Детективы и Триллеры : Триллер : 11. Непохоже : Леонид Бершидский

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25

вы читаете книгу




11. Непохоже

Амстердам, 1641

– Послушай, – Рембрандт старается, чтобы его слова звучали уверенно. – У нас есть все, что нужно, мы точно знаем, что хотим ребенка, доктора говорят, что ты в добром здравии. Чего ты боишься?

– Ты прекрасно знаешь, чего я боюсь, – заплаканная Саския отталкивает его. – Когда мы сюда переехали, ты говорил, что, когда у нас будет свой дом, все точно получится. Но Нелтье прожила всего месяц, даже меньше, чем Румбартус. Уже троих мы потеряли, с нами что-то не так, проклятые доктора только морочат голову и тянут деньги. Я не хочу больше ходить беременной, не хочу хоронить наших детей. Зачем это опять со мной?

Саския закрывает лицо руками. Ее плечи вздрагивают. Рембрандт хочет снова обнять ее, но у него кончились слова, он не знает, как ее утешить.

– Мы не ходим в церковь; мне кажется, ты вообще не веришь в бога, – упрекает она его сквозь слезы. – Мы женаты уже семь лет, а я даже не знаю, католик ты или реформат. Может, наши дети умирают, потому что мы крестим их сразу после рождения? Пастор Сильвиус всегда говорил, что крещение – серьезный взрослый шаг, к которому надо готовиться. Как и к смерти.

– Саске, – Рембрандт помимо себя начинает сердиться. – Ну, ты ведь не думаешь, что наши дети умерли, потому что я не меннонит? В Амстердаме много кто крестит детей при рождении, а кто и вообще не крестит – но даже у жидов вырастают здоровые дети.

Этого точно не следовало говорить. Саския рыдает в голос, и он все-таки обнимает ее, чтобы загладить вину.

– Бесчувственный дурак, – ворчит она, позволяя мужу прижать себя к груди. Через несколько минут жена успокаивается, и они просто сидят так и думают об одном: только бы в этот раз получилось…

Двух дочерей, родившихся после Румбартуса, Рембрандт называл в честь матери. Суеверный человек не дал бы второй дочке то же имя, с которым первая прожила всего три недели, – но Рембрандт не суеверен. И, верно говорит Саския, не религиозен в обычном понимании этого слова. Его отец принадлежал к реформистской церкви, мать же была католичкой. Открыто следовать католическому обряду запрещено: это вражеская вера, во имя которой испанцы десятилетиями грабили страну. Но и среди реформатов постоянные распри. Принимать чью-то сторону всегда казалось ему неразумным, хотя бы с точки зрения здравого смысла: если всем известно, что художник меннонит или, не дай бог, католик, с заказами к нему придут лишь ему подобные. К Рембрандту же приходят все, даже богатые сефарды, и ни с кем у него не может возникнуть религиозный спор. Рембрандт знает наверняка, что бог есть и что в целом он благоволит ему: позволил прославиться, встретить Саскию, обзавестись своим отличным домом в четыре окна по фасаду – в Амстердаме это настоящая роскошь. Да, трое детей не выжили, но бог не может вечно так поступать со своим баловнем-живописцем, ведь художник никому не причиняет зла.

Или, может быть, думает Рембрандт, то, что бог не дает им детей, – действительно знак? Но не такой, как кажется Саскии. Помни о своем предназначении, говорит ему бог. Ведь работа у него в последнее время – с тех пор, как они стали жить с Саскией, – идет медленно, тяжело. Он слишком увлекся своим счастьем – и слишком бывал раздавлен горем, которое уже несколько лет идет со счастьем рука об руку. Четыре десятка картин за шесть лет – меньше, чем за предыдущие три.

Они, конечно, охотно играли в переодевания – ей всегда нравилось позировать в экзотических одеждах: Саския – Флора, Саския – Минерва, Саския – карфагенская принцесса Софонисба, выпившая яд, чтобы не провели ее с позором по Риму среди прочих пленников… Иногда Рембрандту казалось, что она сочтет сюжет обидным. Например, Саския – Сусанна, купальщица из книги пророка Даниила, возбудившая похоть двух неправедных старейшин, которые пытались склонить ее к греху, угрожая, что оклевещут ее. Дело даже не в самой истории про похоть: глава о Сусанне есть только в католической Библии, протестанты считают ее апокрифом. Но Саския, воспитанница меннонитского пастора, ни словом не возразила и с удовольствием позировала.

