Детективы и Триллеры : Триллер : Robert Johnson, Hellhounds on my Trail Нью-Йорк, 2012 : Леонид Бершидский

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24

вы читаете книгу




Robert Johnson, Hellhounds on my Trail

Нью-Йорк, 2012

— Это какая-то детская вверх ногами, — говорит Штарк, усаживаясь за стол, накрытый скатертью в красную клеточку. Невысокий потолок ресторана увешан игрушками: моделями самолетов, паровозиками, машинками. И еще спортивными шлемами, ракетками и прочей ерундой. Дощатый пол натерт до такого блеска, что кажется, еще чуть-чуть — и все это неубранное детское богатство будет в нем отражаться.

— Ты, видать, приезжий, — отвечает утомленный вчерашними беспокойствами, но уже почти похожий на себя Молинари. — Это же «Цифры», всемирно знаменитый Клуб 21. Тут где-то даже модель ракетного катера, которую подарил Джей Эф Кей.

— Я слышу насмешку в твоем голосе.

— Ну… более пафосное место для обеда, может быть, только в «Фор Сизонс», но туда тебе пришлось бы идти без меня. По сентиментальным соображениям я бы сказался больным.

Эбдон Лэм подсаживается к ним ровно в 12:30, ни минутой позже. Он одет скорее для ужина, чем для обеда: черный костюм с красно-золотым платком в кармане пиджака, белоснежная сорочка, начищенные туфли. На вид ему лет пятьдесят, но острая бородка либо заботливо подкрашена, либо еще не начала седеть.

— Джентльмены, — приветствует он их без улыбки. — Меня зовут Эбдон Лэм. С кем из вас я говорил по телефону?

— Со мной, сэр, — откликается Молинари. — Том Молинари, а это Иван Штарк.

— Если я правильно понял, вы из «Мидвестерн мьючуал»?

— Почти правильно, сэр. Мы работаем на эту компанию, но мы частные подрядчики.

— Давайте сделаем заказ, а потом обсудим наши дела.

Все трое углубляются в меню. Штарк заказывает салат из лобстера, Молинари — утиную грудку, Лэм — шницель. Когда с этим покончено, последний снова берет инициативу, и Штарк с Молинари вдруг чувствуют себя всецело в его власти.

— Знаете ли, джентльмены, я очень долго ждал ответа от «Мидвестерн мьючуал» по поводу одной скрипки, которую хотел у них застраховать. Просто неприлично долго ждал.

— Я попросил о встрече именно в связи с этой скрипкой, — говорит Молинари. — Нас с партнером подрядили, чтобы уточнить ее происхождение, прежде чем компания примет на себя риск.

— Вот как? Меня, выходит, заподозрили в воровстве или по меньшей мере в скупке краденого?

— Просто это достаточно дорогой инструмент, сэр, а страховщики любят уверенность.

— Они обещают ее клиентам, а на самом деле только и делают, что рискуют, — все так же без улыбки отвечает Лэм. — Так вот, джентльмены, я больше не нуждаюсь в услугах «Мидвестерн».

— Вы обратились в другую страховую компанию? — Молинари удивленно поднимает голову и глядит Лэму в глаза, но недолго, потому что в них слишком глубокая пустота.

— Нет. Я устал ждать и сдал инструмент в аренду незастрахованным. Вашему, господин Штарк, соотечественнику, — вы же русский, верно? Его фамилия Константинов. Он видный банкир. Хотя, пожалуй, теперь я должен говорить о нем в прошедшем времени.

— Вы сдали скрипку в аренду Константинову?.. — повторил Штарк. Чтобы представить себе последствия такого поворота, ему требовалось время.

— Ну да. Он быстрее вас составил представление о происхождении инструмента и прошел по цепочке от русского скрипача Роберта Иванова до меня. Я сперва не хотел иметь с ним дела, но он многое знал про этот инструмент и клялся, что передаст его в пользование господину Иванову, чтобы тот восстановил один струнный квартет. К этому квартету Константинов питал нежные чувства. Ну и цена, которую он предложил, показалась мне достойной. Семьсот тысяч долларов в год. Я, джентльмены, коллекционирую музыкальные инструменты и ссужаю их лучшим в мире музыкантам, не требуя платы. Скрипка или виолончель умрет, если на ней не играть. Идиоты в одном английском музее держат под стеклом «Мессию» Страдивари и гордятся тем, что на ней почти не играли и сохранился оригинальный лак. Я плакал бы над этой убитой скрипкой, если бы она не была фальшивкой… Но я уклоняюсь от темы. Так вот, я ссужаю инструменты бесплатно, а мне нужны средства на расширение коллекции, а иногда и на ремонт инструментов. Все-таки это очень старые скрипки, и их остается все меньше, а достойных музыкантов как никогда много. Так что предложение Константинова меня заинтересовало.

— Но Константинова убили, — перебивает Лэма Штарк. — Где же теперь скрипка? В полиции?

— А почему вас это интересует, господин Штарк? Ведь вы работаете на «Мидвестерн мьючуал», а она к этому делу теперь никакого отношения не имеет.

— Интересует потому, — отвечает Иван, медленно подбирая слова, — что мы тоже прошли всю цепочку, начиная от родителей Роберта Иванова, через Филипа Фонтейна и до вас. Мы теперь понимаем, как скрипка переходила из рук в руки с 1869 года. Константинов воспользовался результатами наших изысканий, просто он раньше встретился с вами. Мы были готовы рекомендовать «Мидвестерн» застраховать скрипку, только хотели попросить вас предоставить ее в пользование Роберту Иванову, который по российскому закону считается ее собственником. Дело даже не в этом — говорят, он очень талантливый музыкант. А лишившись своей скрипки, он забросил свою карьеру и… стал играть на гитаре в клубах.

— Ну, насколько я понимаю, это у него неплохо получается, — Лэм насмешливо склонил голову набок. — Я недавно читал про нового Курта Кобейна из России. Блюз из дельты Невы и все такое. Но это совершенно не объясняет вашего интереса.

Теперь уже Штарк старается смотреть в глаза Лэму, и у него возникает чувство, будто его засасывает в черную трубу и он несется по ней головой вперед, не касаясь стенок и ничего перед собой не видя. Но, словно зачарованный, Иван не отводит взгляда.

