Детективы и Триллеры : Триллер : 15. Софья и кот : Леонид Бершидский

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25

вы читаете книгу




15. Софья и кот

Москва, 2012

– Познакомь меня с дочерью, – просит Софья. Они только вчера добрались до Москвы, Штарк еще даже не был на работе, и ни обсуждать новое устройство своей семейной жизни, ни даже думать о нем Ивану пока не хочется.

– Ну куда нам спешить, вся жизнь впереди, – вяло отнекивается он. – Я еще не придумал, как тебя ей объяснить. У нее трудный возраст.

– Если еще не придумал, то никогда уже и не придумаешь, – Софья сердито ставит на стол чашку, будто жирную точку в предложении.

– Очень может быть. Я давно живу один и привык жить в своем темпе. Ты уверена, что хочешь мной рулить?

– Я вообще не понимаю, о чем ты. – Софья встает, резко отталкивает стул и, уже выходя из кухни, оборачивается. – Думаешь только о себе. Я уже и забыла, какой ты.

– Да уж какой есть, – не меняя позы, ворчит Штарк. – И что ты будешь с этим делать?

Софья слышит его уже в коридоре, возвращается и, наклонившись над столом, крепко хватает Штарка за уши – он не успевает даже отпрянуть.

– Что я буду делать? А вот, вот что! – Не отпуская рдеющих ушей, она целует его в глаза, нос, губы. – Так тебе нравится?

Жертва агрессии не может ничего ответить, только мычит и пытается мотать головой. Ни минуты покоя – это больше всего бесило его в семейной жизни. Как человек добросовестный, он старался выкраивать время для размышлений, когда жены не было дома. Но получалось, что она почти все время рядом, тормошит его, чего-то требует. А потом родилась Ирка, и Иван стал чувствовать свою неадекватность так остро, что, когда Татьяна хлопнула дверью, почувствовал только облегчение. Правда, скоро он стал скучать по дочери, но было уже поздно – Татьяна жила с другим мужчиной, а сутяжничать Штарк не хотел. С тех пор у него никогда не возникало соблазна пожить вместе с кем-либо, кроме кота Фимы.

Встреча с Софьей вроде бы все изменила: в последние дни Штарк просыпался в страхе, что вот он откроет глаза, а ее не будет рядом. В развалюхе «Тойоте» по пути во Флориду, в придорожных мотелях, где они останавливались, чтобы забраться в постель, он все время ждал, что кто-то позвонит и уговорит ее вернуться. Хотя позвонить никто не мог: они выбросили сим-карты.

Куда ехать, Штарку объяснил человек в «прачечной» – пожилой еврей из Минска, уже тридцать лет занимающийся в Бостоне незаметным для властей финансовым бизнесом. «Моя фирма помогает необычным клиентам работать с банками, как будто они обычные», – несколько туманно объяснил он свою миссию. И, приняв от Ивана наличные, пообещал, что деньги «упадут» на счет Софьи на Британских Виргинских островах через три дня. Больше ничего Иван от мойщика денег не ждал, но тот явно получил от кого-то инструкции – вероятно, от Когана. Ивану с Софьей следовало ехать на юг, во Флориду, расплачиваясь по дороге только наличными и предъявляя вместо своих документов фальшивые права. Не успел Иван спросить, где они их возьмут, как хозяин «прачечной» вытащил из ящика стола целую пачку удостоверений: пожалуйста, выбирайте самые похожие фотографии.

В Майами им следовало найти яхту «одного хорошего человека из Канады» и отплыть на ней в Гавану, где с русскими паспортами у них не будет никаких проблем. «У вас ведь, девушка, есть русский паспорт?» – поинтересовался «прачка», явно зная ответ. Оказалось, что Софья, даже получив американское гражданство, педантично обращалась в российское посольство за новыми паспортами, когда истекали старые.

От Майами до Гаваны каких-то 200 миль. «Хороший человек» со своей яхтой ждал их и не задавал вопросов. А ему, в свою очередь, не задавали вопросов ни американские, ни кубинские пограничники. Все шло так гладко, что Иван лишь укреплялся в своем подозрении: на самом деле он просто смотрит длинный, необыкновенно подробный сон с многочисленными эротическими ответвлениями.

