Детективы и Триллеры : Триллер : Тишина Москва, 2012 : Леонид Бершидский

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24

вы читаете книгу




Тишина

Москва, 2012

В единственном сообщении, которое прислал Молинари, пока Штарк с Софьей были в воздухе, — ссылка все на ту же «Нью-Йорк Пост». С первой же фразы у Ивана словно проваливается сердце:

«Этой ночью в Центральном госпитале скончался русский музыкант, обманным путем организовавший себе концерт в Blue Note и потрясший публику „дьявольским“ исполнением блюза.

Роберт Иванов, двадцати семи лет, был разрекламирован в журнале „Тайм-аут“ как новейшая находка продюсера-миллиардера Дэвида Геффена, который якобы был потрясен его игрой в одном из клубов Санкт-Петербурга. Посмотреть на явление миру второго Курта Кобейна пришло достаточно людей, чтобы наполнить клуб до отказа. Концерт не обманул их ожиданий. „Я никогда не слышал ничего подобного, — говорит один из посетителей Blue Note Айк Бирнбаум. — Так можно играть, только если продал душу дьяволу“. Примерно то же самое мы услышали и от других очевидцев концерта, прерванного после первого отделения из-за того, что Иванов был доставлен в больницу с сердечным приступом. По сведениям нашего источника в больнице, приступ мог быть вызван передозировкой наркотиков.

Сегодня утром Геффен в специально выпущенном пресс-релизе сообщил, что ничего не слышал ни об Иванове, ни о его группе с мрачным названием R.I.P. Представитель „Тайм-аут груп“ отказался комментировать ситуацию. Но из неофициальных источников нам стало известно, что и журнал и клуб получили информацию о новой блюзовой сенсации от людей, представлявшихся помощниками Геффена и предоставлявших некие „убедительные доказательства“ его участия».

Ни о каком бородаче, заходившем в гримерку, в заметке ни слова.

— Значит, развезу дурные вести, — мрачно говорит Иван Софье. — Но пока за котом?

— Конечно. Грустно заканчивается эта твоя история. — Она привычным уже движением ерошит ему волосы. — Но ты ведь не мог ничего сделать, правда?

— Не знаю, Соня, может, и мог, да недопонял чего-то. А теперь уже поздно. Похоже, не по мне эта работа. Начну что-нибудь искать.

Софья сочувственно стискивает ему локоть. В отличие от Молинари Иван благодарно принимает такие выражения солидарности. Но, может быть, это только от Софьи.

Вызволенный из гостиницы Фима необычно щедр на ласки. Он громко мурлычет на руках у Софьи почти всю дорогу домой, а под конец перебирается на сиденье, чтобы потереться головой о Штарка. Иван где-то читал, что кот так метит человека в качестве своей собственности. Ну почему бы и нет, растроганно думает он.

В квартире все так, как они оставили, спасаясь в люльке от константиновской службы безопасности. Окно приоткрыто, как бы приглашая воров. Мусор в ведре совсем сгнил и воняет. Но, пренебрегая домашними обязанностями, Штарк первым делом включает компьютер — почитать про Роберта Джонсона. Софья подходит к нему сзади, обнимает, когда он находит на «Ю-тьюбе» «Адского пса».

— Боб вчера был лучше, — говорит она, дослушав.

— Ты веришь в дьявола? — спрашивает ее Иван.

— Если веришь в бога, нельзя не верить в дьявола. Я стараюсь его не подпускать.

— Знаешь, у меня такое ощущение, что он совсем близко. Что мы его даже видели.

— Во плоти? Это вряд ли. Хотя, конечно, он всегда рядом. Караулит твою душу.

— Не мою.

— Почему ты так считаешь?

— Скорее, не считаю, а вижу. Пойду уже вынесу мусор.

— Давно пора. — Она чувствует, что Иван не хочет дальнейших расспросов.

