Детективы и Триллеры : Триллер : 14. Девочка среди стрелков : Леонид Бершидский

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25

вы читаете книгу




14. Девочка среди стрелков

Амстердам, 1642

– Мне не видно в окно твою картину, – жалуется Саския. – Ты бы повернул ее хоть на время, чтобы я видела.

– Тебе все равно нельзя вставать. Поверь мне на слово, это окончательный портрет. Такой, что не надо больше портретов.

– Не могу понять, ты шутишь или серьезно, – говорит она немного плаксиво. Последнее время глаза у Саскии все время на мокром месте, а улыбается она, только когда ей приносят маленького Титуса. И совсем редко, да и то как-то грустно, – Рембрандту.

– Серьезнее некуда. На этот раз я сказал про купцов города Амстердама все, что про них стоит говорить. И хорошее, и плохое.

– И больше не будешь писать портретов?

– Не стану зарекаться, Саске, – Рембрандт качает головой. – Ты же видишь, мы тратим уйму денег. Я и за дом до сих пор не расплатился. А теперь еще твой кузен Хендрик объявил себя несостоятельным, а он ведь был нам должен тысячу флоринов – мы уже не получим их назад.

– Почему ты не хочешь взять мои деньги? Все равно я скоро умру, и они будут твои.

Она часто и совсем буднично говорит о своей скорой смерти. Доктор Тюльп – тот самый, для которого Рембрандт написал когда-то сцену в анатомическом театре, сделавшую сыну мельника имя в Амстердаме, – тоже деликатно предупредил, что болезнь Саскии чрезвычайно серьезна. Да это и без него заметно. Приступы кашля повторяются все чаще, пятна крови на платке становятся все больше. Но, говоря с ней, Рембрандт никогда не признает очевидное.

– Ты поправишься, – отвечает он. – А твои деньги – это деньги Титуса.

Сыну уже семь месяцев. Ни один из их детей не прожил так долго, а Титус здоров, вовсю болтает на своем непонятном языке и больно таскает мать за волосы цепкими ручонками. Саския знает материнским знанием, что Титус не умрет в младенчестве, – так она чувствовала задолго до его рождения, что будет мальчик. У Рембрандта нет ее шестого чувства: он суеверно сторонится младенца, не рисует его, редко берет на руки, словно боится навредить, уронить, поломать. Он понимает, что это последняя возможность, отпущенная им с Саске.

– Я не поправлюсь. – На этот раз Саския не готова принять его обычные возражения. – Ты должен знать, что я не поправлюсь. Перестань обманывать меня и себя.

Рембрандт опускается на колени у кровати.

– Я хочу умереть раньше тебя, Саске. Без тебя я не представляю себе жизни.

– Я не хочу, чтобы ты так говорил. – Ее слезы высохли. Это серьезный разговор, а не попытка вызвать жалость, понимает Рембрандт. – Я хочу, чтобы ты начинал строить другие планы. Посмотри на Гертье, она явно видит в тебе мужчину. Она хорошо заботилась бы о тебе. К Титусу она уже относится как к своему ребенку.

– Гертье? Да ты хоть понимаешь, что говоришь? – Его гнев – не вполне искренний. Конечно, он заметил, что кормилица Титуса смотрит на него по-особенному. И она хороша собой, хоть совсем не так, как Саския. Гертье Диркс – вдова, здоровая, сильная провинциалка из бедной семьи, привыкшая к тяжелой работе и повиновению. Большие руки, резко очерченный, крупный рот, крутые бедра…

Жена давно не может спать с ним, и он стал снова замечать окружающих женщин – служанок, торговок, племянниц и сестер своих немногочисленных друзей. Но замену Саскии он не видит ни в одной из них: сама мысль о замене кажется ему нелепой. Это все равно что соскоблить ее лицо со всех картин, которые он написал, когда они играли в переодевания, и вписать вместо него другое.

– Понимаю, Рембрандт, – спокойно отвечает Саския. – Я избаловала тебя, ты не можешь долго без женщины. Выбери такую, которая будет тебе помогать, заботиться о тебе. Я сама хотела, но не смогла. Видишь, как у нас все вышло… А в прошлом году, когда Титье умерла от чахотки, я уже знала, что и мне недолго осталось. Просто не показывала тебе кровь.

В честь Титье, сестры Саскии, назвали Титуса. Ей было, кажется, тридцать два или тридцать три, вспоминает Рембрандт.

– Ты моложе Титье, – продолжает он хвататься за соломинку, по крайней мере на словах. – Ты поправишься, я знаю.

– Чахотке все равно, сколько тебе лет, – безжалостно возражает Саския. – Я скоро уйду, хотя больше всего на свете хочу остаться с тобой. И с Титусом.

Теперь по ее лицу текут слезы. Он старается вытереть их пальцами, но жена смахивает его руку.