Но теперь удивительное, невозможное путешествие закончилось; в Москве Иван у себя дома, и меньше чем за сутки все здесь стало не так, как он привык. Вот и Фима с самого приезда Софьи демонстративно где-то прячется, только ночью выходил поесть и справить нужду в биде.

Софья не замечает отсутствия кота и ни на минуту не оставляет Ивана. Что-то в этом нарочитое, думает Штарк.

– Слушай, а давай сходим куда-нибудь? – предлагает она теперь, будто и не ругались только что. – На выставку. Есть сейчас хорошие выставки?

Если верить и мечтать, если быть послушным, то за лето можно стать шариком воздушным, вспоминается Штарку стишок про одуванчик. Послушно Иван включает айпод и роется на сайте «Афиши». Софья заглядывает ему через плечо.

– Вот, смотри, – предлагает он. – Ностальгия. «Советское искусство восьмидесятых: ирония обреченных». Большая, в ЦДХ.

– Поехали, – без раздумий соглашается Софья. – От современного у меня после Америки изжога.

– И Рембрандт тоже надоел, – иронизирует Иван. Историю с картинами они почти не обсуждали даже по дороге из Бостона в Майами: Софье явно хотелось, чтобы она осталась в прошлом, и Иван проявлял деликатность.

В Москве, с недельным отставанием от Бостона, начинается весна. Держась за руки, Иван и Софья идут к метро «Алексеевская». У Штарка нет машины: холостяку в Москве она ни к чему.

Софья не была в выставочном зале на Крымском валу больше двадцати лет. Она вообще в Москве в третий раз. Первый был перед отъездом в Америку; тогда-то они с Савиным из ЦДХ не вылезали, дорвавшись до столичной культурной жизни. А во второй раз она приезжала договариваться о продаже картин.

– Здесь все такое огромное, – говорит она Штарку про Москву. – Широченные улицы, большущие дома, как будто строили для великанов, а пришли карлики.

– Похоже на Нью-Йорк, – отвечает Иван.

– Вообще ничего общего, – качает она головой. – Там муравейник, а здесь… Стоунхендж.

Выставка занимает три огромных зала на втором этаже ЦДХ. Здесь перемешаны «официальные» картины правильных членов союза художников, работы с полудиссидентских, но разрешенных выставок «двадцати» и «двадцати одного» на Малой Грузинской – и совсем подпольные в те времена творения концептуалистов. В таком соседстве и правда если не ирония, то уж точно признаки декадентского тления проглядывают даже в работах признанных советских мастеров.

А сейчас, думает Штарк, даже декаданс такой унылый, нет в нем ни настоящего гниения, ни разврата, только расчет: а как это будет смотреться на стене в банке? а на даче?

Вдруг Иван с Софьей останавливаются как вкопанные. На большом, метра три в ширину холсте – вступающая, видимо, в небольшой городок красная рота. Впереди гордо ступают командир и комиссар в залихватски заломленных фуражках со звездами; мечтательный взгляд комиссара устремлен в пространство, он делает левой рукой широкий жест, рассказывая, видимо, командиру, какой прекрасный новый мир они построят, взяв власть. У ротного в руке маузер: до светлого будущего далеко, враг не дремлет, в том числе и в подворотнях городка. Слева от комиссара боец на ходу примыкает штык к винтовке; за ним шествует знаменосец с красным флагом. Между комиссаром и бойцом с трехлинейкой – испуганная маленькая девочка: она явно зазевалась на улице, и красный отряд поглотил ее.

Сходство девочки с Софьей поражает с первого взгляда.

– Это же «Ночной дозор»! – говорит Иван, забывая шептать.

И правда, здесь все, как на знаменитом полотне Рембрандта, только освещение дневное, а не сумеречное (правда, голландец вроде бы тоже изобразил дневной патруль, просто краски со временем так потемнели, что к картине намертво приклеилось «ночное» название). Лица у красноармейцев бледные и какие-то нерусские, будто амстердамских бюргеров переодели в неуклюжую военную форму начала двадцатого века. Позы – слишком героические даже для соцреалистического канона. Густые, объемные мазки, резкие светотени – всё как у Рембрандта. Ирония обреченных – не иначе куратор придумал название выставки, глядя именно на эту картину.

