Детективы и Триллеры : Триллер : 21. Никаких оснований : Леонид Бершидский

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25

вы читаете книгу




21. Никаких оснований

Бостон, 2012

Такого фиаско Штарк не ожидал. Ну, то есть он предвидел, что разговор с Джиной Бартлетт, директором Гарднеровского музея, будет неприятным. Как раз в тот момент, когда в музей вот-вот вернутся его главные сокровища, утраченные двадцать два года назад, вдруг появляется интернациональная шайка-лейка – русский, голландец и сумасшедший местный в армейских ботинках – и начинает нести околесицу о каких-то художниках из Свердловска и красных патрулях. Может такое понравиться директору музея? Вряд ли.

Но Джина Бартлетт, в суровом деловом костюме и простой белой блузке, с короткими светлыми волосами и ледяными голубыми, словно на светодиодах, глазами, не то что озадачена или не рада – она просто не желает ничего знать. Увидев, что профессор явился к ней не один и, видимо, не для ученой беседы об искусстве, Бартлетт атаковала так стремительно, что визитеры были ошеломлены, едва успев войти.

– Профессор Вирсинга, я наслышана о вас. А кто ваши спутники? – спросила она с порога своего кабинета, похожего скорее на гостиную с викторианскими креслами и пятиметровым потолком.

Голландцу пришлось отдуваться за всех и объяснять, что, в сущности, он здесь по просьбе господина Штарка – вот он, – в связи с тем, что господин Штарк принял некоторое участие в возвращении картин, украденных в 1990 году, а теперь обладает некой информацией, которая дает ему основания полагать… Не дослушав, Бартлетт повернулась к Штарку:

– Боюсь, что я ничего не знаю о вашей роли в возвращении картин. Раз уж вам известно о том, что они возвращены – впрочем, мы собираемся распространить об этом сообщение, так что большого секрета нет, – могу вам сказать, что их выкупил один коллекционер и передал нам через своих адвокатов. Простите, а могу я поинтересоваться, кто этот молодой человек? – обратилась она снова к профессору. Но итальянец никогда не позволил бы никому за себя отвечать.

– Меня зовут Том Молинари, мадам. Я хорошо знаю некоторых ваших коллег в музее. Винс Ди Стефано – мой друг детства. Моя профессия – возвращать украденные предметы искусства.

– Как интересно. Если бы мы познакомились раньше, я могла бы привлечь вас к поиску картин. Но теперь ваши услуги нам не понадобятся, потому что, как я только что сообщила вам, джентльмены, картины возвращены в музей.

После этого блицкрига Снежной королевы Иван уже понимал, что разговора не получится. Но он должен был хотя бы попытаться.

– Мадам, прошу все же выслушать нас. Я расскажу о своей роли в возвращении полотен – согласитесь, если бы я не имел к этому делу отношения, я не знал бы, что у вас только четыре из двенадцати похищенных предметов.

Видя, что Бартлетт хочет его перебить, Иван не стал распространяться на эту тему и выпалил:

– Я думаю, что вам передали копии, а не оригиналы!

И без того ледяной голос Бартлетт стал, кажется, еще на пару градусов холоднее.

– Откуда бы вы ни получили вашу информацию, она не представляет для меня интереса, господин… Простите, я не расслышала, как назвал вас господин Вирсинга. Собственно, я назначала встречу только ему. Если, профессор, вы хотите поговорить со мной, предлагаю сделать это с глазу на глаз.

– Коллеги, подождите меня, пожалуйста, – сказал Вирсинга извиняющимся тоном. – Наверное, я и вправду поступил бестактно, не предупредив госпожу Бартлетт, что приду не один.

Штарку и Молинари ничего не оставалось, как покинуть кабинет директора музея. Иван покидал его, опустив голову, Том – опалив директрису полным ярости взглядом.

– Сука, – громко произнес он, едва закрылась дверь. – Сука пингвина.

Секретарша подняла на него глаза, не менее ледяные, чем у начальницы:

– Вы уходите, джентльмены?

– Да, – ответил за обоих Штарк, сжимая локоть сыщика. – Том, давай подождем Вирсингу. Возможно, он все-таки донесет до нее, с чем мы пришли.