«Я должен был раньше заметить всю эту чертовщину, — думает Иван по дороге к помойке. — Я должен был понять, что это не просто скрипка. Еще когда Иванов исчез после кражи. Почему я поверил, что он испугался Константинова? Потому что сам Константинов так считал? А где моя-то собственная голова? Я должен был задуматься, когда Амиранов убеждал меня, что это никакой не „страдивари“, а я-то уже знал, что Лэм сидит в Нью-Йорке со всеми доказательствами. Я должен был трижды задуматься, когда увидел, что Иванов-старший, во-первых, совсем не ищет сына; во-вторых, тоже стал меня убеждать, что никаким „страдивари“ тут и не пахнет; и в-третьих — показал бумагу о ПОЖИЗНЕННОМ ПОЛЬЗОВАНИИ! А не о собственности!

Но я не задумался, и понятно почему: я так обрадовался, что мать Иванова узнала на фотографии Фила Фонтейна, что забыл обо всем остальном. А ведь эти Ивановы все сто сорок лет ждут настоящего владельца скрипки. Почему это ожидание не прервали ни революции, ни войны, ни время? Ведь за такой срок кто угодно понял бы, что за скрипкой никогда не придут, да и по советским, а потом и российским законам никто не смог бы предъявить на нее права… Что же это за владелец такой?»

Стоя в десяти метрах от опрятных алюминиевых контейнеров, которые с некоторых пор завелись во дворе его дома вместо черных от грязи мусорных баков советского образца, Иван ставит мешок на землю, потому что ему вспоминаются глаза мистера Лэма.

Ведь это Лэм устроил мистификацию с Геффеном! Но зачем?

Выбросив наконец свою вонючую ношу, Иван поворачивает к дому, но тут же меняет направление. По дороге к метро он перестает ругать себя последними словами и пытается восстановить ход событий. Понятно, что, когда Штарк так радовался своим быстрым успехам в расследовании, никто не сказал ему главного. Но это потому, что он неправильно спрашивал. Тоже мне, сыщик!

На этот раз его дорога в «гараж» к главному эксперту Амиранову намного короче, чем в прошлый. Старый лютьер почти приветлив, открывая ему дверь; на вопрос, помнит ли он Ивана, Амиранов отвечает:

— Я, конечно, стар, но еще не в маразме.

Войдя, Штарк тут же понимает, чем вызвано такое благодушие: виолончель, над которой мастер трудился в прошлый раз, закончена и гордо покоится на расчищенном для нее столе, поблескивая свежим, бронзового оттенка лаком.

— Красавица, — говорит Штарк, не чтобы польстить, а потому что инструмент и правда красив.

— Не буду спорить, — улыбается Амиранов. — Хотите чаю?

— Не откажусь.

Когда чай разлит и остывает, Штарк берет быка за рога:

— Ираклий Александрович, зачем вы меня обманули?

— Обманул вас? — Мастер комично поднимает кустистые брови. — Такой привычки, молодой человек, я не имею.

— Та скрипка, о которой мы говорили в прошлый раз. Вы не могли так ошибиться. Вы прекрасно знаете, что это подлинный «страдивари». Зачем вы написали в паспорте про французскую мануфактуру?

Амиранов явно раздумывает над дилеммой: вышвырнуть ли Ивана вон или отвечать по существу. Эта борьба отражается на его морщинистом лице, и Штарк понимает, что у него есть шанс на честный ответ.

За окном начинается гроза. Темнеет, словно раньше времени наступил вечер, и крупный дождь начинает колотить по крыше сараюшки в музейном дворе.

— Зачем мне вообще обсуждать это с вами? — произносит наконец мастер. — Назовите мне хоть одну причину.

— Я был в Нью-Йорке, Ираклий Александрович. И там познакомился с человеком по имени Эбдон Лэм. У него есть документы, доказывающие его право собственности на эту скрипку. И данные экспертиз, подтверждающих, что это «страдивари». Если вы так ошиблись, вы немногого стоите как эксперт. Но я не верю в вашу ошибку. Вы знаете Лэма?

— Понятия не имею, кто это такой. — Амиранов стаскивает с носа свое бериевское пенсне и начинает полировать его тряпицей, хотя в этом нет никакой необходимости. — Но… меня не удивляет, что нашелся владелец. И вы правы, на старости лет мне было бы неприятно думать, что… Конечно, я знал, что это за инструмент. На своем веку я держал в руках, может быть, десяток инструментов Страдивари. Их ни с чем нельзя перепутать. Я бы не перепутал, уверяю вас.