Подойдя поближе, Штарк читает на табличке: «Савин Петр Николаевич, КРАСНЫЙ ДОЗОР, х/м, 1987, Екатеринбургский музей изобразительных искусств».

– Ты, конечно, знаешь эту картину, – он оборачивается к Софье.

– Впервые вижу, – отвечает она, не сводя глаз с холста. – Какая дата на табличке?

– Восемьдесят седьмой.

– Ну ты же помнишь, пленэр был в восемьдесят восьмом. Осенью восемьдесят седьмого мы только поступили.

– То есть Савин сразу тебя заметил, – заканчивает ее мысль Штарк, глядя на темноволосую девочку левее центра картины. – Не верю, что не похвастался. Вон, в музей попало полотно-то.

Софья качает головой и тащит его прочь от картины.

– Плохая была идея сюда идти, – говорит она. – Долгая память – хуже, чем сифилис.

– Особенно в узком кругу, – снова заканчивает за ней Штарк.

Остаток экспозиции они почти пробегают: смотреть на картины больше не хочется. Они идут гулять по набережной, в сторону бронзового Петра I работы Церетели, пугающего Софью сходством с гигантским, вставшим на дыбы тараканом.

– Это тоже ирония обреченных? – спрашивает она Ивана про памятник.

– Когда они не знают, что обречены, получается особенно иронично.

По недавно построенному мосту они попадают на Стрелку, где как раз и вздыбился таракан. Здесь Иван знает модное кафе, где пару раз ему назначали встречи коллекционеры. На открытой «палубе» с видом на реку слишком холодно, хотя почти апрельское солнце уже подстегивает ритм капели. Так что они садятся внизу на низком диванчике. Им приносят чай в металлическом чайнике и пирожное для Софьи – она в жизни не мучила себя никакими диетами, как однажды по пути в Майами объяснила Штарку, вгрызаясь в толстенный гамбургер.

– Слушай, почему все-таки ты ушла тогда к Савину? – После «Красного дозора» бывший училищный преподаватель не идет у Штарка из головы.

– Дура была, – легко отвечает Софья. – На меня произвело впечатление, что он такой взрослый. Мастер. У него все так хорошо получалось, так уверенно. И писать, и на гитаре. И… вообще.

– А я был неуклюжий щенок.

– Ты был милый рыжий мальчик. Ты бы, наверное, выпрыгнул из окна, если бы я приказала.

– Выпрыгнул бы, – соглашается Штарк. – Я теперь знаю, что это нельзя показывать.

– Шестнадцатилетним девицам – точно нельзя.

– А потом что разладилось? – продолжает допытываться Иван.

– Потом оказалось, что он просто мрачный неудачник, который хочет быть Рембрандтом, – раздраженно отвечает Софья. – Мешает только то, что уже был один Рембрандт. Слушай, давай сменим тему. Я не хочу больше видеть Савина, и я заплатила за свою ошибку, потеряла двадцать лет, а теперь я уже старая тетка, скоро надоем тебе и останусь одна.

– Надоешь мне? – Штарк, улыбаясь, качает головой.

– Расскажи мне лучше, куда здесь идти, чтобы приодеться. Я почти ничего не привезла с собой из вещей. У меня туфель только одна пара; это уму непостижимо, как я до сих пор не ограбила тут обувной магазин.

Иван, мягко говоря, не специалист по московскому шопингу. Он ходит за продуктами в магазин на первом этаже своего дома, за обувью – в соседний дом, за джинсами и свитерами – переходит на другую сторону проспекта Мира, вино выписывает через Интернет, костюмы и рубашки заказывает индийскому портному на Малой Дмитровке. Софье, предполагает он, точки вокруг дома не подойдут: он не представляет себе, во что ее могут там одеть и обуть. Тут ему впервые за день приходит в голову конструктивная мысль.