— Мой интерес, господин Лэм, в том, чтобы выяснить, как обстоит дело, и закончить его наилучшим для всех образом. Я… — Он с удивлением понимает, что сейчас то ли исповедуется, то ли похвастается, а ведь ни то, ни другое не в его правилах! — Я перфекционист. Меня тревожат вопросы, которые остаются без ответов, ситуации, в которых кто-то делает ошибки из-за недостатка информации. Должен признаться, они меня не просто тревожат — они для меня мучительны. Я ввязался в это дело, и теперь его нужно закончить.

— А ваш интерес, господин Молинари? Ведь вы с партнером можете и сейчас написать отчет в «Мидвестерн», и вам что-то заплатят, хоть я и не собираюсь больше страховать у них скрипку.

— Мой интерес… теперь скорее личного характера, мистер Лэм.

— Вот и у господина Константинова был, мне показалось, личный интерес, не связанный с музыкой, — отвечает Лэм не без сарказма, но и сейчас уголки его губ совершенно неподвижны.

Им приносят еду, и в следующие несколько минут они сосредоточенно смотрят только в свои тарелки. Иван даже не ожидал, что испытает такое облегчение, когда глаза Лэма отпустят его.

— Если ваша скрипка теперь в полиции, мистер Лэм, — возвращается наконец Штарк к своему вопросу, — вы, наверное, собираетесь ее вернуть?

— А кто вам сказал, что она в полиции, мистер Штарк?

— То есть… она снова у вас?

— И этого я тоже не говорил. Вы достаточно легко выясните, где она сейчас находится. Но вряд ли сумеете доставить ее на концерт господина Иванова.

— Откуда… — начинает Штарк, но что-то мешает ему закончить вопрос.

— Мне нравится ваша мотивация, господин Штарк. Ваша — меньше, господин Молинари. Но думаю, мы на одной стороне. Вот что я хочу вам предложить. Если вы найдете скрипку и по какой-либо причине не сможете передать ее господину Иванову — например, он сам от нее откажется, — вы вернете ее мне, и я спокойно оформлю на нее страховку, как собирался, и ее получит в пользование какой-нибудь талантливый музыкант. Чтобы она звучала и была услышана.

— Не думаю, что Иванов откажется, — отвечает Иван. — Но… Том, у тебя нет возражений?

Молинари качает головой.

— Тогда, пожалуй, мы согласны. Вы точно не хотите ничего нам сказать о том, где может быть скрипка? Мне показалось, вы что-то об этом знаете, а ведь вы сами говорите, что мы на одной стороне.

— Точно не знаю ничего, могу только догадываться. А сбивать вас с толку своими догадками не хочу. Кстати, — совершенно некстати произносит Лэм, — вы собираетесь на концерт в Blue Note? Я — собираюсь. Это должно быть сильно.

— Вы знаете Роберта Иванова, господин Лэм? — спрашивает Штарк, стараясь больше не смотреть прямо на собеседника.

— Лично — нет, но я наслышан о нем как о музыканте от Константинова. И еще я слышал его деда. Это был великолепный солист, но скромный. Даже в квартете играл вторую скрипку. Мне было интересно узнать, что внук тоже был второй скрипкой в квартете и при этом мог вызвать слезы своей игрой. Нынешние хорошие солисты все норовят вылезти на первый план, так что хочется их остановить, чтоб они не рухнули со сцены. Впрочем, это не беда, если у них есть два главных качества.

— Какие? — спрашивает Штарк.

— Скажу, когда доставите мне скрипку. А пока сходите на концерт; я и вам советую, мистер Молинари. Он ведь завтра, я не ошибаюсь?

— Я заказал столик, — говорит Молинари. — Присоединяйтесь.

— Спасибо, я не хочу вас стеснять. — И Лэм подзывает официанта, чтобы расплатиться. — Позвольте угостить вас. Мне надо идти, а вы выпейте кофе, здесь он на уровне. Насколько это возможно в Нью-Йорке…

Выйдя на 52-ю улицу, Штарк и Молинари направляются в сторону Пятой авеню.

— У тебя не возникло ощущения, что он… дирижирует этой историей? — спрашивает Иван.

— Что? Нет, у меня зато есть идея, как узнать, где скрипка.

— Ну да, у тебя же есть знакомые в полиции.

— Это слишком длинный путь. Я хочу навестить жену Константинова в тюрьме.

— А можно? Ты же ей не родственник и не адвокат.

— Это Америка, Иван. Если она согласится меня принять — никаких проблем. А сидит она на Райкерс-Айленде, напротив Квинса, там единственная в городе женская тюрьма. Роуз М. Сингер-центр. Сегодня посещения нет, вторник, а завтра с часа дня к ней можно, если она в правильной половине алфавита.

— В правильной половине? Как это?

— По первой букве фамилии. Посещения через день: для первой половины алфавита, потом для второй. Сейчас проверим.

Завтра к Константиновой можно. Но Молинари и без нее начинает догадываться, у кого может быть скрипка. Тем сильнее его беспокоит то, что Анечка по-прежнему не выходит на связь.

* * *

Погружаясь в фургон в нью-йоркском аэропорту, Дорфман, Чернецов и Ксю до сих пор не верят, что все это с ними происходит. По-английски худо-бедно может объясниться только виолончелист, но и он, когда ему позвонил личный помощник Дэвида Геффена, сперва не хотел с ним разговаривать, настаивая, что это чья-то глупая шутка. Только получив с адреса Боба Иванова электронное письмо со словами «Это не шутка, дебил», он сдался и приехал в посольство с паспортом, да и Чернецова с подружкой привез, отпоив предварительно крепким кофе. Они, конечно, все равно пребывали в легком тумане и подхихикивали, думая, что участвуют в каком-то веселом розыгрыше. Но визы — годовые, многократные — они получили на следующий день, и бесплатно. Помощник Геффена, молодой человек с прической, требующей ежедневного тщательного ухода, вручил им и билеты до Нью-Йорка, сказав Дорфману, что в аэропорту их встретят с табличкой «R.I.P.». Когда виолончелист объяснил это Чернецову и Ксю, они принялись ржать, окончательно уверившись, что их разводят. Но Дорфману было не смешно.

— Почему Боб не звонит сам? — спросил он персонального помощника, стараясь правильно построить предложение из немногих доступных ему слов.

— Это вы сможете спросить у него в Нью-Йорке, — медленно, почти по слогам отвечал помощник. — Кажется, он тревожится за свою безопасность.

И вот они в Нью-Йорке — Дорфман со своей виолончелью, Чернецов с альтом и Ксю со скрипкой; в отличие от приятеля, она ухитряется совмещать беспробудное пьянство с игрой в оркестре филармонии и даже попадать в ноты на репетициях.

— А денег нам выдадут? — интересуется Чернецов у Дорфмана. — У нас голяк.

— За что, Вова, как думаешь, нам должны выдать денег?

— Ну а на фига нас сюда привезли? Я так не согласен. — И он придает лицу такое детсадовское капризное выражение, что даже Дорфман не может удержаться от улыбки.

— Да, Вова, где шампанское, где икра? — подначивает друга Ксю. — Мы так не договаривались. И где большой черный лимузин? Что это за развалюху нам тут подали? А я-то думала, ваш Боб большой человек… Или он просто нас не уважает?

— Хватит, — говорит Дорфман устало. — Вы же проспались в самолете, а ведете себя как бухие. Полезайте в фургон, скоро все узнаем. Я тоже не понимаю ни черта.

— На самом деле, чего тут непонятного, — вдруг совершенно трезвым голосом говорит Чернецов, забравшись в машину и установив между ног футляр с альтом. — Мы писали Бобу? Писали. Он не отвечал и не появлялся, потому что прятался от спонсора. А теперь он нашел нового спонсора, американца, и все для нас устроил. Вроде все так, как мы хотели. А Иноземцева не позвал, потому что сам будет первой скрипкой. А ты, Ксю, будешь второй, если ему понравишься.

— Уж я постараюсь, — Ксю картинно прихорашивается и закидывает ногу на ногу.

— Непонятно вот что, — говорит Дорфман. — Дэвид Геффен. Он кино продюсирует и попсу. Ну, или рок. На фига ему Боб, да еще и мы?

— Ну, может, ты не все про него знаешь, про этого Геффена, — пожимает плечами Ксю.

— Миша, у тебя есть хоть какие-нибудь башли? — возвращается к важной для него теме Чернецов.

— Вов, ну зачем тебе башли? Давай не будем бухать, пока не встретим Боба, а?

— Черт его знает, когда он соблаговолит нас принять. А у меня даже сигареты кончились.

— Курить вредно, Вова.

— У меня еще остались, — успокаивает Чернецова Ксю. — Миша прав, давай потерпим. Мне же еще играть придется, я облажаться не хочу.

— Кстати, у меня руки дрожат, — жалуется Чернецов. — Вот, смотрите. Как я играть буду?

Но сочувствия он не находит. Дорфман смотрит в окно на унылый индустриальный пейзаж: неужели это и есть Нью-Йорк? Впрочем, довольно скоро они уже в городе, и виолончелисту начинает здесь нравиться: на самом деле, он тут уже был, как всякий, кто смотрит американское кино. «А я, наверное, мог бы здесь освоиться», — думает Дорфман.

Боб встречает их в холле гостиницы. Когда он поднимается из кресла им навстречу, Дорфман не сразу узнает его. Иванов и раньше не был румяным здоровяком, но сейчас от него остались кожа да кости. Черная футболка с надписью «iбля» и красным червивым яблоком висит у него на плечах, как мусорный мешок. Гладко выбритое лицо выглядит осунувшимся, утомленным. Волосы безжизненными сосульками достают почти до плеч.

Чернецов не заморачивается разглядыванием старого приятеля, а бросается его обнимать.

— Ты что ж не отвечал-то так долго, а? — восклицает он. — Да мы бы на край света!..

— Привет, Володя. — Боб слабо улыбается, но на объятия отвечает с радостью. — Ну ты же знаешь, наверное, что случилось.

Тут и Дорфман подходит, протягивает Бобу руку.

— Выглядишь чего-то не ахти, — говорит он вместо приветствия.

— Акклиматизация. Не привык еще тут.

— Знакомься, Боб, это Ксю, — спохватывается Чернецов, поймав сердитый взгляд подруги. — Послушай ее, она классно играет. Ну, нам же нужна вторая скрипка, да?

Ксю, не приближаясь к Иванову, делает ручкой и лучезарно улыбается. Ну как такую не послушать?

— Привет, Ксю. Ребята, насчет второй скрипки… Я вам сейчас объясню расклад. Может, вам такое не понравится. Но спасибо, что приехали, без вас полная фигня бы получилась. — Они чувствуют, что Иванов старается быть лидером: вдохновлять, излучать энтузиазм. Получается не очень.

— Сейчас сядем где-нибудь, и объяснишь, — говорит Дорфман. — Лучше рассказал бы все по порядку. Ты в курсе про нашего спонсора?

— Что ты имеешь в виду? — настораживается Иванов.

— Ну, что его застрелили. Здесь, в Нью-Йорке. Я в Интернете видел.

— Застрелили? — Иванов становится еще бледнее, чем был. — Это такая шутка, Миш?

— Ты тут совсем новостей не читаешь, что ли? Здесь компы есть где-нибудь? Пойдем, покажу.

— Давайте заселимся сначала, — встревает в разговор практичная Ксю.

Иванов снова плюхается в кресло. Неужели это правда, про Констатинова?

Получив ключи — их разместили по соседству с номером Боба, и все уже оплачено, — они собираются в номере у Иванова вокруг допотопного ноутбука, который он привез с собой. Все русские новостные сайты пестрят заметками о красочной смерти Константинова.

— Видишь, жена застрелила, — говорит виолончелист. — Что неудивительно, да ведь? Так что можешь больше не шифроваться.

— Я бы сказала, очень даже удивительно, — комментирует Ксю. — Курицу, которая несет золотые яйца… Гусары, молчать!