Теперь Вирсинга сидит напротив них в кафе. Вид у него виноватый – не такой, с каким сообщают хорошие новости, думает Иван.

– Она хоть предложила вам сесть? – спрашивает Молинари.

– Когда вы ушли, ее манера изменилась: раз – и она само гостеприимство, – отвечает Вирсинга. – Не только предложила сесть, но мне даже принесли чаю. Я рассказал, что меня привело в Бостон. Рассказал про ваш визит в Амстердам, про картину этого Савина, которую вы мне показали. Бартлетт внимательно меня выслушала, ни разу не перебила. Она вообще была очень спокойна. Сказала мне: «Профессор, тот коллекционер, который нашел и выкупил картины, русский, и у него сейчас неприятности на родине. Поэтому я очень резко говорила с вашими спутниками, за что приношу вам извинения. Я подумала, что, возможно, они часть этих неприятностей, если вы меня понимаете». Звучит довольно логично, правда?

– Меня записали в агенты КГБ, – хлопает себя по коленям Молинари. – Круто!

– Догадываюсь, Том, что вы никакой не агент, иначе вы знали бы, что теперь это ФСБ, – отвечает Вирсинга.

– СВР, – не может не поправить профессора Иван. Все же в эрудиции голландца есть некоторые пробелы.

– Да, конечно, простите, я это знал, – немного смущается Вирсинга. – СВР – это ваше ЦРУ, а ФСБ – это ФБР.

– Ничего страшного, мне за них совсем не обидно, – Штарк отказывается принимать извинения за Службу внешней разведки.

– Я сказал ей, что она напрасно не выслушала вашу историю, Иван, и что я вам поверил. Она возразила, что спецслужбы умеют придумывать убедительные истории. «Вы уверены, профессор, что вас не используют?» Я сказал, что в этой жизни ни в чем нельзя быть уверенным. Но что в таком случае ей самой должны были показаться подозрительными обстоятельства возврата картин. Конечно, сказала она. Но дело в том, что процедура возврата была на самом деле многоступенчатой и что главный реставратор музея, Винсент Ди Стефано – я правильно запомнил? – уже некоторое время, с ее ведома, находился в контакте с представителями русского коллекционера. И вот вчера, одновременно с самими картинами, музей получил результаты химической экспертизы, на которую господин Ди Стефано отправил образцы красок и холстов. И эти результаты свидетельствуют о подлинности картин. Кроме того, господин Ди Стефано сличил картины с записями своего предшественника, хорошо знавшего эти шедевры, и тоже не нашел расхождений. Поэтому мы достаточно уверены в подлинности картин, чтобы объявить об их возвращении, и объявление мы сделаем прямо сегодня, сказала она.

– Она сказала, что Винс был в контакте с представителями… с ее ведома? – переспрашивает Молинари.

– А обещал молчать, – бурчит себе под нос Штарк. Теперь, впрочем, это уже неважно, думает он.

– Именно так она и сказала. Когда вы показали картины господину Ди Стефано, Иван?

– Чуть больше двух недель назад.

– Этого времени вполне достаточно для экспертизы, – кивает Вирсинга. – Я спросил Бартлетт, собирается ли музей подвергать картины еще какой-нибудь проверке. Например, компьютерному анализу. Она ответила отрицательно. Сказала, что ни она сама, ни попечительский совет музея не верят в компьютерный анализ, что все в нем зависит от того, на какие данные он опирается, а данные эти все равно задают люди. Зачем тогда нужен посредник между специалистом и полотном в виде компьютерной программы? Бартлетт сказала, что и она сама, и члены попечительского совета, видевшие картины вчера, уверены, что это и есть украденные шедевры, – все они хорошо их помнят, хоть и не видели двадцать лет, потому что все эти годы прожили с мечтой об их возвращении. Тут мне ничего не оставалось, как тоже попросить посмотреть на картины. Я ведь, господа, тоже очень надеялся, что они вернутся, в том числе и по некоторым причинам личного свойства.

– По каким, Арьян? – вклинивается в рассказ Молинари.

