Детективы и Триллеры : Триллер : 16. Это не Рембрандт : Леонид Бершидский

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25

вы читаете книгу




16. Это не Рембрандт

Амстердам, 2012

В Амстердам Штарк летит без багажа: Софье он сказал, что собирается выйти за молоком. Только из аэропорта он отправил ей покаянную эсэмэску: «Прости, должен уехать на несколько дней. Пожалуйста, дождись меня». Ответа не последовало: видимо, Софья еще не решила, как трактовать его позорное бегство.

В Голландии Ивана ждет профессор Вирсинга. Интернетные изыскания быстро привели Штарка к нему: пожалуй, только другой голландец, глава Рембрандтовского исследовательского проекта Эрнст ван де Ветеринг, может считаться более авторитетным специалистом по Рембрандту. Главное светило Иван беспокоить не стал, рассудив, что дополнительная слава ему ни к чему, а значит, ван де Ветеринг вряд ли будет расположен участвовать в бостонской авантюре.

Арьян Вирсинга – тоже участник Рембрандтовского проекта, цель которого – раз и навсегда разобраться, какие из приписываемых мастеру картин написал он сам, а какие – его ученики и эпигоны. Профессор почти мгновенно откликнулся на письмо Ивана, будто только и ждал его. Намеки в письме незнакомого русского явно раззадорили искусствоведа, и он хотел было назначить встречу в тот же день, но Иван объяснил, что ему еще нужно купить билет и добраться до Амстердама.

Туда же должен прилететь Том Молинари со служебным паспортом Штарка. К счастью, в обычном паспорте у Ивана была открытая шенгенская виза, так что план начал реализовываться без задержек.

Молинари тоже изъявил желание повстречаться с профессором. «На этот раз или будем работать как партнеры, или я никуда не полечу», – предупредил сыщик Штарка. Тот ничего не имел против: в одиночку найти все ответы он и не рассчитывал, а других союзников у него не было.

В самолете Иван смотрит один из своих фирменных замедленных фильмов – про позавчерашний разговор с Софьей, только укрепивший его в намерении как следует разобраться в бостонской истории.

Когда прихожая штарковской квартиры утратила признаки подиума, Ирка, измученная шопингом и показом мод, укатила домой на такси (Штарк получил выговор от Татьяны за непедагогичное поведение). Иван уж и не помнил, когда в последний раз видел глянцевый журнал, так что оценить, насколько модно приоделись его дочь и – кто, новая жена? – он не мог. Только заметил, что Ирка явно стремилась подражать Софье, выбирая себе обновки. Вот как все просто, подумал он: полдня, и они уже подружки, и Ирка скорее прислушается теперь к Софьиным советам, чем к его собственным.

Софья в новом черном платье, зашнурованном по бокам, примеряла жемчужные серьги.

– Я всегда такие хотела, но никто мне не покупал, – говорит она Ивану, разглядывая себя в зеркало. – Ты собираешься украшать меня, как елку?

– Если ты разрешишь.

– Как настоящий русский банкир, да?

– Ну, такие серьги я представлял на тебе еще в Свердловске. А банкиром я, в общем, стал из-за тебя.

– Как это?

– Тот пленэр отбил у меня всякую охоту к живописи. Я хотел заняться чем-то совсем непохожим.

– Зря ты это. У тебя был свой стиль. Такой… беззащитный. Ну, Савину не нравилось, и что из этого?

– Савину не нравилось, а тебе нравился Савин. Мне этого тогда хватило.

– А мне было ужасно обидно, что ты исчез. Я же, дура, испытать тебя хотела. Оставаться с Савиным у меня и в мыслях не было. Потом измучила себя: как можно было так глупо и жестоко?

И снова Иван не мог ей поверить. Ему вспомнилось из Мериме: «Она лгала, сеньор, она всегда лгала».

– Ну, видишь, я тогда не выдержал испытания.

– Это я не выдержала, – ответила Софья.

– Если ты правда так жалеешь обо всем, что ж не искала меня раньше?

– Сначала даже не знала, как и где искать. У меня ведь даже адреса твоей мамы не было. А потом уговорила себя, что ты не будешь мне рад.

– Без особого труда уговорила.

– Ну зачем ты так? – Софья смотрела на него с мягкой укоризной. А он думал про краденые картины, белый фургон и шишку на темени Молинари, про которую тот обещал рассказать при встрече.

– Я слишком мало знаю о тебе, – сказал он ей. – Я люблю тебя, но совсем теперь тебя не знаю.

