте подумаем. Мы в отеле в Крауборо. Мой номер находится прямо рядом с вашим, а ваш муж не имеет представления о том, где мы.

– Но номера не соединены дверью, – пошутила она. – Об этом следует упомянуть на суде.

Я почувствовал себя влюбленным подростком и представил глупое выражение своего лица.

– Это не смешно, Адриана.

– Нет, смешно. Я настаиваю на том, что смешно. А теперь давайте решим, что делать с призраком доктора. Расскажите мне об этой Уикем.

Не зная, что еще делать в самой странной ситуации из всех, в которых я когда-либо оказывался, я послушно начал рассказ о стычке между приговоренной женщиной и супругой ее обожателя.

– А муж, случайно, не присутствовал при этом? – спросила она.

– Нет. Уикем сначала разыграла оскорбленную невинность. Она заявила, что даже не понимает, о чем говорит та женщина. Потом обе удалились от любопытных взглядов, скрывшись в доме. Через несколько минут Хелен Уикем выскочила из дому, заперла дверь и побежала по улице. Свидетели говорят, что лицо ее было расцарапано.

– И что же зеваки? – спросила Адриана. – Они не задумались о том, что случилось со второй женщиной?

– Конечно задумались, но никому не могло прийти в голову, что та могла серьезно пострадать от рук Хелен, – ответил я. – И все же, когда через два часа Уикем не вернулась, а вторая женщина не вышла из квартиры, призвали домовладелицу, и та открыла дверь.

– И, держу пари, обнаружила труп.

Я кивнул и улыбнулся. Потом поймал себя на мысли, что не понимаю, почему улыбаюсь, рассказывая об убийстве.

– И обнаружили на полу хорошо одетую леди, в живот которой были воткнуты ножницы. Вскрытие показало, что ножницы порвали диафрагму и вызвали паралич дыхательных путей. Она умерла через минуту. Естественно, нерожденный младенец умер вместе с ней.

– Нерожденный младенец? Какой ужас! Однако мне это кажется непреднамеренным убийством, возможно с целью самозащиты, особенно если за дело возьмется хороший адвокат.

– Именно. Это не то убийство, за которое обычно дают смертный приговор, но были отягчающие обстоятельства. Через несколько часов Уикем арестовали в пабе, который она часто посещала, – кстати, в том самом, где ее часто видели с мужем покойной. Она явилась в паб, словно ничего не случилось, и заказала пинту свое. го любимого пива. К ней обратились другие посетители, которые знали ее и слышали о происшествии на улице. При этом она опять изобразила, что не понимает о чем они говорят, и попыталась уйти. Пока вызывали полицейских, возникла потасовка.

– У нее, очевидно, был припадок, – выдвинула Адриана очередное предположение в защиту осужденной.

– Учитывая ее поведение и положение бывшей пациентки клиники для душевнобольных, следовало бы сослаться на невменяемость, и именно такой подход избрали адвокаты. Однако обследование специалистами-неврологами показало, что она лишь прикидывается безумной.

– А как может не особо искушенная в психиатрии портниха симулировать безумие?

– Обвинение полагало, что десять лет, проведенных в клинике, научили ее, как это сделать. Ее положение ухудшилось, когда стало известно о ее непристойном поведении в самой клинике: возникли предположения, что она находилась в интимной связи с другим пациентом и, возможно, с врачом. – Я замолчал, ожидая отклика.

– А имя доктора называлось на суде?

– Уж не думаете ли вы,… Нет, Адриана, все это имело место много позже смерти Гассмана.

– Каков же предположительно был мотив убийства? Любовь?

– Обвинение утверждало, что эта Уикем убила беременную жену своего любовника, а затем не смогла придумать лучшей защиты, как симулировать невменяемость. Ее обвинили в преднамеренном убийстве…

Адриана прервала меня:

– Очевидно, она оказалась в положении «бей или беги».

– Обстоятельства убийства не говорят в пользу его умышленности, но присяжные были шокированы ужасной смертью, д


Содержание:
 0  вы читаете: Врата Грейвз : Деннис Берджес  1  продолжение 1
 2  Глава 1 : Деннис Берджес  3  Глава 2 : Деннис Берджес
 4  Глава 3 : Деннис Берджес  5  Глава 4 : Деннис Берджес
 6  Глава 5 : Деннис Берджес  7  Глава 6 : Деннис Берджес
 8  Глава 7 : Деннис Берджес  9  Глава 8 : Деннис Берджес
 10  Глава 9 : Деннис Берджес  11  Глава 10 : Деннис Берджес
 12  Глава 11 : Деннис Берджес  13  Глава 12 : Деннис Берджес
 14  Глава 13 : Деннис Берджес  15  Глава 14 : Деннис Берджес
 16  Часть вторая : Деннис Берджес  17  Глава 16 : Деннис Берджес
 18  Глава 17 : Деннис Берджес  19  Глава 18 : Деннис Берджес
 20  Глава 19 : Деннис Берджес  21  Глава 20 : Деннис Берджес
 22  Глава 21 : Деннис Берджес  23  Глава 22 : Деннис Берджес
 24  Глава 23 : Деннис Берджес  25  Глава 24 : Деннис Берджес
 26  Глава 25 : Деннис Берджес  27  Глава 15 : Деннис Берджес
 28  Глава 16 : Деннис Берджес  29  Глава 17 : Деннис Берджес
 30  Глава 18 : Деннис Берджес  31  Глава 19 : Деннис Берджес
 32  Глава 20 : Деннис Берджес  33  Глава 21 : Деннис Берджес
 34  Глава 22 : Деннис Берджес  35  Глава 23 : Деннис Берджес
 36  Глава 24 : Деннис Берджес  37  Глава 25 : Деннис Берджес
 38  Часть третья : Деннис Берджес  39  Глава 27 : Деннис Берджес
 40  Глава 28 : Деннис Берджес  41  Глава 29 : Деннис Берджес
 42  Глава 30 : Деннис Берджес  43  Глава 31 : Деннис Берджес
 44  Глава 32 : Деннис Берджес  45  Глава 33 : Деннис Берджес
 46  Глава 34 : Деннис Берджес  47  Глава 26 : Деннис Берджес
 48  Глава 27 : Деннис Берджес  49  Глава 28 : Деннис Берджес
 50  Глава 29 : Деннис Берджес  51  Глава 30 : Деннис Берджес
 52  Глава 31 : Деннис Берджес  53  Глава 32 : Деннис Берджес
 54  Глава 33 : Деннис Берджес  55  Глава 34 : Деннис Берджес
 56  Использовалась литература : Врата Грейвз    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap