Детективы и Триллеры : Триллер : Библиотекарь или как украсть президентское кресло The Librarian : Ларри Бейнхарт

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  71  72

вы читаете книгу

Университетский библиотекарь Дэвид Голдберг работает на эксцентричного, пожилого миллиардера, последнее желание которого — оставить потомкам мемориальную библиотеку о себе и своих достижениях. Впрочем, самая запоминающаяся вещь в его деятельности, как случайно обнаруживает Голдберг — тайна большой политики, которая никогда не должна выплыть наружу. Это заговор по фальсификации президентских выборов! За главным героем, систематизирующим архивную информацию, начинается настоящая охота.

Моей музе — Джиллиан Фаррел

Ларри Бейнхарт

Библиотекарь или как украсть президентское кресло

Моей музе — Джиллиан Фаррел

И библиотекарю Ларри Бёрку, хранителю очага

Глава 1

— Если человек хочет править миром, он всё время будет идти к власти открыто, — учил своего спутника старик в стёганой куртке и твидовой шляпе.

Старик вышел подышать свежим воздухом. Стояла замечательная осенняя погода: ярко светило солнце, воздух был напоен множеством ароматов, лёгкий ветерок ласково перебирал белый пушок на голове старика. Неподалёку паслись прекрасные кони.

Второй старик был младше первого лет на двадцать. У него тоже были седые волосы, но хотя он и надел кроссовки — так было удобнее — из-под кашемирового пальто выглядывал строгий костюм. «Самая успешная операция — это такая операция, о которой твой противник не знает до самого момента её осуществления», — пробормотал он. Его спутник в шляпе понял его, потому что сам был знаком с работой Макиавелли.

— Это тактика, — продолжал старик. — Вы можете сделать так, что никто даже приблизительно не поймёт вашу тактику, но вам не удастся скрыть, что идёт война.

— Ну, а Пёрл-Харбор?

— Фью! — присвистнул пожилой человек. — Мы знали, ну или во всяком случае должны были знать, что отношения с Японией становятся всё более и более натянутыми. Они стремились захватить всю Азию, а мы отказывались поставлять им нефть. Нефть! И что по вашему они должны были делать? У них не было выбора.

— А террористы?

— Да ни Аль-Каида, ни Хезболлах сроду не делали тайны из своих намерений. Они же на всех перекрёстках кричат о своих планах. Только действуя открыто, они могут доказать, что сражаются за правое дело, только так они могут завербовать новых членов.

Второй старик с сомнением покачал головой — он явно думал иначе. Но он пришёл сюда за деньгами, за целой кучей денег, эти деньги он отдаст тем, кто работает с ним, так что пусть себе болтает, он может и послушать.

— Нам до мирового господства вот столько осталось — старик развёл большой и указательный палец — в образовавшийся промежуток с трудом бы поместился том Библии. — И пришли мы к этому, действуя совершенно открыто. Начали Проявленной Судьбой[1] и заканчиваем предупреждающей войной. Конечно же, мы говорим, что так будет лучше для всего мира, но истина уже давно ни для кого не секрет.

Солнце начало приятно пригревать — старики повернулись ему навстречу — пожилым свойственно тянуться к теплу. Они не смотрели друг другу в глаза, но понимали друг друга, и тот из них, кто был помладше, пробормотал что-то вроде: «Ну, может и так».

— И единственное, что может помешать этому — это если он проиграет на выборах — продолжил первый. — Мы вынуждены будем вернуться на уже пройденный этап…

И он развел руки, показывая, что это, хоть и не затянется навсегда, но времени отнимет порядочно.

— Не проиграет, — уверил его друг, который в эту минуту думал о деньгах, которые он получит, о деньгах, которые уже получил, о всех тех сотнях миллионов, которые они уже собрали для кампании. Если сложить все деньги, полученные от ПАКов, от групп поддержек, от ячеек партии в штатах, от церковных организаций, у них уже было порядка миллиарда. И от этой мысли ему становилось теплее, чем от солнечных лучей.