— Так я, в общем, уже и не шифруюсь, — отвечает Боб Дорфману немного смущенно. — Просто мобильным телефоном пользоваться перестал. Сначала чтобы не нашли, а теперь отвык уже. Сами попробуйте.

— Хорошо, что хоть электронной почтой не перестал, — говорит Чернецов. — Мы что, так в номере и будем сидеть? А выпить за встречу?

Теперь ему никто не возражает, и вся компания направляется в гостиничный бар. Иванов и следом за ним Дорфман заказывают чай, Чернецов — пиво (это слово он внятно выговаривает по-английски). Ксю, секунду поколебавшись, присоединяется к нему.

— Так что за расклад ты хотел объяснить? — спрашивает Чернецов, с наслаждением опрокинув в себя кружку и показав ее официанту: мол, пора наполнить.

— В общем, если коротко, я хотел предложить вам сыграть вместе. Но не так, как раньше. Концерт завтра, так что на самом деле нам надо репетировать прямо сейчас. Ксю, это хорошо, что у нас есть скрипка. Ты импровизировать умеешь?

— Сложный вопрос, — Ксю отпивает пива. — На самом деле я все умею.

— На все руки от скуки, — рекомендует подругу Чернецов.

— Вова, а ты же когда-то говорил, что можешь на бас-гитаре…

— На чем угодно с четырьмя струнами. Руками, зубами, хоть жопой.

— Вован, остановись. — Дорфман с кислой миной потягивает зеленый чай. — Я тебе говорил про Геффена, он не по классике. И даже не начинай бухать: ты понял, что тебя привезли рок играть? Завтра концерт.

— На самом деле блюз, — кивает Иванов. — Сейчас поедем на базу. Ноты там покажу. Но много чего придется придумывать на ходу.

— Если смотреть реально, Боб, мы завтра ничего сыграть не можем, ты ведь это понимаешь? — говорит Дорфман. — Почему ты раньше не позвал?

— Не мог, Миш. Я сам тут четыре дня. Времени мало, это понятно. Но ведь… Вы хоть понимаете, зачем я вас выписал? Вот был у нас в Москве квартет. И мы сыграли в Малом зале, здорово, очень радовались, строили планы. А здесь совсем другое. Нет, я не рвусь в рок-звезды. Но нас точно услышат. Представляете себе, что может у нас получиться, если не облажаемся?

— Не облажаемся, — хорохорится Чернецов в ответ на самую длинную речь, произнесенную Ивановым за всю жизнь, и допивает вторую кружку. — Поехали.

* * *

Припарковавшись на северной оконечности Квинса перед мостом на Райкерс-Айленд, Молинари забирается в синий микроавтобус, который возит посетителей тюремного города через мост, и готовится многократно выворачивать карманы, подставлять бока и ноги для ощупывания, отвечать на вопросы про наркотики и бритвы, которых он, конечно, не везет для Людмилы Константиновой. Почти все его попутчики — чернокожие, в том числе пара едва одетых девиц, явно стремящихся облегчить бойфрендам тюремные муки. Их, знает Молинари, на острове нарядят в безразмерные футболки больничного бирюзового цвета, как бы они ни сопротивлялись и ни материли бесчувственную охрану. Сыщик бывал здесь много раз: на РайкерсАйленд попадает большинство арестованных в Нью-Йорке, а женщины — вообще все. Тюремное население острова — тысяч пятнадцать или чуть меньше. Чтобы навестить любого из них, нужно часами ждать и терпеть унижения. Но это самый короткий путь к ответу про скрипку. Более прямой, чем выцарапывание видеозаписей из службы безопасности «Фор Сизонс» или полиции, а потом их отсмотр. Более надежный, чем разговоры с полицейскими, которые ни про какую скрипку вообще могли не слышать, — а поговорив с Молинари, принялись бы ее искать.

На мосту в автобус забираются двое в форме департамента исправительных учреждений. «Народ, сегодня на острове проходит проверка на контрабанду, — лениво произносит один из них. — У кого с собой наркотики, в карманах или в любой полости тела, давайте их сюда, без последствий. Предлагаю в первый и последний раз. Если у вас что-нибудь найдут при досмотре, я не виноват. Давайте, думайте скорее; вы хотите на свидание, а я хочу на обед. Сегодня пятерых уже поймали».

И когда успели, думает Молинари: сегодня это, может быть, второй или третий рейс на остров. Верят они или нет, но пассажиры микроавтобуса молчат. Никто даже не смотрит на двоих в форме, и те вылезают вместе со всеми перед входом в тюремный комплекс. Отсюда будут на автобусах развозить по разным тюрьмам.

Сегодня Молинари везет: уже через два часа его заводят в комнату с кабинками, где можно через стеклянную перегородку общаться с подозреваемыми в серьезных преступлениях. Константинову приводят не в тюремной форме, а в своей одежде: белая блузка, джинсы. Садясь напротив Молинари, она серьезно и выжидательно смотрит на гостя, о котором ничего не знает.

— Меня зовут Том Молинари, — говорит сыщик в телефонную трубку. Так им и предстоит общаться — максимум час. — Я друг Анечки Ли. Можно я задам вам несколько вопросов?

— Я плохо говорю по-английски, — признается Людмила и вдруг переходит на итальянский: — Ваша фамилия — Молинари, значит, вы итальянец? Я когда-то была переводчицей с итальянского, мне было бы удобнее на этом языке.

— Конечно, синьора, — широко улыбается Молинари. — Зря я волновался, что не знаю русского.

— Вот и хорошо. Можно тогда я сначала спрошу вас? Откуда вы знаете Анечку Ли?

— Мы с моим партнером частные сыщики. Нам поручили выяснить происхождение одной очень дорогой итальянской скрипки. Эта скрипка принадлежала одно время приятелю Анечки, а потом пропала. Анечка была в тот вечер с этим музыкантом. На следующее утро он тоже пропал. Мы вместе с ней искали этого скрипача.

— У Анечки был еще любовник, кроме моего мужа?

— Я рад, что вы готовы открыто говорить на эту тему.

— Уж если я оказалась готова застрелить эту свинью, обсуждать я могу что угодно, — говорит она, словно это должно быть очевидно любому здравомыслящему человеку. — Мы ведь были в некотором смысле подружками с Анечкой, когда она спала с моим мужем. Она предлагала считать ее младшей женой.