– Обещай, что не замкнешься в себе, когда меня не будет. Тебе надо продолжать жить, и тебе нельзя бросать работу. С этим твоим окончательным портретом ты совсем нигде не бываешь, про тебя уже забыли, у тебя нет заказов.

– Откуда ты знаешь?

– Я хоть и лежу в постели, но это мой дом, я знаю, что здесь происходит. Ученики недовольны. И я вижу, что ты работаешь только над большой картиной, а их к ней не подпускаешь.

– Сейчас покажу ее тебе, – решает Рембрандт. Все что угодно, только не этот тягостный разговор.

На заднем дворе художник выстроил помост с навесом. В доме негде разместить такой огромный холст – больше шести локтей в ширину, пять с лишним локтей в высоту. Деньги, заплаченные восемнадцатью заказчиками – тысяча восемьсот флоринов! – давно потрачены: Рембрандт начал работу четыре года назад. Но он не может остановиться: снимает слои краски, пишет снова, убирает и вводит новые фигуры. Сейчас их тридцать три, почти вдвое больше, чем заказчиков. И не у всех, кто заплатил свою сотню флоринов, на картине полностью видны даже лица.

Что там так и не законченная «Буря на море Галилейском»! Нынешняя картина, когда он закончит ее – уже совсем скоро! – будет его главной работой. Она напомнит о нем городу и всем богатым заказчикам, снова сделает его главным живописцем Амстердама. Кто еще способен так распорядиться огромным пространством, так вылепить на холсте почти скульптурную группу?

Уже лет сто как офицеры городского ополчения заказывают групповые портреты своих рот. В ополченцы-аркебузьеры (теперь уже, на самом деле, мушкетеры, но традиционное название осталось) может записаться лишь тот, у кого не меньше шестисот флоринов годового дохода, – так Амстердам пытается избежать ночных набегов со стороны легально вооруженной пьяной черни. Но и для тех, кто побогаче, служба в городской милиции – приключение, повод и выпить, и погеройствовать. Не всё же пожары тушить – хотя ополченцы должны заниматься и этим.

Из капитанов-аркебузьеров прямой путь в городской совет, а то и в бургомистры, и главный заказчик окончательного портрета – капитан Франс Баннинг Кок – делает уверенные шаги по этому пути. Он выучился на правоведа во Франции, женился на дочери бывшего бургомистра, крупного помещика. Ему нужен портрет, на котором он выглядит героем во главе своей роты. И, зная, какую ставку делает на него живописец, он готов ждать долго. Хотя, разумеется, не вечно.

Рембрандт иногда позволяет Коку посмотреть, как движется работа. Это отступление от его правил, но Кок важный человек и станет еще важнее. Если уж не удалось заручиться дружбой еще одного капитана ополчения, Андриса де Граффа, который несколько лет назад пытался не заплатить Рембрандту за портрет, якобы на него не похожий, – Франс Кок подойдет ничуть не хуже. Тем более что его жена в родстве с де Граффами. От таких людей в конечном счете и приходят настоящие заказы – не на портреты, а на большие исторические сцены.

Спускаясь на задний двор, Рембрандт мысленно продолжает разговор с женой. «Я все делаю правильно, Саске, я стараюсь, думаю о Титусе, думаю все время. Я не допущу, чтобы он жил в нужде. Только вот я не уверен, что смогу достойно нести мое горе, когда тебя не станет. Ты – смысл моей жизни, я построил ее вокруг тебя. И что останется, когда ты уйдешь? Зарабатывать деньги для сына – да, это понятно, но получится ли из этого новая жизнь? Я не уверен, Саске, я совсем не уверен».

Сказать ей все это вслух означало бы согласиться с ее предсказанием скорой смерти. И переложить на нее часть своих сомнений. Ни того, ни другого Рембрандт сделать не может. Поэтому он просто начинает ворочать гигантский холст, чтобы Саскии стало видно из окна. Он никого не позовет на помощь, потому что действительно не подпускает к картине учеников. Это целиком и полностью его труд, и Рембрандт хочет, чтобы все было честно: ни одного чужого мазка. Хватит ему истории с «Бурей» и Флинком, этого пятна на его совести, о котором, конечно, известно только трем людям, пока удержавшим язык за зубами, – но дело ведь не в этом.

Обернувшись, он видит в окне третьего этажа бледное лицо Саскии и ее узкую ладонь на стекле. И остро чувствует, что она уже прощается с ним. Что остались не месяцы, а дни. Он стоит, опустив руки, смотрит вверх и вдруг ясно представляет себе, как сам попрощается с Саске.