— Но зачем тогда вы дали такое заключение? И почему, почему вы сразу мне не сказали? Может быть, все пошло бы иначе.

— Что пошло бы иначе? Вы говорите загадками, молодой человек. А причина была очень простая. Леня Иванов был мой друг. Когда ввели эти паспорта, он пришел ко мне и рассказал про свою скрипку. Очень необычная история. Его предок — дед, кажется, — выиграл большой конкурс в Петербургской консерватории. Победитель должен был получить из рук профессора Давыдова — великий был виолончелист, Карл Давыдов, — скрипку Страдивари. Но Давыдову инструмент не принадлежал — был другой владелец, сохранявший инкогнито. Деду Лени Иванова скрипка досталась во временное пользование. Потом Давыдов умер, а владелец так и не появился. И скрипка перешла к Лене. Но он все равно не мог считать скрипку своей. Леня сказал мне, что, если бы появился наследник владельца и предъявил доказательства, он вернул бы инструмент. Вот, молодой человек, какие были люди в наше время… Теперь только и слышишь: как вы терпели этих большевиков? Мы не терпели, мы просто жили своей отдельной жизнью. А вы теперь — сами большевики. Разве кто-нибудь из нынешних стал бы дожидаться настоящего владельца, как Леня?

— Но в паспорте скрипки Иванов все равно был указан в качестве владельца, — возражает Иван.

— Формальность! Простую скрипку легко переписать на другого, хоть бы и на иностранца. С ней вообще можно делать что хочешь. А если бы я написал «страдивари», вывезти ее стало бы труднее, чем кремлевскую звезду. Нашему государству, молодой человек, хочется много знать обо всем. А на самом деле лучше не знать ему лишнего. Так оно крепче спит, мне думается. Я сделал так, как хотел мой друг, потому что я его уважал. А что я вам не рассказал об этом, — вы многого хотите. Я вас видел в первый раз. Впрочем, сейчас вижу только во второй.

— Мне наплевать на государство, Ираклий Александрович, — отвечает Штарк. — Но мне нужно было это знать. Спасибо, что сказали хотя бы сейчас.

Не допив чай, Иван коротко кланяется старику и выходит под дождь. Холодные капли только помогают ему думать.

И в метро, и в электричке с Савеловского вокзала, и по пути от станции — здесь нет дождя, и до сих пор мокрая одежда Штарка вызывает удивленные взгляды редких пешеходов — Иван думает о Лэме. О том, как этот франт — англичанин? американец? — не стал делиться своими догадками о том, где теперь скрипка. Как он, казалось, знал обо всем, что с ней происходит, и совершенно не волновался, словно инструмент ценой в миллионы долларов был у него привязан невидимой веревочкой, за которую только дерни — вуаля, «страдивари» тут как тут.

Как и в прошлый раз, Наталья Федоровна выходит встречать его к воротам, но на этот раз открывает без лишних расспросов. Глаза ее заплаканы. Открыв калитку, она быстро поворачивается и возвращается в дом бесшумно хлопотать на маленькой кухоньке.

Что-то неуловимо изменилось на даче. Может быть, просто не хватает шелеста виниловой пластинки — или в воздухе повисло некое неопределенное, но напряженное ожидание? Дело точно не в том, что за столом, на котором Иван не так давно раскладывал свои распечатки, рядом с Денисом Леонидовичем Ивановым сидит, словно здесь всегда было ее место, — Анечка Ли.

— Садитесь, будем вместе ждать, — говорит Иванов-старший вместо приветствия. — Сейчас Наташа поставит чайник.

Ждать? Штарк садится напротив Анечки, и его тоже поглощает прохладная, негородская тишина. Ивану вдруг становится холодно во влажной рубашке. Это молчание неестественно, и Штарк не хочет больше тянуть.

— Я приехал сказать вам, — объявляет он громко, чтобы его слышала и Наталья Федоровна, — что мы нашли Роберта. В Нью-Йорке. И…

Звук бьющегося стекла прерывает его. Обернувшись, он видит, как мать Иванова опускается на колени, чтобы вытереть лужу заварки, растекающуюся из разлетевшегося вдребезги прозрачного чайника.