Константинова в этой новой жизни явно решила называть вещи своими именами.

— Отвечая на ваш вопрос — да, Анечка считает, что любит этого музыканта, — принимает правила Молинари.

— Вам явно неприятно было это говорить, — замечает Константинова.

— Вы наблюдательны. Анечка мне небезразлична.

— Очень популярная девушка. — И опять Людмила только констатирует факт, никакого сарказма в ее тоне нет. — Хорошо, чего вы хотите от меня?

— Людмила, ведь Анечка была в номере, когда погиб ваш муж, верно?

— Когда я убила его, — поправляет она. — Давайте говорить как есть. Я теперь имею такое право.

— Хорошо, когда вы убили его.

— Да, была. Мой муж сперва признавался ей в любви и звал замуж, а потом попытался изнасиловать. Я все видела из спальни. Если бы я не выстрелила, Алексей трахнул бы Анечку прямо на ковре. Он уже разорвал на ней трусы.

Молинари отводит взгляд: спокойное безумие, наполняющее желтовато-зеленые, слегка навыкате, глаза Константиновой, — это для него чересчур.

— Вы сказали полиции, что это была Анечка?

— Нет. Но они наверняка выяснили и без меня. Они здесь сообразительные, как мне показалось.

— Зачем вы помогли ей уйти? — спрашивает он, хотя приехал на Райкерс-Айленд вовсе не за этим.

— Я хорошо к ней отношусь. Она не пыталась влезть на мое место, просто брала то, что давали, и старалась не вредить. Вот и в гостинице, когда он звал ее замуж, она отказала. Пусть живет, дай бог ей не повторить моих ошибок. Не превратиться в то, во что он меня превратил.

— Скажите, вы ведь все равно собирались убить мужа?

— Вы расспрашиваете меня, как полицейский. Я уже отвечала им на этот вопрос.

— Я не полицейский. Я спрашиваю, потому что хочу понять. У вас был пистолет — наверняка его непросто было привезти с собой в Штаты. Зачем-то вы ведь это сделали.

— Полиция тоже интересовалась пистолетом. Я прилетела чартером и в принципе могла ввезти его незаконно. Но он ввезен легально. Есть процедура. Я прошла ее три года назад. Я ведь никогда не пользовалась охраной, могу сама за себя постоять.

— Не каждая женщина может взять и застрелить человека. Тем более собственного мужа.

Константинова некоторое время молчит, не отрывая трубку от уха. Молинари понимает, что даже сейчас ее болезненная откровенность имеет пределы.

— Я только что солгала вам, — сообщает она наконец. — Я купила пистолет и ходила в тир, потому что… Мне много раз хотелось просто достать оружие и выстрелить в Алексея, чтобы его не стало, чтобы все это закончилось. Но я, вы правильно говорите, я женщина, и я не могла. Теперь понимаю, что не хватало только хорошего повода. Хотя вся моя жизнь и есть повод. Так что вы на самом деле хотите узнать?

Напряжение в ее голосе слишком сильно даже для толстокожего Молинари, и теперь уже он медлит с ответом:

— Когда Анечка убежала из номера, что она взяла с собой?

— Вы уже знаете, верно? У нее была с собой скрипка. Она хотела вернуть ее какому-то… Бобу, кажется. Боб — это тот скрипач? Он американец?

— Русский.

— Значит, Анечка сейчас в Москве. Она мне всегда казалась целеустремленной девушкой. И неглупой. Вы поедете за ней туда?

— Да, виза будет готова в понедельник.

— Хорошо. Спасибо, что приехали навестить. Мне важно видеть кого-то, кроме полицейских и людей из посольства. Меня посадят надолго. Жалко совсем терять связь с миром.

— Но у вас же есть дети?

— Взрослый сын. Он работает в банке у отца. — Она не продолжает: и так ясно, что сын вряд ли одобрит то, что она сделала.

— Хотите, еще приду? — Молинари вдруг становится нестерпимо жаль эту сдержанную, очень прямо сидящую на стуле женщину, почти ровесницу его матери. Ему кажется, что он начинает понимать, чего ей стоит спокойствие: он видит напряжение в уголках ее рта, усталые складки вокруг глаз. — Вы бы могли рассказать мне свою историю. Я умею слушать.

— Приходите. — Она слегка пожимает плечами. — В моем положении от общения отказываться не стоит, наверное. И мне нравится говорить по-итальянски. Это из другой жизни.

— Вам нужно что-нибудь? Из одежды, например, или еще каких-то вещей?

— Спасибо, это все у меня есть. Узнаете что-нибудь об Анечке — расскажите мне, если еще придете.

— Хорошо. Я приду обязательно, — обещает Молинари, поднимаясь.

Константинова в первый раз за все свидание улыбается. Или ему только кажется, что вздрагивают кончики ее тонких губ…

Дожидаясь автобуса, Молинари думает об Анечке. Сколько хранится в системе эсэмэска, отправленная на выключенный телефон? Кажется, трое суток. А в России? Почему она не включает телефон? Как сообщить ей, что Иванов в Нью-Йорке? Понедельник — это еще очень не скоро.

* * *

— Ты вправду подписался навещать Константинову? — спрашивает Штарк, пораженный рассказом Молинари. Сыщик развалился напротив в любимом кресле Макса Финкельштейна и попивает «Хайнекен», извлеченный без спросу из холодильника. Макс допоздна торчит в галерее, готовит новую выставку, так что Иван с Софьей почти всегда одни дома.

— Ну да, я обещал к ней заходить. Ее засадят надолго. А она помогла Анечке. Может, даже спасла ее.

— Это она так говорит… Мне что-то не верится про попытку изнасилования.

— Когда твой знакомый кого-то насилует, в это никогда поначалу не верится. Ты пробовал звонить Анечке? — Том попросил Штарка понабирать ее известные номера: мало ли, вдруг она блокирует только его, Молинари, звонки.

— В московской квартире номер, похоже, отключен за неуплату. Сотовый весь день был выключен.