Или – совсем уж стыдно жене добропорядочного амстердамского бюргера изображать развратную девицу на коленях у блудного сына в трактире. Любой другой жене – но не Саскии: та, позируя, так шаловливо смотрела на него, так приоткрывала ротик, что он несколько раз вынужден был бросить работу, чтобы схватить ее измазанными краской руками. И ни разу она не оттолкнула его…

Ему, конечно, больше нравились именно эти картины, на которых Саске – та, которую он один знает, потому что она такая только для него. Флора и Минерва больше похожи на Саскию, которую видят окружающие: располневшую, даже одутловатую, с глазами слегка навыкате, тридцатилетнюю, трижды рожавшую матрону. Сама же Саския притворяется, что не видит в себе никаких перемен. «В этот раз у тебя что-то получается непохоже», – говорит она как раз в тех случаях, когда на картине то же лицо, что и в зеркале.

Непохоже – это слово начинает его преследовать. Когда он только становился мастером, услышал «непохоже» о своем портрете принцессы Оранской, который ей недостаточно понравился, чтобы повесить в спальне, – и улыбнулся: принцессе полагается быть капризной. Но вот уже год до него доходят упорные слухи, что клиенты сторонятся его, потому что ему далеко не каждый раз удается передать сходство. Вот и сегодня, с минуты на минуту, Рембрандт ждет Хендрика ван Эйленбюрха, чтобы поставить точку в истории с портретом Андриса де Граффа. Он написал этот портрет больше года назад и до сих пор не получил за него денег, потому что заказчик не увидел в картине достаточного сходства со своей персоной. Де Граффы – важное семейство, старший брат Андриса – капитан городской милиции, всеми силами стремящийся в бургомистры, – и ведь наверняка добьется своего! Андрис тоже интересуется политикой. Чтобы не прослыть несправедливым, он согласился собрать комиссию из уважаемых людей, чтобы оценить картину и решить, должен ли он покупать ее у Рембрандта. Хендрика включили в эту комиссию как представителя художника. В ожидании вестей Рембрандт рассеянно набрасывал пером сцену, навеянную «Клеветой на Апеллеса» старого итальянского мастера Мантеньи. Вместо оклеветанного молодого человека на суд представлена картина, но у судьи, развалившегося перед ней с трубкой в руке, – такие же, как на рисунке Мантеньи, длиннющие ослиные уши. Только он изобразил их с особенно сильным нажимом, как пришла Саския – сообщить, что снова беременна.

Утешив жену, Рембрандт вспоминает про Хендрика.

– Саске, сейчас придет твой кузен, расскажет, что там с портретом де Граффа.

– Хорошо, пойду приведу себя в порядок. – Саския отстраняется, устало вытирая глаза платком.

Слышен стук в дверь, и одна служанка впускает ван Эйленбюрха, а вторая бежит готовить ставший в последнее время модным в Амстердаме китайский напиток чай.

– Ну что, Хендрик, с какими ты новостями? – спрашивает Рембрандт, когда все церемонии окончены и улыбающаяся Саския с чуть припухшими глазами усаживается с ними за стол.

Торговец картинами отхлебывает терпкую травянистую жидкость из тонкой фарфоровой чашки, привезенной, как и сам чай, из Китая.

– Де Графф заплатит тебе пятьсот флоринов, – тут Хендрик поднимает руку, чтобы Рембрандт его не перебил, – но погоди радоваться. Вряд ли тебе понравится то, что я услышал от него и от других в комиссии.

– Кто, кстати, там еще был?

– Другие торговцы картинами. И два члена гильдии Святого Луки.

– Ты не назовешь имена?

– Нет. Если хочешь, выясни сам, но лучше я просто передам их слова, чтобы ты услышал смысл, а не затаил на кого-то обиду.

– Вряд ли они говорили что-то такое уж обидное, если присудили мне такую сумму за обычный портрет. Принц два года назад заплатил всего по шестьсот флоринов за большие библейские сцены, как я ни намекал, что они стоят как минимум вдвое больше.

– Я так и знал, что сумма собьет тебя с толку. Послушай, де Графф богат, для него пятьсот флоринов – ничто. Особенно по сравнению с его драгоценной репутацией. Он согласился выплатить тебе эту сумму, чтобы избежать скандала. Теперь все будут превозносить его справедливость и щедрость: надо же, собрал мастеров, знающих людей и принял их строгий вердикт без возражений! Но подумай сам, получишь ли ты еще хоть один заказ от семьи де Графф? Или от городского совета, если Андрис станет бургомистром? А он ведь им станет!