— Что с ним? — тихо спрашивает Анечка, видя боль в глазах Штарка.

— Он умер сегодня ночью. — Теперь, когда главное сказано, он старается выплеснуть побольше слов вслед за этими четырьмя, главными. — Умер после концерта, наверное самого лучшего, какой я слышал в жизни. Он явно был тяжело болен, когда вышел играть, и… я видел, что он очень много отдал на этом концерте. В антракте его отвезли в больницу с сердечным приступом. Больница там совсем рядом. Его пытались спасти, но…

Оставив тряпку и осколки, Наталья Федоровна взбегает по винтовой лестнице, уже не сдерживая рыданий. На перилах остается кровавый след: она порезала руку.

Онемевшая Анечка смотрит на Штарка сухими глазами. А Денис Леонидович только наклоняет голову, словно для него услышанное уже не новость.

— Концерт, вы сказали? Он играл на другой скрипке?

— Он стал играть другую музыку.

Иван выкладывает на стол телефон. Он записал на него почти весь концерт, начиная с «Адского пса».

— Выключите это сейчас же! — вскрикивает Иванов после первых же аккордов. — Я не хочу это слышать!

Звук на телефоне выключает Анечка. И, склонив голову, продолжает смотреть без звука. Ее смуглое лицо становится серым, безжизненным.

— Чего мы ждем, Денис Леонидович? — спрашивает Штарк. — Вы сказали, будем ждать.

— Мы ждем человека, который приедет за скрипкой.

Иванов выпрямляется на стуле и поднимает глаза к потолку. Тишина снова сгущается над ними. Даже всхлипы Натальи Федоровны на втором этаже прекратились. Здесь нет даже ни одной мухи, вдруг думает Штарк.

Когда без скрипа открывается дверь и входит Лэм в обычном своем щегольском костюме, только на этот раз при нежно-голубом галстуке и без платка в кармане, Анечка выключает телефон Штарка и, оставив его на столе, идет к дивану за футляром. Выложив его на виду у гостя и расстегнув замки, она безвольно опускается на стул, снова подбирает телефон и сжимает его в ладонях. Штарк впервые видит пресловутую инкрустированную скрипку, но совершенно ничего не чувствует.

Лэм без приглашения усаживается рядом с Денисом Леонидовичем.

— Насколько я понимаю, меня опередили с дурными вестями, — говорит он на своем старорежимном русском. — Я приношу соболезнования. Но вы знали, господин Иванов, что это вопрос недолгого времени, не так ли?

Штарк не чувствует себя обязанным следовать правилам дурацкой церемонии, к которой здесь явно готовились. Голос Ивана звучит резко, раскалывая болезненную тишину:

— Послушайте, Лэм, зачем вы разыграли этот спектакль с Геффеном? Ведь вы этим добили его.

— Вы так полагаете, Штарк? — И снова, как в Нью-Йорке, Иван не может отвести глаз от лица гостя. — Знаете, я ожидал вас здесь увидеть. С такой мотивацией, как у вас, вы просто должны были о многом догадаться. Это вызывает уважение. А ваше присутствие — отличный повод высказать вслух несколько мыслей, которые созрели у меня за последние годы.

Штарк с усилием переводит взгляд на Иванова.

— Сейчас мистер Лэм, конечно, выскажет свои мысли. Но вы же, Денис Леонидович, знали, что ваш сын удивительный, может, даже гениальный музыкант. И вы сидели и ждали — чего? Почему вы ничего не сказали мне в прошлый раз? А теперь что уже обсуждать!

— Это наше семейное дело, — отвечает Иванов-старший хрипло. — Я не обязан был вам ничего рассказывать. И сейчас должен был бы выгнать. Но…

— Но я попросил этого не делать, — кивает Лэм.

Попросил? То есть знал, что Штарк собирается к Ивановым?