— Кстати, — сказал старик.

— Да?

— У меня есть план.

— Какой? — произнёс младший тоном, показывающим, что слушать он будет не из уважения, а из-за денег, да и вообще, не нужно им никаких планов.

— Тебе понравится, — глаза старика под шляпой радостно заблестели, собственный план казался ему прекрасным.

Человек в кашемировом пальто приблизился ближе — он знал, что старик очень умён. И хотя он был на сто процентов уверен, что план окажется негодным к употреблению, послушать его в любом случае стоило.

— Это не какая-то там невероятная стратегия, — начал старик. — Это тактика. Так что, держи сказанное в тайне. Так, чтобы ни одна душа не узнала.

Глава 2

Элайна Уистхэувэн любила книги и полагала, что и они её любят. Ещё Элайна мечтала помочь всему человечеству. Она была библиотекарем и носила очки с толстыми стёклами. Элайна ни разу в жизни не была у парикмахера, но её крупные кудри были всегда чисто вымыты и расчёсаны. Она жила как монашка на свою мизерную зарплату, снимала комнату у вышедшего на пенсию преподавателя и его жены, которая пустовала после того, как их собственные дети выросли и уехали на запад.

Когда я объявил Элайне, что она уволена, она покачнулась и приоткрыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Она была тоненькой и хотя возможно, что под бесформенными свитерами скрывалось привлекательное тело, от одной только мысли об этом, одной только мысли, я почувствовал себя маркизом де Садом, начавшим «Жюстину» с подробного описания учинённого над девушкой насилия и продолжил её дальнейшими рассказами про извращённые и ужасные изнасилования, которым подвергалась бедняжка.

Когда я сказал ей, что она уволена, мне показалось, что я убил нежный цветок: сорвал его и смял лепестки.

Это произошло не по её вине. Она ни в чём не виновата. О чём я ей и сказал.

Её губы дрогнули, я не услышал слов, но знал, что она сказала: «В чем-то я провинилась».

— Да нет же, ты прекрасный работник — попытался я смягчить нанесённый мною же удар. Она стояла столбом, а мои глаза скользнули от ее лица вниз, к худой шейке и груди. Я хотел быть абсолютно честен, поэтому решил объяснить: «Федеральный бюджет был составлен таким образом, чтобы уменьшить число госслужащих». Я не знаю, что она подумала, может быть, она решила, что я просто ее успокаиваю, вероятнее же всего, она просто не знала, что делать, словно растерявшийся детёныш оленя, случайно оказавшийся на трассе. «И это отразилось не только на нашем штате». Она еле заметно кивнула. «Я помню, что президент сказал, что поддержит образование, и почти невозможно поверить, что он сам решил разрушить систему бесплатного образования, но это так, и наш вуз пострадал от этого в числе многих других. Наш ректор получил из Института наследия исследование по библиотекам. Там говорилось, что в государственных и в университетских библиотеках слишком много книг. И что все эти объёмные тома прекрасно заменит единая виртуальная библиотека, в которую можно будет заходить и с офисного, и с домашнего компьютеров, а оставить следует только какие-нибудь редкие тома, представляющие собой историческую ценность. Как следствие, отпадёт необходимость и во всех библиотекарях, кроме виртуальных, а освободившееся пространство можно будет использовать». Я жестом указал на читальные залы и книгохранилища, которые занимали и этот этаж, и четыре снизу, и ещё один сверху. «Так высвободятся деньги, необходимые для строительства более важных объектов, например, аудиторий или спальных комнат, то есть того, что на самом деле будет приносить деньги».