Ван Эйленбюрх раздраженно отталкивает чашку.

– Саския, у вас в доме водится что-нибудь, кроме этой бурды? Пиво, например? Я не могу пить эту гадость, слишком похоже на лекарство, я сразу чувствую себя больным.

Саския отправляет служанку за пивом, которое, конечно, водится в доме ван Рейнов. А ее муж, совсем не расстроенный раздраженной тирадой Хендрика – тот всегда волнуется больше, чем полезно для здоровья, – шутливо интересуется у торговца картинами:

– Ну вот, отсутствие заказов и нищету ты мне уже напророчил, может, расскажешь теперь, как все прошло?

– Де Графф предложил сравнить твой портрет с другим, сделанным в этом году. Надо сказать, они действительно непохожи.

– Но ведь сравнивать надо с оригиналом, верно? – вступает в разговор Саския на правах главной натурщицы мастера. – Я почти всегда получаюсь у Рембрандта очень похожей.

Рембрандт ценит ее лояльность, но не может не отметить это «почти».

– Ровно то же самое я сказал де Граффу. Но мне возразили, что другой портрет больше похож на оригинал.

– Кто же написал этот портрет?

– Ты знаешь этого художника. Его зовут Говерт Флинк. Ты неплохо его научил.

– Правда у него хорошо получилось? – Перед глазами Рембрандта вдруг встает давнишняя сцена в мастерской: он переворачивает холст и видит чужую «Бурю».

– Я бы сказал, что твой портрет сильнее, – медленно, обдумывая каждое слово, произносит Хендрик, и Рембрандт чувствует, что за таким началом непременно последует «но». – Твой выглядит живее и ярче. Но у Флинка – глаже, приятнее для глаза. Он почувствовал, что де Графф хочет выглядеть проницательным, мудрым, – и на его портрете де Графф так выглядит. А на твоем он грубоватый, властный.

– Хендрик, я написал столько портретов, что без хвастовства могу сказать, что вижу людей насквозь. Если его натура так явственно проступает на портрете, моя ли в том вина?

– Рембрандт, ты не слышишь меня. Разве тебя в чем-то обвиняют? Нет, тебе даже платят хорошие деньги за твою хорошую работу. Вопрос в том, много ли друзей ты так приобретешь. Или даже растеряешь тех, которые уже есть у тебя.

– По-моему, Рембрандт достаточно знаменит, чтобы не стараться понравиться каждому, – возражает кузену Саския. – У него достаточно заказов. Когда наши с тобой фризские родственники два года назад пожаловались на него в суд, будто он транжирит мое наследство, мы смогли доказать, что семья живет на его заработки. И кстати, друг Флинка, Фред Бол, давал показания в нашу пользу. Да и сам Флинк наш друг.

– Два года назад заказы были и сейчас тоже есть, – отвечает Хендрик. – Но будут ли они через год, два, пять лет? Мне сказали, Андрис де Графф подружился с Флинком. Тот ходит к нему в гости запросто, как к равному. И уже получил отличный заказ – писать гвардейскую роту, которой командует Андрис.

– Хендрик, я не хочу конкурировать с Флинком, – качает головой Рембрандт. – Он мой ученик, он всегда отзывается обо мне с уважением, я и вправду многому его научил. Просто он еще совсем молод, ему надо обрастать связями, надо искать поддержки. Он все делает правильно: здесь немного польстил, там пригладил… Ты же помнишь, я тоже так делал, когда только приехал в Амстердам.

Хендрик с недоумением смотрит на Рембрандта: он что, в самом деле верит в то, что говорит?

– Во-первых, это совсем не так. Я чуть ли не с первого твоего дня в городе слушаю, как ты клянешь проклятых лавочников и их одинаковые рожи. И твое отношение, конечно, проступает на картинах. Неужели ты не замечаешь, что к тебе все меньше приходят с заказами на портреты? Ты написал несколько исторических и библейских сцен, отлично, что тебе их заказали, – но ты должен же чувствовать, что отношение к тебе меняется? Это уже не Флинк конкурент тебе, а ты конкурент Флинку, будь он хоть сто раз твой друг!

– Это тебе твои товарищи по комиссии сказали? Или де Графф?