– Вот на этой почве ты могла бы прекрасно сойтись с Иркой. Ну, с дочерью.

– Сколько ей лет, ты говорил?

– Тринадцать. Она большая модница.

– Хм… сомневаюсь, что у нас одинаковый стиль, но было бы прикольно!

Штарк звонит Ире и быстро, чтобы от нее не повеяло холодом, как в прошлый раз, объясняет задачу: гостье из Бостона надо показать, где в Москве можно приодеться.

– Вы обратились по адресу, – важно произносит Ира по-английски. От ее давешней отчужденности нет и следа: может, когда он звонил из Нью-Йорка, от Финкельштейна, у нее просто было дурное настроение. Ну и вообще, кто же звонит дочери в пьяном виде, сам виноват.

Они договариваются, что Ира приедет на Стрелку через полчаса: живет она сравнительно недалеко, на Фрунзенской. Они с Софьей отправятся по магазинам, а Штарк будет дожидаться их дома. Вот как все устроилось, думает Иван; они развлекутся, познакомятся, а у меня будет часа два наконец подумать обо всем, что случилось. В том числе о сегодняшней картине Савина: у Ивана такое чувство, что в «Красном дозоре» он увидел что-то важное для всей этой бостонской истории, но что именно, пока не сумел распознать.

Ира подлетает к их столику с лучезарной улыбкой. Это уже красивая девушка, не девчонка, думает Штарк, – ни за что не скажешь, что ей всего тринадцать. Кажется, и косметикой уже пользуется умело, как взрослая. Дочь похожа на него (к счастью, это ее не портит, с гордостью думает он): те же рыжеватые волосы, веснушки, высокий лоб и большие светло-серые глаза. И ростом она почти с Софью, вовсе не коротышку: тоже штарковские гены. Здороваясь за руку, две любимые женщины Ивана с любопытством оглядывают друг друга.

– Вы правда из Бостона? – спрашивает Ира по-английски, не понимая пока, что перед ней не вполне иностранка.

– Ну да, я там жила последние двадцать четыре года. И почти столько же об этом жалела, – улыбается Софья.

– О, вы русская! Здорово! А то я уж думала, что придется весь день по-английски болтать, я бы опозорилась!

– Ира, мы вместе учились, давно, – без особой необходимости объясняет Штарк. Почему вообще он думал, что надо будет что-то объяснять?

– Папа говорит, что вам надо прибарахлиться, – переходит к делу Ира. – Это у нас легко, вот увидите. Потребительский рай.

– Не то что в Америке, – смеется Софья. – Ваня, дальше мы сами, наверное, – я к вечеру приеду, хорошо?

Видно, что Ира отмечает это «приеду», но тактично молчит.

– Ладно. Ну, я пошел.

Но из кафе они выходят вместе. Только Иван отправляется через мост к метро «Кропоткинская», а Ира с Софьей решают начать обход магазинов с какого-то местного бутика русских дизайнеров. Да, слава богу, это надолго, радуется Иван своему счастливому решению.

Отгрызая минуты от своего неожиданно образовавшегося личного времени, Штарк заходит в ювелирный магазин купить Софье серьги из крупных жемчужин. К новой одежде.

Дома он заваривает чай, гладит мгновенно перешедшего на легальное положение кота, включает айпод и начинает записывать все, что осталось непонятным в бостонской истории. Паузы между записями становятся все длиннее. Чтобы задать правильные вопросы и отсеять неправильные, Ивану приходится в деталях вспоминать все, что было с ним в Америке, все, что ему говорили Софья, Молинари, Федяев, реставратор Винс Ди Стефано. Бостонские сцены проходят перед его глазами, словно снятые на видео; фильмы из своей памяти, которые иногда смотрит Штарк, лишены музыкального саундтрека и слегка замедлены, отчего напоминают сны.

1. Почему Софья и ее (невидимая) подруга Лори ждали 22 года, прежде чем решились продать картины?

2. Если они и вправду боялись гангстера Джимми Салливана, почему перестали бояться сейчас?

3. Существует ли вообще эта Лори? Кому на самом деле Софья отдала большую часть федяевских денег?