– Всему свое время, Том, – поднимает ладонь Вирсинга. И продолжает: – Бартлетт отвела меня в подвал, там на металлических столах разложены четыре холста. Я могу сказать вам, господа, что это почти наверняка подлинники. На них, конечно, ужасные следы неправильного хранения. Но как специалист по Золотому веку я могу сказать, что Вермеер – либо оригинал, либо копия такого качества, какое не доступно никому из известных мне живописцев, живых или ушедших. И «Буря на море Галилейском» – та самая «Буря», которая раньше экспонировалась в Музее Гарднер, и двойной портрет – это подлинник Флинка, я уверен в этом на девяносто девять и девять десятых процента. О Мане мне говорить труднее, я не эксперт. Я не думаю, Иван, что эти картины написал ваш русский мастер. Он, конечно, исполнил отличную постмодернистскую вариацию на тему «Ночного дозора». Но вряд ли ему было бы под силу такое. Скорее всего, вы ошибались, Иван, когда заподозрили, что картины фальшивые.

Штарк смотрит под ноги, Молинари, с некоторой жалостью, – на Штарка.

– Арьян, вы говорите – «почти наверняка», «на девяносто девять и девять десятых», – говорит Иван тихо. – Я понимаю, что в вашем деле нельзя быть уверенным на сто процентов и что вы делаете все эти оговорки просто как добросовестный ученый. Но для меня важна и эта толика сомнения. Потому что я не верю в подлинность картин.

– Это ваше право, хотя я не вижу никаких оснований для ваших сомнений, – пожимает плечами Вирсинга. – Со своей стороны могу только поблагодарить вас за то, что вы дали мне возможность увидеть картины до того, как музей отреставрирует их и снова вывесит. Это дорогого стоило, и я всегда буду вам обязан. Как только музей объявит о возвращении картин, я обязательно расскажу вам – и вам, Том, – в чем был мой личный интерес. Я никогда не забуду услугу, которую вы мне оказали.

– Тут не за что благодарить, Арьян. Мне была нужна ваша помощь, и вы постарались помочь. Вы еще останетесь в Бостоне?

– Да, еще на пару дней задержусь, пообщаюсь с коллегами. Бартлетт попросила меня поприсутствовать на завтрашней пресс-конференции. Я не смог ей отказать, ведь она допустила меня к картинам.

– Хорошо, тогда мы еще увидимся. – Иван встает, и следом за ним поднимается Молинари. Вирсинга пожимает обоим руки и остается допивать чай. А русский и американец, жмурясь, выходят под яркое весеннее небо.

– Ну что, ты доволен? – спрашивает Молинари.

– А ты? Считаешь, дело твоей жизни успешно завершилось?

– Я так и не понял толком, что произошло. – Молинари явно не настроен праздновать. – У меня такое чувство, что нас надули, но как именно – черт его знает.

– У меня тоже. Поэтому хочу опять съездить на Маргарет-стрит и на Брук-стрит. А потом к Федяеву. Как тебе такой план?

– Ну, другого у меня нет, – грустно кивает сыщик. – Ты прав, я полжизни пробегал за этими картинами – и вот они в музее, но меня это не радует. Человек – странное животное.

Молинари становится еще грустнее и задумчивее, когда ни на Маргарет-стрит, ни на Брук-стрит им снова не открывают двери. И оживляется, только заметив, что дверь в бруклайнском доме не заперта.

– Вот это уже интересно, – комментирует он, надевая перчатки и осторожно открывая дверь пошире.

– Ты уверен, что тебя здесь не ждут с битой? – спрашивает Иван. – Все-таки нехорошо входить, когда тебе не открывают.

– Не думаю, что ждут, – говорит сыщик, указывая рукой внутрь. Заглянув, Иван видит следы разгрома. Или Савин решил все-таки покинуть город, и они с подругой собирались в спешке, или…

Молинари хочет зайти в дом, но Штарк тянет его за рукав.

– Там все уже забрали, если что-то было, Том. Нам надо в Гринвич.

Машину Молинари одалживает у мамы. Иван скромно стоит поодаль, будто он ни при чем, чтобы она не догадалась, что он – тот самый русский, который недавно заставил ее напрасно наготовить еды. Он ожидал увидеть полную даму в цветастом платье, но миссис Молинари – в джинсах, и ее фигура не выдает пристрастия к итальянской кулинарии. Длинные вьющиеся волосы выкрашены в жгучий черный цвет, глаза густо подведены. Когда они отъезжают, она стоит на крыльце, уперев в бок руку в браслетах. Экая Софи Лорен, думает Штарк.