— Черт! Зря ты все-таки не поехал в Москву. Люди Константинова тоже читали газеты и наверняка вычислили ее: везде пишут про азиатскую красавицу! Мало ли что им взбредет в голову… Когда мы доберемся до России, можем не найти ни ее, ни скрипку.

— Люди Константинова — теперь чьи-то еще. Им надо выслуживаться перед новым начальством. Но хорошо, я полечу первым. Соня, поедем домой? Пока тебе еще можно летать?

— Поедем, конечно. Мне здесь не хочется сидеть без тебя. Ты же все равно собираешься?

— Закажу тогда билеты на завтра. Сегодня мы же на концерт идем. Поговорим с Ивановым.

— К черту Иванова и его паскудный концерт. — Молинари сминает в руке пустую пивную банку и с силой запускает ее в угол комнаты.

— Не хочешь — не ходи. В принципе я и без тебя могу с ним пообщаться.

— Пойдем с нами, Том, вдруг он и правда второй Курт Кобейн, — примирительным тоном просит Софья.

— Ну, конечно, я пойду, что мне еще делать! Спать я не могу, вашей дурацкой визы у меня нет… Не нажираться же в одиночестве, как какой-нибудь русский.

— Тогда, может, сходишь домой переодеться после тюрьмы? — интересуется Штарк.

— Да, да, мистер Здравый Смысл. Увидимся в клубе.

В Blue Note Иван с Софьей идут пешком: в этот приезд они вообще почти не пользуются такси — здесь все рядом. Штарк думал, что Софья будет быстро уставать, но она пока ходит с удовольствием — говорит, что поддерживает форму. Кроме сохранившейся страсти к Акунину — теперь Софья скачивает романы через Интернет, — в ее поведении нет ничего необычного, и Штарк не знает, радоваться этому или ждать каких-нибудь особо извращенных причуд по мере того, как у нее будет округляться живот.

К 10:30 у дверей клуба очередь. Очевидно, на новое открытие Геффена хотят поглазеть многие. Молинари уже ждет их за столиком. Как только Штарк и Софья усаживаются рядом, им приносят бутылку «Дом Периньон» с запиской: «Наслаждайтесь шоу. Эбдон Лэм». Штарк ищет Лэма глазами, но не находит — и чокается с Софьей, решившей, что немного шампанского ей не повредит. Молинари не прикасается к вину и заказывает двойной «Джек Дэниелс».

— Ты не звонил ей больше? — спрашивает он.

— Нет, — отвечает Штарк. — Мы завтра летим в Москву. Все будет нормально, Том, расслабься, давай послушаем музыку.

Но Молинари угрюмо глядит в стакан с бурбоном. Расслабиться ему явно будет непросто. Когда на сцене появляется Иванов, сыщик всматривается в него, словно пытаясь понять, что такого нашла Анечка в этом заморыше, еле шаркающем под неуверенные аплодисменты, будто гитара у него на шее весит тонну.

На Иванове белая рубашка, застегнутая на все пуговицы, кроме самой верхней, черные брюки и туфли, словно он собирался на совсем другой концерт, но у него отобрали скрипку, галстук и пиджак и выгнали из-за кулис с чужим инструментом. Добравшись до стула в центре сцены, музыкант с явным облегчением опускается на него.

— Добрый вечер, — произносит он в микрофон. У него сильный русский акцент, который, впрочем, не раздражает в сочетании с тихим, ни на чем не настаивающим голосом. — В Москве я был на джазовом концерте. Одного венгерского диксиленда. Вы их наверняка не знаете. В Америке ведь не слушают венгерский джаз?

В зале раздаются смешки. Штарк не ожидал, что Иванов станет разговаривать с публикой — у него сложилось впечатление о скрипаче как о человеке нелюдимом, даже аутичном. Но тот явно понимает, что делать с публикой, — поднабрался, когда играл по клубам в Питере? Или это природное?

— Трубач, такой седой венгр с длинными усами, — продолжает Иванов, — он вышел и сказал: «Мы играем в этом стиле уже пятьдесят лет». После такого объявления вообще-то можно уже не играть.

Смех в зале нарастает: Иванов явно начинает нравиться, хотя и сам-то не сыграл пока ни одной ноты. Впрочем, он чувствует, что разговоров достаточно, и заканчивает свое вступление:

— Ну а мы вот играем совсем недавно. Мы здесь оказались неожиданно. Надеемся, что вам понравится.

Под одобрительные аплодисменты на сцене появляются чернокожий ударник и три белых музыканта. Вот это да! Дорфман замечает рыжую шевелюру Штарка и дружелюбно машет ему смычком. Чернецов и Ксю оглядываются на товарища: кого это он здесь знает? Похоже, они Ивана в лицо не запомнили. Но Боб уже напялил слайд на мизинец левой руки и играет вступление к первой песне.

Сейчас же Штарк понимает, о чем шла речь в «Тайм-ауте». Этот мощный, но хрупкий звук — и вправду блюз, но в нем не стоячий зной богом забытой плантации, который можно вообразить только по давно читанным книжкам, — а сквозной, дующий со всех сторон питерский ветер. Не расплавленный шоколад, а загустевшая от холода водка. Не тяжелая поступь раба, посланного собирать хлопок, а неровный шаг пробирающегося через сугробы позднего прохожего в зябком пальто. Штарк знает, откуда этот звук, он слышал его составные части на улицах, ежился на этом ветру, глотал этот огненный лед. Но и Молинари, отставив свой стакан, в изумлении откидывается на спинку стула. Он ожидал от русского скрипача чего угодно, только не этого пронзительного и ломкого, нездешнего звука.

Только когда уверенно вступает на бас-гитаре Чернецов, Дорфман добавляет тревоги, играя даже ниже баса, а ударник применяет недюжинную силу к своим барабанам, возникает ощущение, что это все же концерт, а не шаманское действо. И тут самое время Иванову показать свой голос. Можно было бы сказать, что он шепчет, а не поет, но Боб выговаривает слова нервно, напряженно, и оттого они звучат как будто громче:


Себя на углу караулил я,
Задумав себя напугать,
Все вышло: когда я увидел себя,
То кинулся в страхе бежать.
Я просто-напросто шел домой
И вот — на себя налетел.
Так можно и летом, и зимой
Отвлечься от скучных дел.