«Я лично книги люблю, — Боже, она сейчас заплачет! И я заплачу. Она — потому что ей кажется, что её судьба разбита, а я оттого, что люблю книги, даже поэзию люблю и чувствую себя виноватым перед ними. — Я лично не люблю читать с экрана и, как мне кажется, хотя я и не обладаю достаточными данными, чтобы это подтвердить, это не только моё мнение. Я заметил, наверно, и вы тоже, что когда дети работают в компьютерных классах, они начинают разбрасываться. Когда вы думаете, что они читают, они скачивают музыку или играют, или переписываются по всяким айсикьюшкам, или смотрят…» Я прикусил язык, чтобы не сказать: «смотрят порнуху», но мысль крепко засела в голове и свернуть с неё я уже не мог: «… ну или разглядывают разные фривольные картинки». Даже несмотря на эту словесную замену, я чувствовал, что сказал что-то непристойное. Картинок Элайна уже не вынесла, она заплакала и убежала, не дослушав моих оправданий: «Ну, в общем, это всё из-за сокращения бюджета, из-за сокращения бюджета всё это, вы ни в чём не виноваты».


После произошедшего я и не думал, что она заговорит со мной, но через полгода, одним погожим сентябрьским деньком, как раз когда начался новый учебный семестр, она пришла ко мне в библиотеку и сказала, что хочет поговорить со мной. Она казалась подавленной, но держалась очень решительно, на ней было голубое платье в цветочек, а на ногах удобные туфельки. «Я нашла работу», — начала она.

Я был безумно рад, я редко бываю так рад за кого-то. «О, прекрасно!» — улыбнулся я.

— Я нашла работу, я работаю — повторила она ещё раз, — в частной библиотеке неподалёку.

— Что ж, прекрасно.

— Вы слышали об Алане Карстоне Стоуи? — Элайна не спрашивала, она утверждала, но я всё равно кивнул, я действительно слышал о нём. Так сразу я не мог сообразить, сколько ему лет, но то, что лет ему было прилично, знал. Он жил в своём поместье неподалёку. По наследству он получил много земли в Виргинии и быстро сообразил, что может разделить эту землю на участки, построить на них дома и продать с выгодой для себя. Да, идея не нова, но он крепко ухватился за неё и открыл свой бизнес по покупке, строительству и продаже. Потом к земле прибавились магазины и парки аттракционов, он стал одним из тех, кто особенно активно способствовал разрастанию городов. Конечно, он не единственный, кто занимался этим, но именно этими МакДомами — скоростными автомобилями нового жилищного рынка — он прославился.

— Я там не на полную ставку, — продолжила Элайна. — Два-три часа по вечерам.

— Это замечательно, но что вы хотели от меня?

— Я… я соврала… нет, я не соврала! Просто Мистер Хаузер (это тот самый ушедший на пенсию преподаватель, у которого она снимала комнату), ещё когда я была на пособии, ну то есть ещё когда я получала пособие и искала работу, мистер Хаузер заставил меня говорить, что я всё ещё работаю, потому что так у меня было больше шансов найти работу, а потом он сказал, что если я не найду работу, он вышвырнет меня на улицу, и я буду бездомной, а я совсем не хотела быть бездомной.

— Ну, знаешь, если разобраться, это и не ложь вовсе, всё нормально. Ты — хороший человек, Элайна.

— Помогите мне.

— Как я могу тебе помочь?

— Вы должны… у меня депрессия. Мне нужно пару дней отдохнуть.

— И…? — недоуменно протянул я, не понимая, какое это имеет отношение ко мне.

— Я очень не хочу потерять эту работу, и я подумала, что если найду кого-нибудь, кто бы мог меня заменить, всё будет нормально и меня не уволят за то, что я не приду.

— Ну позвони и скажи, что ты заболела.

Она замотала головой, в глазах застыл ужас. Какая впечатлительная барышня! Я достал список сотрудников и стал думать, кто бы хотел поработать несколько часов дополнительно. Вернее сказать, я стал думать, кому их них это нужнее, потому что деньги были нужны всем. Я назвал несколько имён и тут заметил, что она отрицательно покачивает головой, не очень явно, но тем не менее ясно, чтобы дать мне понять, что я её неправильно понял.