Машина – это «Олдсмобиль Катласс» начала девяностых; таких в Гринвиче, пожалуй, не видели лет пятнадцать, и вообще там предпочитают европейские машины. Но выбирать не приходится, а по пути Иван проникается симпатией к американскому «дедушке», гладко, как тяжелая яхта, скользящему по дороге.

С дороги Иван звонит Софье – ни на одну эсэмэску она так и не ответила. Но ее московский мобильный выключен. Он звонит в квартиру и долго слушает длинные гудки. Пробует бостонский мобильный – отключен. Тихое отчаяние охватывает Штарка. Какой черт занес его опять в Америку? Что он надеялся здесь найти?

Через три с половиной часа они перед домом Федяева. Штарк направляется прямиком к воротам и звонит; наверняка Молинари предпочел бы сначала осмотреться, но Иван не дает ему этой возможности. Нечего бояться и не от кого прятаться, говорит он себе.

– Назовите цель визита, – откликается на звонок голос из маленького динамика.

– Иван Штарк и Том Молинари к господину Федяеву побеседовать об искусстве, – отвечает Иван.

Ворота отворяются, и Молинари загоняет машину во двор. С безопасностью все обстоит гораздо серьезнее, чем в прошлый раз. Возникшие как из-под земли три охранника осматривают «Олдсмобиль», заставляют открыть багажник и бардачок, заглядывают под сиденья, а один из них водит каким-то прибором под днищем. Убедившись, что машина миссис Молинари опасности не представляет, охранники сопровождают гостей в дом. Дверь им открывает еще один плечистый джентльмен в черном костюме. Лица у охранников нерусские, думает Иван, – может, это вообще ФБР?

Федяев ждет их на кухне, где и в прошлый раз пили чай. Он гладко выбрит, и на его черной водолазке – никаких следов перхоти. Выглядит он намного здоровее, чем в прошлый раз, только глаза усталые, покрасневшие.

– Иван, Том, рад вас видеть, хоть и не ожидал свидеться так скоро, – бывший чиновник сдержанно улыбается. – Садитесь, чай сейчас заварят. Мне доложили, что вы хотите побеседовать об искусстве. К сожалению, это для меня больная тема: моя коллекция в России арестована. Или вы хотите поговорить, так сказать, абстрактно?

– Валерий Константинович, а эти люди в черном – ваши или… – интересуется Штарк по-русски.

– Мои, все мои, – отвечает по-английски Федяев. – А федералы сняли охрану вчера, по моей просьбе.

– Сняли после того, как музей принял картины? – спрашивает Молинари.

– Да, Том, после этого они окончательно убедились, что мне можно доверять. А я со своей стороны заверил их в том, что со своими личными рисками смогу разобраться сам.

Один из людей в черном тем временем возится с чайником. Интересная прислуга у бывшего коллекционера, думает Иван.

– Мы, собственно, хотели поговорить как раз о картинах, которые принял музей, – произносит он вслух.

– Расспросить или рассказать? Если первое, я бы не хотел такого разговора. Как я недавно понял, я недостаточно знаю о них, чтобы кому-то рассказывать.

– Что вы имеете в виду? Ведь это вы их нашли и вернули? – Недоумение Молинари выглядит настолько наигранным, что Федяев смеется.

– Видите ли, Том, у меня есть подозрение, что вы знаете об этой истории гораздо больше, чем я. Мы как раз собирались разыскать вас обоих и хорошенько расспросить. Но вы приехали сами. Наденьте на них наручники, пожалуйста.

Последняя реплика была обращена уже не к Штарку и Молинари, а к четырем спортсменам в черном, неслышно материализовавшимся за спинами гостей. Секунд через пять руки у обоих скованы, но у покорного Штарка они лежат на коленях, у Молинари – скручены за спиной; одному из спортсменов срочно пришлось отлучиться, чтобы наложить компресс на сломанный нос. Двое других держат их на прицеле.