– Я хочу забыть все, что было до… ну, то есть между. А ты зачем-то все время хочешь в этом копаться. Ну что хорошего из этого может выйти?

– Доверие, – признается Иван.

– Ты мне не доверяешь?

– Я стараюсь.

Сняв новые серьги, Софья задумчиво положила их в чайное блюдце и вышла. Допивая свой чай, Иван слышал, как она умывается и ложится в постель. «Если говорить женщине правду, ничего хорошего из этого точно не выйдет, – думал он обиженно. – Но, наверное, она бы сказала то же самое про мужчин».

Когда он забрался к ней под одеяло, Софья молча обняла его, положила голову ему на плечо. Он тоже молчал.

Через два дня Штарк получил известие от Молинари, что посылка с паспортом дошла, и «отлучился в магазин».

…Досмотрев это «кино», Иван начинает готовиться к встрече с профессором Вирсингой. В айподе у него несколько статей голландца о Рембрандте, знание которых, хотя бы поверхностное, наверняка нужно, чтобы расположить к себе искусствоведа. У Штарка еще полтора часа до посадки, двадцать минут в поезде из аэропорта Схипхол до центрального вокзала и еще часа два до встречи с профессором. Интересно, успеет на нее Молинари?

В Амстердаме Штарк бывал много раз и легко ориентируется. Профессор назначил встречу в «Дворцовом кафе» на Палейсстраат, в паре минут ходьбы от здания, где размещаются гуманитарные факультеты Амстердамского университета. Это парадный центр города, район площади Дам. Иван даже знает это кафе – пил там знаменитый на всю округу мятный чай с имбирем. Его он и заказывает в ожидании Вирсинги. Молинари пока нет, но и добираться ему из Нью-Йорка подальше.

Профессора Иван узнает сразу, хотя никогда не видал. Львиная грива полуседых волос, круглые академические очочки, твидовый пиджак на сутулой фигуре, вельветовые брюки, в руке потерявший форму портфель с торчащими из него бумажками – так мог бы выглядеть университетский преподаватель в любом большом городе, даже в Москве. Вирсинга оглядывает зал кафе поверх голов, надеясь так же легко опознать среди посетителей русского. Иван поднимает руку, облегчая ему задачу. Вирсинга широко улыбается и протягивает руку, еще не дойдя до столика.

– Господин Штарк! Ни за что бы не догадался, что это вы, – говорит он, когда Иван размыкает слишком энергичное для него рукопожатие.

– А я вас сразу узнал.

– Карикатурный профессор, да, это я, – смеется голландец. – А вы совсем не похожи на карикатурного русского. И фамилия у вас немецкая, верно?

– Да, я с Южного Урала, там живет много немцев. Или, скорее, раньше жили.

– Эмигрировали?

– Многие – да.

– Но они ведь и попали туда не совсем по своей воле, верно?

– Многие, – повторяет Иван. – Вы интересуетесь российской историей?

– Скорее нет, чем да. Моя сфера интересов – голландский Золотой век. Но мимо вашей истории очень трудно пройти, и я читал кое-что из любопытства.

– А я попытался перед встречей почитать кое-что из ваших работ. Мне всегда было интересно, как искусствоведы выносят суждения – вот эта картина подлинная, эта копия, эту написал мастер, эту – его подмастерье…

– Насколько я понимаю, именно на эту тему вы хотели поговорить? И у вас какой-то серьезный разговор, а то вы не прилетели бы из самой Москвы?

Иван излагает сокращенную версию бостонской истории, не называя никаких имен. Но профессор во второй раз проявляет удивительную осведомленность в далеких от его профессиональной сферы областях.

– Чиновник, который хочет получить убежище в Америке, – это господин Федаев?

– Федяев, – машинально поправляет Иван.

– Я читал о нем сегодня в газете. Там сказано, что слушание по делу о его экстрадиции неожиданно отложено.

– Могу предположить, что он ведет переговоры о возвращении картин, – кивает Иван.

– Чем же я могу быть полезен в этой запутанной истории?

– У меня есть подозрение, что главный реставратор музея мотивирован на то, чтобы признать картины подлинными, – Иван впервые произносит это вслух, дальше легче. – Но на самом деле, возможно, это великолепно выполненные копии. Идеально выполненные, потому что копиист отлично знаком с оригиналами.

– Как интересно! То есть вы считаете, что реставратора подкупили?

– Я этого не сказал.

– Вы намекнули.