– Все они только об этом мне и твердили, каждый по-своему.

Рембрандт, набычившись, смотрит в пол.

– По-моему, зря ты волнуешься. – Саския кладет пухлую руку на колено ван Эйленбюрха. – Рембрандт ведь и не хотел брать столько заказов на портреты, сколько раньше. Он должен писать более сложные картины – это то, что ему нравится, то, что у него получается лучше всего.

– А вот этот довод, Саске, – совсем не про деньги, – горячится Хендрик. – Я отлично знаю, сколько вы заплатили за этот дом, я сам к нему приценивался. Тринадцать тысяч флоринов! И ведь вы еще купили его в кредит! Как вы собираетесь расплачиваться, если твой муж не будет писать портреты или, чего доброго, впадет в немилость у городского совета?

– Как-нибудь расплатимся, – надувает губы Саския. – Спасибо, что так беспокоишься о нас, кузен, но, право, мы и сами не дадим себя в обиду.

– Зря ты так защищаешь его, сестрица, – как бы не пришлось тебе скоро вспоминать мои слова и горько плакать.

Хендрик поднимается, берет в руки шляпу.

– Погоди. – Рембрандт останавливает родственника. – Я услышал тебя. Что бы ты посоветовал?

– Тебе нужны покровители. Давай решим, кому мы могли бы подарить портрет. Приятный портрет, который показал бы, чем ты лучше Флинка.

– Спасибо, Хендрик, я подумаю об этом. Я очень ценю твою дружбу; конечно, ты хочешь как лучше.

Рембрандт провожает торговца картинами до двери и возвращается к жене, все еще потягивающей чай.

– Как ты думаешь, прав Хендрик? Сделаем так, как он предлагает?

– Это, конечно, твое дело. – Саския решительным движением ставит чашку на стол. – Но ты уже не мальчик, чтобы дарить свои работы и искать покровителей. Ты знаешь, кто ты такой, и я знаю, и все, кто хоть что-то понимает в живописи, тоже знают. Не бойся ничего.

В тот же день Рембрандт раскапывает в углу мастерской свою незаконченную «Бурю». После истории с Руффо он соскреб часть уже написанного: чтобы преподать Флинку настоящий урок, надо, чтобы работа мастера была заметно сильнее, чем получилось у подмастерья. Но потом Рембрандт так и не нашел в себе сил завершить начатое: картина не складывалась у него в голове, все время казалось, что он мысленно копирует ученика. Он плюнул и убрал подрамник в угол.

Теперь Рембрандт ставит его на мольберт. Семь лет прошло, доказывать уже нечего и некому. Флинка давно нет в мастерской. Самое время снова подумать о том, что может сделать учитель, разбуженный в бурю учениками. Ну, и помолиться богу, чтобы у них с Саске на этот раз родился здоровый ребенок. Сын.


Содержание:
 0  Рембрандт должен умереть : Леонид Бершидский  1  2. Ученик портретиста : Леонид Бершидский
 2  3. Утопленник моря Галилейского : Леонид Бершидский  3  4. Сейшн не задался : Леонид Бершидский
 4  5. Мурмарт : Леонид Бершидский  5  6. Психованный : Леонид Бершидский
 6  7. Секрет Флинка : Леонид Бершидский  7  8. Парень с первой полосы : Леонид Бершидский
 8  9. Дело техники : Леонид Бершидский  9  10. Одноклассники : Леонид Бершидский
 10  вы читаете: 11. Непохоже : Леонид Бершидский  11  12. Что смог унести : Леонид Бершидский
 12  Интерлюдия: Мистер Андерсон : Леонид Бершидский  13  13. Безальтернативность : Леонид Бершидский
 14  14. Девочка среди стрелков : Леонид Бершидский  15  15. Софья и кот : Леонид Бершидский
 16  16. Это не Рембрандт : Леонид Бершидский  17  17. Банкрот : Леонид Бершидский
 18  18. Питер Суэйн : Леонид Бершидский  19  19. Возвращение Салли : Леонид Бершидский
 20  20. Смех Зевксиса : Леонид Бершидский  21  21. Никаких оснований : Леонид Бершидский
 22  22. Санта-Клаус : Леонид Бершидский  23  23. Прощание мастеров : Леонид Бершидский
 24  Эпилог : Леонид Бершидский  25  Постскриптум : Леонид Бершидский



 




sitemap