– Ну вот, Том, теперь Иван сможет пить чай, а вы – нет, – комментирует Федяев. – Не надо было резких движений. Дело в том, господа, что я узнал из источника в музее, что картины, которые вы, Иван, передали моим адвокатам, как бы это сказать, не совсем подлинные. И я, надо вам сказать, задумался, как такое могло получиться. Теперь я в ином свете вижу роль Софьи Добродеевой – или Суэйн, смотря который из ее паспортов вам больше нравится. И особенно ваше участие в этом деле, Том, – его я вижу уже абсолютно в ином свете. Ведь фамилия вашей матушки – Ангило, не правда ли?

– Не впутывайте мою маму, – рычит Молинари. – Если с ней хоть что-то случится, я доберусь до вас, даже если буду мертв.

– Вы бывали на Гаити, Том? Говорят, там известны такие случаи.

Молинари лишь смотрит на Федяева полными ненависти глазами. Иван пытается вспомнить, где он слышал фамилию Ангило. Кажется, от самого Тома. «Коза ностра»… «Крестный отец»… Ну да, конечно, такая фамилия была у босса итальянской мафии, которого якобы сдал федералам Джимми Салливан. Вот так мама!

– Вы действуете вместе с Салливаном? – спрашивает Иван у Федяева, стараясь унять адреналиновую дрожь. Сейчас он точно должен быть камнем посреди бурной реки.

– Какая интересная гипотеза, Иван. С чего вы это взяли?

– Мне трудно вести интеллигентную беседу со скованными руками.

– К сожалению, я не могу снять с вас наручники. Оказать вам преференцию значило бы обидеть вашего друга из «Коза ностры».

– Нет никакой «Коза ностры», – кричит Молинари. – Мама была племянницей Джерри Ангило, но она никогда ничего не знала про его дела! Женщин к ним и близко не подпускали, ты же читал Марио Пьюзо, долбаный русский кретин! Ты видел, на чем мы приехали? Это моей мамы тачка. Настоящая мафиозная тачка, правда?

– Но вы ведь не женщина, Том?

– Когда Салливан сдал Джерри федералам, мне было пять лет, черт бы тебя побрал!

– С такими генами, Том, это не имеет значения.

– Простите, я правильно понял, – переспрашивает Штарк, – что вы подозреваете Софью и меня в сговоре с итальянской мафией в лице Тома с целью всучить вам фальшивые картины?

– Я бы не назвал мои выводы подозрениями, Иван.

– То есть вы в этом уверены?

– Я просто не нахожу другого логичного объяснения всему, что произошло. Но уверяю вас, я расспрошу не вас одних, чтобы составить полную картину. У меня в гостях сейчас некий мистер Суэйн с подругой, а также одна знакомая нам обоим дама.

Иван вскакивает со стула и делает движение в сторону Федяева. Тут же свет меркнет в его глазах от острой боли: человек в черном, стоявший за стулом, ударил его ребром ладони по шее. Иван снова опускается на стул и сжимает зубы.

– Напрасно вы так реагируете. Я-то как раз не мафиозо и не собираюсь ни убивать, ни пытать ваших приятелей и вашу подругу. Я просто задаю им вопросы. В первую очередь о том, где находятся подлинники картин. Вас тоже хочу об этом спросить. Видите ли, я должен минимизировать мои риски. Если выяснится, что в музее поддельные картины, ФБР может изменить свое мнение обо мне. Собственно, сейчас риск настолько велик, что мне лучше уехать из Соединенных Штатов, а мне очень не хотелось бы этого делать, – я уже объяснял вам, Иван, по каким причинам.

– Вы придумали схему, которая не имеет ничего общего с действительностью, – тихо произносит Иван, снова пытаясь говорить разумно и убедительно – другого выхода он не видит. Молинари больше не вмешивается в разговор, а только переводит глаза с Федяева на Штарка. «Наверное, прикидывает, как освободиться, – думает Иван. – С него станется».

– Если так, расскажите же мне, как все обстоит на самом деле, – благосклонно улыбается Федяев. – Только не забудьте упомянуть, где находятся оригиналы картин. Мне очень важно это знать.