— Ничего сверхъестественного, — успокаивает Ивана Лэм. — Ну куда бы вы еще поехали с такими новостями? Послушайте, я не обещаю вам ясности, которую вы так любите. Но кое-что вы все-таки заслужили. А вы, сударыня, — обращается он к Анечке, — наверняка уже что-то слышали от нашего Дениса Леонидовича о судьбе их фамильной скрипки. Ваше горе понятно, но Роберт не сказал вам того, что должен был, а предпочел бежать.

— Это вы убили его? — спрашивает Анечка почти шепотом, все еще сжимая телефон.

— Сейчас я постараюсь объяснить. — Лэм садится свободнее, закинув ногу на ногу. На его отполированных до блеска туфлях — ни крупинки пыли. — Если вы станете изучать историю великих скрипок, вам не раз встретится имя «Эбдон Лэм». Наш… род, вот, наверное, правильное слово, — питает слабость к струнным инструментам, но особенно к скрипкам. Видите ли, это особенный инструмент. Скрипка поет женским голосом, но она лишена некоторых серьезных недостатков живой женщины.

Штарку кажется, что он начинает попадать под некое гипнотическое влияние: когда Лэм начал свой рассказ, Иван будто медленно вошел в мелкое спокойное море и теперь неторопливо погружается в него, готовясь поплыть. Вот и у Анечки начинает туманиться взгляд, и она слушает того, кого подозревает в убийстве любимого.

— Каждому, кто наделен особенным талантом — как Роберт, например, или его прадед, — мы, наш род, даем возможность выразить себя в звуке. Не мы снабжаем людей душой и талантом, но мы, так сказать, хлопочем по хозяйству. Надо сказать, что хлопот все прибывает и прибывает. Достойные скрипки стали в этом веке очень дороги. Возможно, вы, Штарк, знаете, что в последние 30 лет цены на «страдивари» росли на десять процентов в год, на «амати» и «гваданьини» — на восемь процентов. И теперь одна скрипка Гваданьини, мастера довольно ограниченных способностей по сравнению с действительно великими, может стоить пять миллионов долларов — достаточно, чтобы в течение года прокормить пару сотен весьма прожорливых скрипачей. За этими инструментами нынче охотятся, господин Штарк, люди, которые не умеют на них играть. Люди, которых вот эта скрипка даже не подпустила бы близко. Все эти Фонтейны и Константиновы. Для них это просто дорогой предмет, который можно вожделеть или использовать для обмена.

— Постойте… — Даже войдя в некое подобие транса от убаюкивающего рассказа, Штарк сохраняет способность спрашивать. — Вы говорите, эта скрипка не подпустила бы их близко?

— Она не дается в руки любому, Штарк. Если на ней попытается играть недостойный, она не зазвучит. И даже если она повиновалась музыканту и он извлекал из нее самый что ни на есть волшебный звук, этот союз не вечен. Чтобы он не распался, музыканту нужны два качества: вера и верность.

При этих словах Иванов-старший кивает торжественно, будто наряду с Лэмом чувствует себя носителем истины.

— Музыкант, — продолжает Лэм, — должен признавать скрипку главной женщиной — ну, или главной любовью, ведь разные бывают музыканты, — в своей жизни. Он должен быть ей верен и должен верить в нее — в то, что она никогда его не обманет, не подведет, а также в то, что ее сила не подчиняется никаким формулам, не может быть разложена на составляющие. Многие великие музыканты, если вы обратили внимание, говорят о своем союзе со скрипкой, как о браке. У некоторых есть два великих инструмента, и тогда один — жена, а второй — любовница, и нужна недюжинная сила, чтобы сохранить обеих. Женщина слаба и способна прощать. Иное дело — скрипка. Нам приходится ловить момент, когда союз музыканта и инструмента распадается, чтобы, так сказать, передать эстафету, найти другого достойного владельца. А прежний в этот момент, как правило, умирает. Не в физическом смысле, а именно как музыкант. Он может доживать свою жизнь, но у него больше нет дара, с которым он пришел в этот мир.

— Боб не умер, — говорит Анечка.