– Не обязательно речь идет о подкупе. Возможно, его припугнули или он просто хочет, чтобы картины вернулись, пусть даже не вполне настоящие. Он говорил мне, что очень хочет увидеть их на своем месте, увидеть очереди в музей.

– Какие у вас основания считать, что вы видели копии?

– Строго говоря, у меня нет оснований. В Москве я мог бы показать вам одну картину, которая навела меня на эту мысль. Но тут у меня только плохая фотография.

Перед тем как ехать в аэропорт, Штарк побывал в ЦДХ, чтобы сфотографировать «Красный дозор». Потом всю дорогу колебался, показывать ли снимок профессору: такая репродукция не передает почти ничего, еще сочтет ненормальным. Но логика разговора заставила-таки Ивана включить айпод и передать Вирсинге через стол. Тот сперва недоуменно, потом с расплывающейся во все лицо улыбкой всматривается в экран.

– Вот это да! Конечно, тут многого не видно, но этот художник явно хотел попасть в подмастерья к господину ван Рейну, только опоздал века на три с половиной…

– Этот художник почти двадцать пять лет живет в Бостоне, и он хорошо знаком с женщиной, которая передала мне картины.

– Все это просто невероятно интересно, господин Штарк!

– Иван. Мне неуютно быть «господином».

– Хорошо, и вы зовите меня Арьян. Но все же чем, по-вашему, я могу помочь?

– Я хотел попросить вас поехать со мной в Бостон и помочь определить, подлинные ли эти картины. Думаю, мы сможем получить к ним доступ.

Иван ждет паузы, может быть, каких-то возражений. Но профессор отвечает мгновенно:

– Сразу скажу вам, Иван, что от вашего предложения я не могу отказаться – такие профессиональные приключения не часто выпадают на нашу долю. Но вам надо понимать, что я не обязательно окажусь вам полезен. У музейного реставратора, знающего историю картин, гораздо больше инструментов для определения их подлинности, чем у меня. Я ведь искусствовед; то, чем я занимаюсь, – довольно неточная наука.

– Я знаю, я ведь немного ознакомился с вашими работами.

– Вы даже не представляете себе, насколько неточная наука, – качая головой, продолжает Вирсинга. – Сто лет назад Боде насчитал пятьсот девяносто пять подлинников Рембрандта, а Слаткес в девяносто втором году – только триста пятнадцать. То есть почти триста картин оказались или копиями, или работами учеников – но только с точки зрения Слаткеса. За несколько лет до него Тюмпель включил в свой каталог всего двести восемьдесят пять картин Рембрандта. Вы меня понимаете? «Принадлежность» картин меняется постоянно, особенно если мы говорим о таком уникальном мастере, как Рембрандт. У него все время были ученики, и, в отличие от многих других мастеров, он не только загружал их работой, но и занимался с ними. Некоторые его этюды были написаны в педагогических целях, они оставались в мастерской для изучения и копирования. И еще Рембрандт находился в постоянном поиске, у него очень трудно выделить четкие творческие периоды. В один и тот же год он мог написать две картины совершенно по-разному. Он был очень эмоциональный живописец, человек настроения, к тому же экспериментатор.

– Профессор…

– Пожалуйста, зовите меня Арьян, – улыбается Вирсинга. – Простите, что по привычке начал читать вам лекцию.

– Я хотел спросить, Арьян, – если все так неточно, как вообще можно распознать подделку?

– Подделку – на самом деле проще, чем работу ученика или последователя. Можно проанализировать холст, например: толщину нитей, их число на единицу площади, возраст ткани; провести химический анализ красок и грунта. Позднейшие подделки, собственно, так обычно и выявляют. Но за последние лет сто изготовители фальшивок тоже продвинулись технологически. Добывают старинные картины, не представляющие большой ценности, снимают слои краски, а на холсте пишут заново. Читают научные работы, в которых анализируется состав красок и грунтов какого-нибудь важного старого мастера, и делают все так же, как он.

– И что тогда остается?

– В первую очередь мнения экспертов – скажу без ложной скромности, таких как я. Если ты изучил сотни картин разных художников этого периода, то узнаешь их, как люди узнают знакомого, вдруг увидев его, скажем, на вокзале. Способность к узнаванию – одно из свойств нашего мозга, которое можно развивать, как и прочие способности. Я, если можно так выразиться, натаскан на картины мастеров нашего Золотого века. И, если говорить об учениках Рембрандта, я довольно легко отличаю по почерку Флинка от Бола, а Фабрициуса от Хогстратена. Они входят в число тех знакомых, которых я узнаю в любой толпе. Но, конечно, мои суждения не абсолютны, и кто-то из других экспертов соглашается со мной, а кто-то спорит. Признание подлинности любого полотна – это вопрос консенсуса экспертов.