Кроме Штарка с Софьей, наверное, мало кто здесь понимает по-русски. Так что Иван, оглядываясь по сторонам, спрашивает себя: слышат ли остальные в музыке то же, что и он? Тот же испуг внезапной встречи, которая происходит то ли на улице, то ли внутри пешехода со скрипичным футляром на плече? Что-то явно слышат, потому что никто в клубе не разговаривает, не ест и даже не подносит стакан к губам. А когда музыка заканчивается, слышен общий выдох. И только потом аплодисменты, совсем другие, чем раньше, — такие бывают, когда публика чувствует: этот концерт забудется не скоро.

— Мы постараемся не петь по-русски слишком много, так что будут каверы, — прежним робким голосом произносит Иванов в микрофон.

И теперь ему начинают хлопать после первых же нескольких аккордов: он играет «Адский пес взял мой след». Иван слышал эту песню — кажется, Эрик Клэптон пел ее — и даже помнит часть слов про женщину, которая посыпала порог колдовским порошком, и жертва ее магии все так и скитается, не может вернуться домой; все дальше и дальше гонит его адский пес, а надвигается буря. И в аккордах Иванова на этот раз звенит пустота товарного вагона, пустота сарая с дырявой крышей посреди осеннего поля, пустота брошенной бутылки, пустота кухни, на которую некого позвать. Хотя как это — некого? Когда Ксю выходит к краю сцены и, касаясь смычком струн, делает — кажется, непроизвольно — волну бедрами, обтянутыми тугим черным платьем, кажется, что магия обратима и порошок с порога можно еще подмести. У ее скрипки сладчайший, кокетливый звук, и, может быть, исполнению недостает точности и чистоты, но пустоты, которые создает гитарист, вдруг заполняются легким, веселым газом. Доиграв соло, Ксю кланяется, тряхнув белой гривкой, и ей с удовольствием хлопают отдельно. Иванов посылает ей вслед радостное вибрато. Но это был только эпизод. Заканчивается песня мрачнее, чем началась: ветер поднимается, листья дрожат на деревьях.

— На всякий случай, — говорит Боб в микрофон, доиграв, — это написал Роберт Джонсон. Он был мой ровесник и почти мой тезка. По-английски Джонсон, по-русски Иванов.

Публика притихла и ждет, что будет дальше. Их обещали удивить, но ничего подобного они все равно не ожидали.

— Против такого у меня нет шансов, — говорит Молинари в пространство, залпом допив свой виски.

Иван крепко сжимает ему плечо.

— Перестань нести чушь. Я так подумал в шестнадцать лет — и потерял Софью.

Молинари стряхивает руку.

— Вот только не надо этой голубой фигни, Штарк.

— Так-то лучше. Будет перерыв, давай подойдем к нему.

Время до перерыва пролетает незаметно. Несколько песен Иванов играет один: музыканты, оказывается, только вчера прилетели и ничего толком не успели отрепетировать.

Теперь видно, какого напряжения стоил этот час Иванову. Пот катится с него градом. Со стула он поднимается так тяжело, что кому-нибудь впору поддерживать его. Дорфман и в самом деле пытается взять Иванова под руку, но Боб отмахивается. Штарк и Молинари не успевают пробраться к сцене: музыканты уже скрылись за кулисами.

Боба там ждут.

— Господа, мне надо поговорить с вашим солистом. Вы позволите мне на пару минут с ним уединиться? — Джентльмен с аккуратной бородкой, в отлично сидящем черном костюме, белой сорочке без галстука и с желтым платком в кармане пиджака обращается к музыкантам группы R.I.P. по-русски. Есть что-то старорежимное в его выговоре, но акцента точно нет.

— А вы, собственно, кто? — Дорфман с вызовом становится между странным господином и входом в гримерку, в которой только что скрылся Иванов.

— Часть силы той, что без числа… И так далее, и так далее, — без улыбки отвечает незнакомец с бородкой. — Я вижу, что он устал, но у меня к нему очень важное дело.

Взглянув ему в глаза, черные, как сквозные дыры в другой мир, Дорфман больше не чувствует в себе обычной агрессии и молча отступает в сторону. Дверь закрывается за гостем, и все оставшиеся с другой стороны несколько секунд переживают одну и ту же легкую галлюцинацию: дверной проем исчезает вовсе, и на его месте глухая стена.

— Хрень какая-то, — неуверенно произносит Дорфман.

— Зато сыграли просто офигительно! — обнимает его Чернецов. — Пойдем, заслужили пивка же.

Виолончелист дает увести себя от двери, контур которой снова стал различимым. В конце концов, Боб не гонит этого мужика, значит, он и вправду по делу.

В гримерке Иванов поворачивается на крутящемся стуле, чувствуя спиной чье-то присутствие.

— Здравствуй, Роберт, — мягко произносит гость.

Музыкант оглядывается назад, но видит в зеркале лишь свое отражение. Обреченно переводит взгляд на гостя и тут же теряется в его необыкновенных глазах.

— Ты потерял скрипку, Роберт, — продолжает Эбдон Лэм с отеческим укором. — И что же у тебя взамен? Вот это?

Лэм тянется за гитарой, которую Иванов, войдя в гримерку, прислонил к столику. Немного подкрутив колки, он начинает наигрывать «Адского пса», глядя Иванову прямо в глаза. Не проходит и полминуты, как Иванов начинает слышать гитару, будто звук ее пропущен через ревербератор. Еще через несколько секунд он забывает, что гитара ни к чему не подключена и это невозможно.

— А у тебя неплохо получилась эта вещица, — голос гостя доносится до Роберта словно издали. — Знаешь, про Джонсона ведь рассказывали, что он продал душу дьяволу. Но это сущая чепуха. Дьявол не скупает никакие души. Да и умение играть на гитаре — даже на скрипке — стоит куда меньше бессмертной души, это тебе скажет любой… даже любой священник.

Иванов медленно вытирает рукавом пот со лба.

— Что вам нужно от меня?

— Уж точно не твоя душа.

И Лэм продолжает наигрывать — Иванову кажется, что на его жилах. Этот блюз отдается судорогами по всему его телу, вызывает зубную боль, мучит его.