4. Что за мужчина был с Софьей в белом фургоне и что они перетаскивали из фургона в дом в Северном Бостоне? Что это, собственно, за дом в Северном Бостоне?

5. Чей это дом в Бруклайне, где мы видели картины? Почему Софья чувствовала себя в нем так комфортно?

6. Чей был белый фургон? И чья на самом деле была «Тойота», на которой они ехали в Майами?

7. Почему доля Софьи в плате за картины такая маленькая, а доля Лори (?) такая большая?

8. Почему у Виталика Когана такие интересные знакомые именно в Бостоне? Это ведь не Нью-Йорк и не Лондон, и «АА-Банк» вроде бы никаких особенных дел с Бостоном не ведет.

9. Какое отношение Коган имеет к бостонской экспедиции и к гарднеровским картинам?

10. Почему реставратор Ди Стефано, еще не получив результаты лабораторного анализа, рекомендовал им связаться с музеем и заявить, что картины нашлись? Такое впечатление, что Ди Стефано хочет, чтобы музей принял эти картины поскорее. Почему? Просто мечтает увидеть картины на прежних местах или у него какой-то свой интерес?

11. Савин, который хочет быть Рембрандтом, и даже в каком-то смысле может им быть – см. «Красный дозор», – в Бостоне. Переехал туда за год до ограбления. Есть ли связь с гарднеровскими картинами?

12. Сможет ли Федяев, если его уже арестовали, выпутаться, передав картины через адвокатов?

Записав этот вопрос, Иван лезет в Интернет поискать новости о Федяеве. Находит только короткие сообщения агентств о том, что Генеральная прокуратура объявила бывшего замминистра финансов в международный розыск. «По некоторым сведениям, Федяев находится в США», – пишет агентство РИА-Новости. «Некоторые сведения» почерпнуты, вестимо, из «Нью-Йорк Таймс», но в ней ничего нового о Федяеве пока нет.

Штарк понимает, что без лишних слов предложила ему Софья: забыть о бостонских картинах, перестать оглядываться назад. Вот сейчас она подружится с Ирой, а Виталя Коган снова начнет давать Ивану нормальные задания, и все будет хорошо, в городе Москве пойдет обычная размеренная жизнь, только теперь уже счастливая. Потому что они с Софьей будут вместе. Иван хочет этого больше всего на свете, но при всем желании не может измениться. В тридцать девять лет поздно меняться. В шестнадцать он не довел дело до конца, сбежал, не поговорив с Софьей, и теперь за это расплачивается.

Штарку нужно снять все вопросы. Если бы он умел идти вперед, не оглядываясь, он был бы владельцем банка, как Виталя Коган, или живописцем, как Савин. Но он этого не умеет – может только подчиниться, позволить событиям развиваться быстрее, чем он успевает их анализировать, – однако лишь для того, чтобы потом вернуться и все обдумать. Собственно, поэтому он хороший аналитик: его отчеты для клиентов обычно содержат ответы на вопросы, которые клиенту могли даже не прийти в голову, но непременно придут потом. Как он этого добивается? Если бы кто-то спросил его, он бы наверняка не сумел сразу ответить. Скорее всего, дело в способности пассивно наблюдать, видеть то, что происходит с ним, Иваном Штарком, как фильм, снятый о ком-то другом. Бывшая жена Татьяна вечно отчитывала его за пассивность: «Почему я должна все делать за двоих? (Потом она стала говорить «за троих».) Чего ты ждешь – что по реке мимо тебя проплывут все трупы? Что все случится само собой?»

Иван отмечал про себя, что иной раз сам притворяется трупом и плывет по реке. И даже когда она бурная и нет никаких шансов остановиться, как вот в Бостоне, он замечает выступы берегов и камни, которые обходит течение. Штарк знает, что побеждают всегда люди действия, но, как ни старается, не может вызвать в себе волю к победе. Чтобы быть счастливым, ему нужно меньше: понимать. Он не сможет нормально жить с мыслью, что его не просто использовали, как пешку, но и обманули. Да и не его одного: он втянул в дело Тома Молинари, всю сознательную жизнь мечтавшего о возвращении картин, – а если они теперь не вернутся или, скажем, вместо них вернутся подделки? Получится, что по его вине сыщик, который старался помочь ему, как умел, окажется в дураках.