— Нет. Но это лишь сбой, исключение, подтверждающее правило. Он не мог долго оставаться в живых после того, как утратил скрипку, променяв ее на вас, а потом еще и обратившись в трусливое бегство. Ивановы передавали скрипку от деда к внуку, потому что знали, чего она требует от них. Вера и верность — профессор Карл Давыдов все про это объяснил, передавая скрипку зачинателю династии. Ну, и о владельце скрипки он тоже не мог умолчать. Сто сорок три года правила соблюдались, и скрипка звучала. Те, кто слышал ее, покидали концертный зал другими, чем вошли в него. Роберт разорвал цепь, и теперь я должен передать инструмент следующему.

— Я вчера покинул зал другим, — окончательно выходя из транса, возражает Лэму Штарк. — Вы рассказали о ваших правилах, но их цель точно не в том, чтобы продолжалась музыка.

— Правила есть правила. Вы должны понимать это не хуже меня. Зачем, по-вашему, я выправил все бумаги и теперь наконец застрахую инструмент?

— Да, зачем? Уверен, что такому, как вы, это ни к чему. — Штарк теперь без страха смотрит Лэму в глаза: магия больше не действует на него.

— Вот как раз с документацией у нас всегда все в порядке, — спокойно отвечает Лэм. — Времена меняются, и надо действовать по правилам эпохи. Теперь скрипку будет передавать в пользование наш благотворительный фонд, и мне не придется мотаться по всему миру, разыскивая инструмент и предъявляя каждому встречному доказательства, что он мой.

— Благотворительный фонд? — Штарк рассмеялся бы, если бы не потерянное лицо Анечки напротив.

— Имени Гете, — подтверждает Лэм. — Известную цитату в качестве девиза регистрировать не будем, но она подразумевается.

Тут Анечка стремительно вскакивает из-за стола, выхватывает из футляра скрипку и с размаху опускает ее на голову Лэму…

Когда Иванов-старший хватается за сердце и начинает ловить ртом воздух, а Лэм, бормоча что-то про бездарных, безголовых пустышек, опускается на колени, чтобы подобрать обломки инструмента, Штарк выкидывает из головы всякую дьявольщину и бежит на второй этаж просить корвалол у безутешной Натальи Федоровны.


Содержание:
 0  Дьявольские трели, или Испытание Страдивари : Леонид Бершидский  1  Москва, 2012 : Леонид Бершидский
 2  Граф Коцио Казале, 1775 : Леонид Бершидский  3  Корелли, La Folia Москва, 2012 : Леонид Бершидский
 4  Украденный „страдивари“ : Леонид Бершидский  5  продолжение 5
 6  Украденный „страдивари“ : Леонид Бершидский  7  Жан-Батист Вийом Милан, 1855 : Леонид Бершидский
 8  Малер, Симфония № 5 Москва, 2012 : Леонид Бершидский  9  Джордж Харт Лондон, 1868 : Леонид Бершидский
 10  Бетховен, Квартет № 14 Москва, 2012 : Леонид Бершидский  11  Шер, Believe Лондон, 2013 : Леонид Бершидский
 12  Адриан Уорд Санкт-Петербург, 1869 : Леонид Бершидский  13  Бах, Бранденбургский концерт № 3 Москва, 2012 : Леонид Бершидский
 14  Адриан Уорд Санкт-Петербург, 1869 : Леонид Бершидский  15  Паганини, Танец ведьм Москва — Лондон, 2012 : Леонид Бершидский
 16  Карл Давыдов Санкт-Петербург, 1869 : Леонид Бершидский  17  Мендельсон, Концерт для скрипки с оркестром ми минор Москва — Нью-Йорк, 2012 : Леонид Бершидский
 18  Роберт Джонсон Штат Миссисипи, 1938 : Леонид Бершидский  19  Берт Кампферт, Strangers in the Night Нью-Йорк, 2012 : Леонид Бершидский
 20  Robert Johnson, Hellhounds on my Trail Нью-Йорк, 2012 : Леонид Бершидский  21  вы читаете: Тишина Москва, 2012 : Леонид Бершидский
 22  Эпилог Нью-Йорк, 2012 : Леонид Бершидский  23  Послесловие : Леонид Бершидский
 24  Использовалась литература : Дьявольские трели, или Испытание Страдивари    



 




sitemap