Главной фигурой окончательного портрета будет не Франс Кок, не его лейтенант Виллем ван Рейтенбюрх, не два сержанта-алебардиста, на самом деле торговцы мануфактурой, – никто из этих в разной степени знатных и зажиточных амстердамских бюргеров, которые так любят пострелять из мушкета по деревянному попугаю. Рембрандт знает, что парадную стену большой залы в новом здании гильдии стрелков на Кловенирс Форбургвал украсит портрет Саскии ван Рейн, возвращенной в этот мир.

Вернувшись к жене – Гертье уже помогла ей лечь, – Рембрандт спешит поделиться своим планом.

– Знаешь, может, и вправду не стоит слушать все, что говорят доктора… Если будешь раз в день вставать и выглядывать в окно, увидишь, как я кое-что меняю в картине. Кое-что важное.

В первый день Саския, выглянув в окно, замечает, что Рембрандт расчистил слева от центра холста место в полтора локтя в высоту и дюймов десять в ширину. Что он затеял, неужели опять собрался все переустраивать, тревожится Саския. Так он никогда не сдаст эту картину, да еще и поссорится с капитаном Коком!

На второй день на расчищенном месте появляются очертания маленькой фигурки в платье. Кто это? И почему почти в середине холста? Карлица? Но аркебузьеры – не испанские гранды, они не ходят со свитой уродцев.

Поднимаясь с постели все с большим трудом, теперь уже всегда с помощью неутомимой Гертье, Саския наблюдает, как фигурка девочки обретает плоть, одевается в богатое золотистое платье, становится противовесом ярко освещенной фигуре лейтенанта ван Рейтенбюрха, расположенной чуть справа от центра картины. Как на поясе у девочки появляется неощипанная курица. Саския понимает, что теперь зритель кинет первый взгляд на девочку, а не на офицеров. План Рембрандта пока не становится для нее яснее, но мастер добился своего: она забывает о болезни в ожидании тех минут, когда можно будет выглянуть в окно и увидеть новую порцию изменений.

– Что ты затеял? – спрашивает она его прямо. – Ведь у тебя заказчиков едва видно, а эта малышка явно не платила тебе сто флоринов, чтобы оказаться в самой середине картины.

Рембрандт изображает беспечную улыбку:

– Она заплатила гораздо больше.

Восьмого июня, в девятую годовщину их помолвки, Саския чувствует, что не сможет сегодня подняться. Стоит ей оторвать голову от подушки, в глазах темнеет. С утра ее терзает кашель; кажется, что легкие превратились в лохмотья. Но она зовет Гертье и пересиливает себя. Рембрандт закончил картину.

У девочки лицо Саскии.

Она долго стоит, упираясь в оконную раму обеими руками, чтобы не упасть. Рембрандт в измазанной краской блузе неотрывно смотрит на нее снизу, выронив кисть. То ли ей кажется, то ли он действительно беззвучно плачет. Только когда чернильная темнота снова сгущается перед глазами, она манит рукой Гертье, и та почти несет ее к кровати. «Принеси Титуса, – просит Саския. – Покажи ему, что сделал отец».

Через шесть дней ее не стало.

* * *

Капитан Франс Баннинг Кок и лейтенант Виллем ван Рейтенбюрх прохаживаются по заднему двору осиротевшего дома на Бреестраат, разглядывая картину, которую прождали почти на три года больше оговоренного срока. Ван Рейтенбюрх уже и не будет больше служить в ополчении – его вот-вот сделают советником, а в городском совете слишком много работы. Но капитан с лейтенантом, поразмыслив и придирчиво осмотрев огромное полотно, приходят к выводу, что оснований для недовольства нет. Их мастерски выписанные лица светятся благородством, одежда безупречна, движения стремительны и мужественны, свет падает на фигуры офицеров самым выгодным образом. Их товарищам, правда, повезло меньше: разве что лица изображены в деталях, и иные из этих лиц, прямо скажем, будто только что из пивной. Но ведь и собрали с сержантов и рядовых поменьше; когда покупаешь услуги знаменитого мастера – а ван Рейн все еще знаменит, хоть слава его и поугасла в последние годы, – будь готов раскошелиться как следует, и отмерят тебе ровно по твоей плате, ни на стюйверт больше.

Рембрандта, который тоже есть на картине, они не замечают: просто еще одно выступающее из ночи лицо – уличный зевака встал на цыпочки, чтобы разглядеть что-то из-за спин аркебузьеров.

– Конечно, мы ждали чего-то более… – ван Рейтенбюрх задумывается над словом, – чего-то более привычного. На всех картинах такого рода, которые я раньше видел, стрелки смотрят прямо на тебя, ну или, по крайней мере, их всех хорошо видно. А это вообще не портрет, скорее уличная сцена.

Рембрандт, осунувшийся, нечесаный, с повисшими усами, медлит с ответом, будто до него не сразу доходит смысл слов.

– Когда-то в Лейдене мой первый учитель писал городских стрелков, – произносит он тихо. – Среди этих аркебузьеров один немного умел обращаться с кистью. Учитель позволил ему написать самого себя на этой картине.