– Как вы нашли меня и отправили сюда, вы помните. По дороге в Бостон я подумал, что не справлюсь один, потому что мало знаю обстоятельства дела. Я оторвался от вашего человека в аэропорту и поехал в Нью-Йорк к другу-галеристу. У него куча знакомых на арт-рынке. Я спросил его, не знает ли он эксперта по гарднеровскому ограблению, и он предложил Тома. Что было дальше, вы тоже знаете. Том вызвал реставратора Ди Стефано, своего друга детства, и тот сказал, что картины с большой вероятностью подлинные. А потом я оставил их в мотеле для ваших адвокатов. Я не знал Тома до той поездки, а с Софьей вы сами меня свели. Мы не виделись больше двадцати лет.

– Знаете, почему я вам не верю? Потому что мистер Суэйн – на самом деле господин Савин, еще один ваш старый знакомый, Иван, верно? – признал, что эти полотна написал – вернее, скопировал – лично он. Кстати, не хотите с ним побеседовать? Я попрошу его привести.

Федяев делает знак охраннику, тот наклоняется к нему и получает негромкие инструкции. «Почему эти ребята помогают ему так явно нарушать закон? – думает Иван. – И кто они вообще такие?»

– Я плачу этим людям по три тысячи долларов в день, – словно читает мысли Штарка Федяев. – Никаких пыток, ничего бесчеловечного. Просто помогают мне вернуть украденную собственность – ведь я оплатил картины, не правда ли? Наручники – просто мера предосторожности. Вам вообще нечего опасаться. Нужно только отдать мне подлинники картин, дальше я все сделаю сам, а все вы пойдете своей дорогой. Я даже не требую вернуть деньги: вы же передадите картины, как и обещали.

– Я понятия не имею, где картины. Молинари – тоже. Мы знаем только про те, которые в музее. Какие у вас основания для вашей теории заговора? Фамилия матери Тома? Мое знакомство с Софьей и ее бывшим мужем? По-вашему, это повод надевать на нас наручники?

– Как это ни банально звучит, вопросы буду задавать я. А вот и мистер Суйэн собственной персоной! Изготовитель самых совершенных подделок в истории искусства, как сообщил мне мой источник…

Савин, вошедший под конвоем двух чернокостюмных, окидывает комнату мрачным взглядом. Его седые волосы свисают до плеч грязными сосульками, щеки поросли неряшливой щетиной, плохо сочетающейся с еще не потерявшими форму бородкой и усиками. Глаз у бывшего преподавателя живописи подбит и распух – видимо, как и Молинари, он пытался оказать сопротивление. Руки скованы за спиной.

– Штарк, теленок ты тупоголовый, – говорит он по-русски. – И друга своего опять впутал… Все-таки ты удивительное ничтожество.

С одной стороны, Иван чувствует его правоту – в первую очередь ноющей шеей. С другой, в голове у него как раз сложилась, кажется, полная картина того, что происходит. И если эта картина правильная, скоро будут еще гости.


Содержание:
 0  Рембрандт должен умереть : Леонид Бершидский  1  2. Ученик портретиста : Леонид Бершидский
 2  3. Утопленник моря Галилейского : Леонид Бершидский  3  4. Сейшн не задался : Леонид Бершидский
 4  5. Мурмарт : Леонид Бершидский  5  6. Психованный : Леонид Бершидский
 6  7. Секрет Флинка : Леонид Бершидский  7  8. Парень с первой полосы : Леонид Бершидский
 8  9. Дело техники : Леонид Бершидский  9  10. Одноклассники : Леонид Бершидский
 10  11. Непохоже : Леонид Бершидский  11  12. Что смог унести : Леонид Бершидский
 12  Интерлюдия: Мистер Андерсон : Леонид Бершидский  13  13. Безальтернативность : Леонид Бершидский
 14  14. Девочка среди стрелков : Леонид Бершидский  15  15. Софья и кот : Леонид Бершидский
 16  16. Это не Рембрандт : Леонид Бершидский  17  17. Банкрот : Леонид Бершидский
 18  18. Питер Суэйн : Леонид Бершидский  19  19. Возвращение Салли : Леонид Бершидский
 20  20. Смех Зевксиса : Леонид Бершидский  21  вы читаете: 21. Никаких оснований : Леонид Бершидский
 22  22. Санта-Клаус : Леонид Бершидский  23  23. Прощание мастеров : Леонид Бершидский
 24  Эпилог : Леонид Бершидский  25  Постскриптум : Леонид Бершидский



 




sitemap