«Делай что должен, и будь что будет» – это банальное правило всегда нравилось Штарку. Но, думает он теперь, часто оно служит оправданием бездействия: мол, делай только то, что должен.

Строго говоря, он не должен искать ответы на бостонские вопросы. Хотя бы потому что может узнать что-нибудь плохое о Софье, а это ему сейчас ни к чему. Поиск ответов не входит и в его служебное задание, одобренное, видимо, Коганом. Но, чтобы не потерять всякое уважение к себе, он должен-таки разобраться. И будь что будет.

Штарк заваривает новую порцию чая и надолго задумывается. Какой план следует из его двенадцати вопросов? Очевидно, что нужно – и тут он снова взялся за айпод:

– поговорить по душам с Коганом;

– найти Савина;

– получить еще одно мнение касательно подлинности картин;

– найти Молинари – с одной стороны, он мог что-то узнать, с другой – его нечестно держать в неведении;

– поговорить с Федяевым;

– найти Лори или убедиться, что ее не существует.

«И если я все это проделаю, меня найдет гангстер Джимми Салливан, если он еще жив», – приходит в голову Ивану. Тогда, вероятно, и появятся ответы на все вопросы, но вряд ли Штарк успеет с кем-то ими поделиться.

Важно, в каком порядке искать ответы. Чтобы поиск не прервался раньше времени.

Все осложняется тем, что у Ивана нет в паспорте штампа о выезде из Соединенных Штатов, а туда нужно снова ехать. Наверняка Виталя с его удивительными связями может выручить, но тогда придется разговаривать с ним первым делом. Возможно, на этом все и закончится. Вряд ли Коган, какова бы ни была его роль в недавних бостонских приключениях, захочет снова отпустить Ивана в Штаты, чтобы тот задавал там лишние вопросы.

Тогда единственный вариант – просить помощи у Молинари. Из всех участников бостонского приключения только Том был вовлечен в него вслепую, как и сам Иван. И только его интерес в этом деле хотя бы частично понятен. Правда, никаких его координат у Ивана не осталось, но их наверняка даст галерист Макс Финкельштейн.

Другое дело, что Молинари вряд ли поминает Штарка добрым словом – тот самым обидным образом продинамил его в Бостоне, не только не пришел на ужин к маме, но и вообще обманул, исчез. Нужно как-то заинтересовать его, чтобы он захотел помочь.

Для начала Иван отправляет письмо Финкельштейну: благодарит за помощь в Нью-Йорке и просит адрес, телефон и, если возможно, «Скайп» Молинари, чтобы поблагодарить и его, – а то, мол, потерял телефон со всеми контактными данными. Миша отвечает через какие-то двадцать минут: у него утро, он как раз читает всю почту.

Сыщика в «Скайпе» не оказывается. Придется звонить. Предчувствуя неприятный разговор, Штарк медлит и даже пытается придумать альтернативу. Но ее нет: ни Финкельштейн, ни кто-либо еще из далеких от преступности американских знакомых Штарка с его проблемой помочь не сможет.

Так что Иван через «Скайп» набирает мобильный телефон Молинари. После семи или восьми гудков в трубке слышится недовольный голос, почти рычание разбуженного в неурочный час медведя:

– Да-а-а?

– Том, это Иван. Иван Штарк из Москвы. Не вешай трубку.

– Иван! Какого хрена бы мне вешать трубку? Ты где, сукин ты сын?

– Я дома. В Москве.

– Твою мать.

Пауза. Иван ждет, что дальше скажет Молинари, раз уж он не так обижен, чтобы просто прекратить разговор.

– Знаешь, Иван, я бы еще мог простить тебе гигантскую шишку на моем темени и частичную амнезию, но за то, что ты продинамил мою маму, я буду мстить, как умеют только итальянцы. О’кей, я понял, где ты, но где сраные картины? Винс говорит, что с музеем никто не связывался.