— Я слышал сегодня твою игру. И я очень, очень впечатлен. Ты и без своего «страдивари» остался музыкантом. Удивительный случай. Мне даже жалко говорить тебе то, что я должен сказать.

— Оставьте меня в покое, — просит Иванов. А Лэм продолжает перебирать струны, выворачивая Боба наизнанку, наполняя маленькую гримерку назойливым, как пчелиное жужжание, звуком. — Пожалуйста. Ведь это вы и забрали скрипку, больше некому. Я просто хочу играть, вот и все.

— Это не так уж мало, Роберт, и, пожалуй, несколько больше, чем ты заслуживаешь. Ты ведь трус, Роберт, и хватаешься за соломинки. Тебя не удивило, что Дэвид Геффен ни разу не говорил с тобой лично? С тобой и твоими друзьями все время общались помощники. В редакции журнала «Таймаут», Роберт, сейчас лежит письмо Геффена на его личном бланке, в котором он требует опровергнуть какое-либо его участие в твоей судьбе и в организации вашего концерта. «Я никогда в жизни не слышал ни о каком русском блюзовом проекте под названием R.I.P.» — вот что написал в редакцию мистер Геффен. Завтра все узнают, что это какая-то мистификация, что и журнал и клуб стали жертвами русской аферы. Как бы прекрасно вы ни сыграли сегодня, вас выставят, как самозванцев. Ты не можешь уйти безнаказанным. Ты потерял свою скрипку, Роберт, и то, что твой дар оставили тебе, — это какая-то канцелярская опечатка. Она должна быть исправлена. На твоем месте я не выходил бы больше на сцену.

Тут Лэм впервые с начала этого довольно одностороннего разговора отрывает взгляд от Иванова, наклоняется к гитаре и медленно исполняет замысловатую коду. Ее ноты одна за другой вонзаются в сердце Иванова горячими иглами, подплывающими по каждой вене. Схватившись за грудь, тот обрушивается вместе со стулом и замирает ничком на полу.

Отставив гитару, Лэм, не глядя на неподвижно лежащего музыканта, отворяет дверь и спокойно направляется к служебному выходу.

* * *

Молинари выходит на связь из Центральной больницы, куда доставили Иванова. Штарк, которому пришлось отвезти Софью к Максу, так что в больницу он не поехал, хватает трубку судорожно, будто при смерти кто-то из ближайших родственников.

— Нехорошие новости, — говорит сыщик. — Сердечный приступ. Ты знал, что у него пролапс митрального клапана?

— Никто ничего подобного не говорил. А прогноз?

— Пытаются спасти, говорят. Здесь, кстати, вся его группа. Но они по-английски ни бум-бум. Вроде какой-то тип в костюме, с бородой, заходил в гримерку, а потом исчез. Но, может, я чего-то не понял…

— Лэм?

— Не хочешь сам поговорить? Я сейчас передам трубку.

Даже по-русски Дорфман объясняется сейчас не слишком связно. Но из его путаного рассказа действительно следует, что в гримерке побывал какой-то бородатый, с ярким платком в кармане пиджака.

— Пришли мне телефоны Лэма, — говорит Иван, когда Молинари отбирает трубку у виолончелиста. — Правда, вряд ли он ответит… И адрес его пришли, он ведь в прошлый раз по почте откликнулся?

— Да.

— Ну и сообщай, что с Ивановым. Какие новости я теперь везу в Москву?

— Пока вот такие, брат, — говорит Молинари устало. — Передай Анечке, что я приеду, как только получу визу, ладно?

— Ты уверен, что ей это нужно?

— Не хочу даже думать, что нет.

Лэм, конечно, ни по каким телефонам не отвечает. А лететь в Москву Ивану теперь совсем не хочется. Потому что летит он гонцом, кажется, с самыми дурными вестями, каких только могут ожидать и Анечка, и родители Иванова.

Вспоминая удивленно-возбужденный шум толпы, которой пришлось раньше времени покинуть Blue Note, Штарк испытывает щемящее чувство, будто он что-то упустил, не понял, недоспросил. Не успел.


Содержание:
 0  Дьявольские трели, или Испытание Страдивари : Леонид Бершидский  1  Москва, 2012 : Леонид Бершидский
 2  Граф Коцио Казале, 1775 : Леонид Бершидский  3  Корелли, La Folia Москва, 2012 : Леонид Бершидский
 4  Украденный „страдивари“ : Леонид Бершидский  5  продолжение 5
 6  Украденный „страдивари“ : Леонид Бершидский  7  Жан-Батист Вийом Милан, 1855 : Леонид Бершидский
 8  Малер, Симфония № 5 Москва, 2012 : Леонид Бершидский  9  Джордж Харт Лондон, 1868 : Леонид Бершидский
 10  Бетховен, Квартет № 14 Москва, 2012 : Леонид Бершидский  11  Шер, Believe Лондон, 2013 : Леонид Бершидский
 12  Адриан Уорд Санкт-Петербург, 1869 : Леонид Бершидский  13  Бах, Бранденбургский концерт № 3 Москва, 2012 : Леонид Бершидский
 14  Адриан Уорд Санкт-Петербург, 1869 : Леонид Бершидский  15  Паганини, Танец ведьм Москва — Лондон, 2012 : Леонид Бершидский
 16  Карл Давыдов Санкт-Петербург, 1869 : Леонид Бершидский  17  Мендельсон, Концерт для скрипки с оркестром ми минор Москва — Нью-Йорк, 2012 : Леонид Бершидский
 18  Роберт Джонсон Штат Миссисипи, 1938 : Леонид Бершидский  19  Берт Кампферт, Strangers in the Night Нью-Йорк, 2012 : Леонид Бершидский
 20  вы читаете: Robert Johnson, Hellhounds on my Trail Нью-Йорк, 2012 : Леонид Бершидский  21  Тишина Москва, 2012 : Леонид Бершидский
 22  Эпилог Нью-Йорк, 2012 : Леонид Бершидский  23  Послесловие : Леонид Бершидский
 24  Использовалась литература : Дьявольские трели, или Испытание Страдивари    



 




sitemap