– А во вторую очередь?

– Сразу видно финансиста, – смеется Вирсинга. – Я и забыл, что сказал «в первую очередь». Во вторую – компьютерный анализ. В нашем деле в него, правда, далеко не все верят. Но адепты утверждают, что он дает стопроцентно точный результат.

– А как это работает? Ну, то есть что анализируют, если не химический состав красок и не плотность холста?

– В основном два параметра – палитру, а также форму и структуру мазка. Технология анализа сейчас позволяет вычленять миллионы оттенков и сверять те, что встречаются на картине, с базой данных, накопленной по каждому мастеру. А анализ мазков позволяет даже определить, что художник пользовался одной и той же кистью, когда писал разные картины. Кроме того, формы мазков индивидуальны – это как отпечатки пальцев мастера. С помощью такого анализа можно выяснить, что над полотном работали два художника. Например, мастер Рубенс и его ученик ван Дейк.

Штарк уже жалеет, что историю искусств ему читал не Вирсинга: легкий голландский акцент придает его словам размеренность и педантизм, но голос опытного преподавателя словно гипнотизирует, проникает прямо в мозг.

– А то, что не все верят такому компьютерному анализу, – просто признак косности? – спрашивает Иван, уже прикидывая, как применить этот метод к бостонским картинам.

– Наверное, можно сказать и так, – отвечает профессор, улыбаясь уголками губ. – Но я бы не спешил обвинять сторонников традиции в косности. Я ведь уже сказал вам, что того же Рембрандта нельзя назвать последовательным человеком: это подтвердит вам любой его биограф. Он все время пробовал что-то новое. При компьютерном анализе все зависит от базы данных – но попробуйте корректно систематизировать данные по Рембрандту! С его учениками, конечно, все несколько проще: однажды найдя свой стиль, обычно довольно близкий к одному из стилей мастера, они старались всегда делать то, что у них получалось наиболее удачно. И возможно, компьютерный анализ поможет отделить работы учеников от картин самого Рембрандта. Вообще говоря, это было бы очень полезно, потому что, вы знаете, ученики до сей поры остались в тени мастера – в том числе и потому, что многие их картины подписаны им и приписаны ему. То есть нарушена историческая справедливость. Но высока вероятность, что многие работы самого Рембрандта не будут распознаны как принадлежащие его кисти.

– А например, в случае с Вермеером или Мане такой анализ даст более точный результат, чем с Рембрандтом?

– Пожалуй. У Вермеера вообще известно меньше сорока работ, и его стиль весьма последователен. У Мане тем более очень характерная манера письма, тут и без компьютера довольно легко будет разобраться, хотя импрессионисты – совсем не моя специальность. Видите ли, я традиционалист. Я считаю, что не то что Рембрандта – даже того же Флинка никто в последние двести лет не превзошел. Но это, конечно, просто мой личный вкус. Как сказал один из моих коллег, картины старых мастеров – это как любовь, а нынешних – скорее как одноразовый секс. Вот вы банкир, Иван, – помните день, когда «Леман Бразерс» объявил о банкротстве?

На этот неожиданный вопрос Иван смог бы ответить, даже если бы его разбудили среди ночи: 15 сентября 2008 года. Разорение «Леман», одного из крупнейших банков на Уолл-стрит, потрясло весь финансовый мир; до России ударная волна докатилась мгновенно, обанкротились несколько крупных банков, да и «АА-Банк» оказался под угрозой.

– Конечно, помните. Надеюсь, ваш банк не очень пострадал?

– Мы выплыли. Кое-как.

– А вы знаете, что в тот же самый день один английский шарлатан по имени Дэмиен Хирст устроил аукцион своих работ – чучел под видом произведений искусства и прочей подобной ерунды – и собрал больше двухсот миллионов долларов? Я называю это безумием, Иван. Люди во время величайшего в истории финансового кризиса выбрасывают огромные деньги за то, что когда-нибудь станет стоить копейки… Но вы никогда не скажете ничего подобного о Вермеере и Рембрандте: вот, пожалуй, два из не такого уж большого количества случаев, когда нынешние цены на искусство справедливы.

Последнее, что нужно сейчас Ивану, – ввязаться в спор о сравнительной ценности современного и классического искусства. Он вспоминает, что и Федяев говорил что-то подобное при их первом знакомстве; если бывшего чиновника выпустят, у профессора в Бостоне будет приятный собеседник.