– Насколько я знаю, они у адвокатов Федяева. Может быть, оно и к лучшему, что их пока не отдали в музей. Расскажи мне про шишку и амнезию – если я виноват, я хочу загладить вину. Потому и звоню.

– Расскажу при встрече. Должен признаться, мне немного стыдновато, что я попался, как лох. Если коротко, шишку набил тот парень, который был с твоей девушкой. Я сам виноват. А почему лучше, что картины не отдали?

– У меня тут было немного времени подумать. И, по-моему, это копии.

– Но Винс же сказал…

– Винс сказал, что нам надо связаться с музеем, хотя еще не получил результатов экспертиз.

– Ну и что? Он же сравнил картины с описаниями!

– Все равно, сам подумай, зачем ему такой риск? И куда ему спешить?

Снова повисает тишина. Иван продолжает:

– Я хочу найти специалиста по Рембрандту и Вермееру. Убедить его приехать в Бостон и посмотреть на картины, когда их отдадут музею. Без тебя все это не получится. У меня нет в паспорте штампа о выезде, меня не пустят обратно в Штаты. Если я пришлю тебе паспорт курьерской почтой, ты сможешь с этим помочь?

– Мм… Да, думаю, да. Я знаю кое-кого в Джей-Эф-Кей.

– Спасибо. А я пока попробую найти эксперта. Отложишь вендетту, пока не закончим?

– Попробуй убедить мою маму, что у тебя были веские причины не прийти. Жду твою посылку. Куда тебе прислать адрес?

Иван диктует свою электронную почту и отключается. Пока полет нормальный, думает он. Теперь – письмо Когану: прошу отпуск на две недели, отдышаться, прийти в себя и проч. И – искать эксперта. Скоро придет Софья. Что она скажет, когда он засобирается обратно в Бостон? Останется ли ждать, как Пенелопа, или захочет тоже поехать? Иван пытается представить себе разговор с любимой и понимает, что ему придется исчезнуть без предупреждения. И возможно, не найти ее дома, когда вернется… Ради чего он собирается так рисковать?

И опять Иван не видит других вариантов. Не понимая, почему Софья вдруг снова появилась в его жизни, он не сможет с ней оставаться; сомнения не дадут ему спокойно ходить с ней в кино, заново обставлять квартиру, мирить ее с Фимой. Дорога безальтернативности продолжает вести Штарка: она просто сделала петлю.

Тут Иван слышит, как открывается дверь, шуршат сваливаемые в прихожей пакеты и хихикают друг с другом Софья с Иркой: экспедиция явно удалась, предстоит дефиле.


Содержание:
 0  Рембрандт должен умереть : Леонид Бершидский  1  2. Ученик портретиста : Леонид Бершидский
 2  3. Утопленник моря Галилейского : Леонид Бершидский  3  4. Сейшн не задался : Леонид Бершидский
 4  5. Мурмарт : Леонид Бершидский  5  6. Психованный : Леонид Бершидский
 6  7. Секрет Флинка : Леонид Бершидский  7  8. Парень с первой полосы : Леонид Бершидский
 8  9. Дело техники : Леонид Бершидский  9  10. Одноклассники : Леонид Бершидский
 10  11. Непохоже : Леонид Бершидский  11  12. Что смог унести : Леонид Бершидский
 12  Интерлюдия: Мистер Андерсон : Леонид Бершидский  13  13. Безальтернативность : Леонид Бершидский
 14  14. Девочка среди стрелков : Леонид Бершидский  15  вы читаете: 15. Софья и кот : Леонид Бершидский
 16  16. Это не Рембрандт : Леонид Бершидский  17  17. Банкрот : Леонид Бершидский
 18  18. Питер Суэйн : Леонид Бершидский  19  19. Возвращение Салли : Леонид Бершидский
 20  20. Смех Зевксиса : Леонид Бершидский  21  21. Никаких оснований : Леонид Бершидский
 22  22. Санта-Клаус : Леонид Бершидский  23  23. Прощание мастеров : Леонид Бершидский
 24  Эпилог : Леонид Бершидский  25  Постскриптум : Леонид Бершидский



 




sitemap