Он замолкает. Ван Рейтенбюрх не находит что ответить: ему кажется, что художник высказался невпопад. Но Рембрандт так явно раздавлен своим недавним горем, что указывать ему на это как-то невежливо.

– А кто эта девочка? – интересуется капитан Кок. – И ее ведь раньше не было, если я правильно помню?

Капитан не упускает случая показать без пяти минут советнику ван Рейтенбюрху, что был допущен до участия в создании картины.

Пауза затягивается. Рембрандт упрямо смотрит под ноги, и Кок не сразу замечает, что живописец плачет.

Тут обоим офицерам становится понятно, что разговора об искусстве сегодня не получится. Сообщив Рембрандту, что работа принята и что за ней завтра явятся слуги, капитан и лейтенант раскланиваются.

– Мои глубочайшие соболезнования, – говорит на прощание Кок. Ван Рейтенбюрх тоже бормочет что-то сочувственное.

Коротко кивнув, Рембрандт возвращается в дом. Гертье без спросу подносит ему вина.

– Все же это большое дело, что вы закончили картину, – говорит она ему почтительно. – Господа остались довольны?

– Четыре года прошло; у них, пожалуй, не было выбора, – неохотно отвечает художник.

Вот уже неделю Гертье, опять же без спросу, приходит к хозяину по ночам и забирается рядом с ним в постель. Рембрандт принимает это как должное и благодарно прижимается к ней, будто нуждается в тепле ее тела. Ночью он почти не спит, лежит с открытыми глазами, но ничего не происходит. Заговаривать с ним или более настойчиво ласкать Гертье боится: рассердится, прогонит. Это не входит в ее планы. «Я нужна ему, – думает она. – Главное, чтобы он это как следует понял».

Тем временем два офицера неторопливо удаляются от дома на Бреестраат.

– Бедняга совершенно не в себе, – говорит лейтенант капитану. – Удивительно, что он вообще закончил картину.

– Да, я тоже не чаял увидеть ее готовой, – признается Кок. – Но посмотрите на это с другой стороны, Виллем. Даже если ван Рейн немного тронулся рассудком, другой такой картины я никогда не видал. Не удивлюсь, если к нам будут приходить только для того, чтобы поглазеть на нее. Чего же мы еще хотели?

– Надеюсь, вы не переоцениваете то, что мы сегодня видели, – отвечает лейтенант с сомнением. – Одно я точно знаю: никогда больше не закажу картину ван Рейну. Он и денег возьмет мешок, и еще заставит себя упрашивать. А сдаст потом совсем не то, о чем договаривались. Уж лучше я пойду к Говерту Флинку; хоть он и тоже знаменитость, а не так привередлив. Или даже к Фердинанду Болу: он всего год как открыл мастерскую, а уже о нем говорят, как об отличном живописце и при этом здравомыслящем человеке.

– Да, мы с ван Рейном намучились, – соглашается капитан. – Но не знаю… Я бы не прочь заказать ему что-то еще при случае. Есть что-то в его картинах… жизненное.

И офицеры сворачивают в пивную: какого бы мнения ни придерживались они об искусстве Рембрандта ван Рейна, их рота теперь увековечена, и это надо обмыть.


Содержание:
 0  Рембрандт должен умереть : Леонид Бершидский  1  2. Ученик портретиста : Леонид Бершидский
 2  3. Утопленник моря Галилейского : Леонид Бершидский  3  4. Сейшн не задался : Леонид Бершидский
 4  5. Мурмарт : Леонид Бершидский  5  6. Психованный : Леонид Бершидский
 6  7. Секрет Флинка : Леонид Бершидский  7  8. Парень с первой полосы : Леонид Бершидский
 8  9. Дело техники : Леонид Бершидский  9  10. Одноклассники : Леонид Бершидский
 10  11. Непохоже : Леонид Бершидский  11  12. Что смог унести : Леонид Бершидский
 12  Интерлюдия: Мистер Андерсон : Леонид Бершидский  13  13. Безальтернативность : Леонид Бершидский
 14  вы читаете: 14. Девочка среди стрелков : Леонид Бершидский  15  15. Софья и кот : Леонид Бершидский
 16  16. Это не Рембрандт : Леонид Бершидский  17  17. Банкрот : Леонид Бершидский
 18  18. Питер Суэйн : Леонид Бершидский  19  19. Возвращение Салли : Леонид Бершидский
 20  20. Смех Зевксиса : Леонид Бершидский  21  21. Никаких оснований : Леонид Бершидский
 22  22. Санта-Клаус : Леонид Бершидский  23  23. Прощание мастеров : Леонид Бершидский
 24  Эпилог : Леонид Бершидский  25  Постскриптум : Леонид Бершидский



 




sitemap