– Арьян, а можно было бы все же договориться о том, чтобы подвергнуть бостонские картины компьютерному анализу?

– Подозреваю, Иван, что сам музей захочет это сделать, прежде чем объявить, что картины вернулись.

– А мне почему-то кажется, что нет. Но об этом, наверное, можно будет поговорить на месте.

– Да, пожалуй. Кстати, какое ваше любимое полотно из украденных в Музее Гарднер?

– «Буря на море Галилейском», – без колебаний отвечает Иван.

– Я ожидал такого ответа. Почему-то среди этих картин женщинам неизменно больше нравится «Концерт» Вермеера, а мужчинам – «Буря». Я могу кое-что сказать вам о ней в знак благодарности за ваше интереснейшее предложение. Даже если это подлинник, это не Рембрандт.

Иван откидывается на спинку стула и в первые несколько секунд не находит что ответить.

– Это ваше мнение как эксперта, Арьян? – В голове у Штарка проносится мысль, что зря он выбрал именно этого искусствоведа: похоже, у него имеется какая-то особая теория относительно «Бури», которая мало чем поможет в выяснении, подлинник ли она.

– Вовсе нет, исторический факт. Но, собственно, именно по этой причине мне так любопытно будет поехать с вами в Бостон.

Но Иван не успевает расспросить профессора о деталях, потому что в кафе появляется Молинари, и это замечают все присутствующие, оказавшись в его силовом поле. Молинари не из тех, кто вертит головой у входа: он направляется прямо к столику, за которым беседуют Штарк и Вирсинга.

– Иван! Профессор!

Штарк встает, чтобы пожать руку партнеру. «О господи», – вздыхает Вирсинга, у которого появился еще один незваный студент.

– Я опоздал, простите, – совершенно не извиняющимся тоном начинает Молинари, протягивая Ивану его служебный паспорт со всеми штампами. – Я тут в первый раз. Красивый город!

– Вы ведь Том Молинари? Иван говорил мне о вас, – отзывается Вирсинга. – Хотите, немного погуляем по городу, я вам все покажу.

– Было бы прекрасно, профессор…

– Арьян, прошу вас.

– Арьян, конечно, – но у нас нет времени. Я узнал, что адвокаты Федяева уже связались с музеем, и об этом знают федералы – все происходит под их присмотром. Если, Иван, там и вправду не все чисто, нам нужно успеть до объявления, что картины вернулись. Иначе будет скандал.

Штарк и Вирсинга переглядываются: правота Молинари им очевидна. Иван тут же, с айпода, заказывает билеты на поздний вечер того же дня. Остался только бизнес-класс, и Штарк морщится, увидев цену, но ничего не поделаешь: назвался груздем – полезай в кузов. Тому Молинари он точно задолжал никак не меньше, чем стоит билет.

От Софьи по-прежнему ничего. Как бы тоже не примчалась в Бостон, тревожится Иван, пока Вирсинга рассказывает Молинари про местные красоты.


Содержание:
 0  Рембрандт должен умереть : Леонид Бершидский  1  2. Ученик портретиста : Леонид Бершидский
 2  3. Утопленник моря Галилейского : Леонид Бершидский  3  4. Сейшн не задался : Леонид Бершидский
 4  5. Мурмарт : Леонид Бершидский  5  6. Психованный : Леонид Бершидский
 6  7. Секрет Флинка : Леонид Бершидский  7  8. Парень с первой полосы : Леонид Бершидский
 8  9. Дело техники : Леонид Бершидский  9  10. Одноклассники : Леонид Бершидский
 10  11. Непохоже : Леонид Бершидский  11  12. Что смог унести : Леонид Бершидский
 12  Интерлюдия: Мистер Андерсон : Леонид Бершидский  13  13. Безальтернативность : Леонид Бершидский
 14  14. Девочка среди стрелков : Леонид Бершидский  15  15. Софья и кот : Леонид Бершидский
 16  вы читаете: 16. Это не Рембрандт : Леонид Бершидский  17  17. Банкрот : Леонид Бершидский
 18  18. Питер Суэйн : Леонид Бершидский  19  19. Возвращение Салли : Леонид Бершидский
 20  20. Смех Зевксиса : Леонид Бершидский  21  21. Никаких оснований : Леонид Бершидский
 22  22. Санта-Клаус : Леонид Бершидский  23  23. Прощание мастеров : Леонид Бершидский
 24  Эпилог : Леонид Бершидский  25  Постскриптум : Леонид Бершидский



 




sitemap