— Что не так, Элайна?

— А не могли бы вы сами? — вымолвила девушка и покраснела.

— Ой, не уверен. У меня тут есть несколько….

— Я действительно очень боюсь потерять эту работу. Я поговорила об этом с мистером Стоуи, и он спросил меня, кого я могу прислать вместо себя, и я сказала про мисс Локисборг, он не возражал, потому что она — главный библиотекарь, но… но…

— Что «но»?

— Она отказалась. Она даже рассердилась на меня.

— Сочувствую.

— И я подумала… Вы ведь глава всей библиотеки и… — тут она жестом показала, что моя должность выше, чем должность Инги. — И я знаю, что вы прекрасно знаете дело, так что если бы туда поехали вы, хозяин бы не рассердился. Я вас очень прошу.

Конечно же, если бы это был рядовой случай, я бы отказался, но как можно было отказать лепесткам, которые вы сами смяли и швырнули в глину, и которые пытаются из этой глины выбраться?


Вечером, ровно в 6:30, я оказался на коневодческой ферме Стоуи, где старик и жил. Её он на участки не разделил — 230 акров прекрасных земель. Вам будет несложно представить себе это место, если вы когда-нибудь бывали в Англии и путешествовали по богатым замкам с вырытыми прудами и насыпными холмами, то есть совершенно в соответствии с пасторальными картинками, столь любимыми такими ландшафтными дизайнерами как Кейпэбилити Браун, с лужайками, где травка словно бы подстрижена овцами, с изгородями из прочного камня, что водится в округе, и старыми деревьями, горделиво возвышающимися то тут то там, а под этими деревьями нет ничего, кроме великолепно ухоженного газона.

Я настоял на том, чтобы Элайна предварительно позвонила, так что был уверен, что по меньшей мере меня ждут.

Это была действующая коневодческая ферма. Самих лошадей я видел только из окна моего четырнадцатилетнего «Сааба», но и того, что я увидел, хватило, чтобы понять — передо мной прекрасно ухоженные и дорогие животные, ступающие по не менее дорогой и ухоженной земле.

Человек в униформе открыл мне дверь, и я подумал, что это, наверное, швейцар, но поскольку я в первый раз очутился в доме со швейцаром, я был не уверен и решил не спрашивать — вдруг он окажется сыном хозяина, решившим вдруг одеться как-то необычно. Я назвался и он пригласил меня войти. Сравните филе миньон и Биг Мак, вот приблизительно настолько отличался дом Стоуи от МакДомов Стоуи. Они были просто малоинтересными домами в непрестижных кварталах, и даже доскональное описание и перечисление всех лестниц, всех картин, всех начищенных до зеркального блеска поверхностей, всех ковров и мебели не способно хоть чуть-чуть поколебать эту истину.

Что до библиотеки, то она была превосходной, прекрасная литературная составляющая этого дома-мечты. Наша-то библиотека закрывалась всё раньше и раньше, мы уже не работали по субботам и по праздникам, а книги хранили на простых стальных полках, привинченных к голым стенам, которые мерцали в дрожащем свете флуоресцентных ламп. Здесь же были полки красного дерева, мягкий жёлтый свет и удобная добротная мебель.

Стоуи показался мне старым и немножко с придурью.

— А где мисс Локисборг?

— Она не смогла. Но я глава библиотеки и мисс Уистхэувэн решила, что я вас не разочарую.

— А, ну да, да, расскажите потом мисс Локисборг, от чего она отказалась. Расскажите, расскажите. Вы знаете, в чём заключается ваша работа?

— Ну да, в общем-то. Но расскажите, пожалуйста, если вы считаете это нужным.

— Не буду. Наёмные работники должны знать, как выполнить ту работу, на которую их наняли. Вся моя обслуга знает своё дело, а если не знает, оказывается на улице. И вы окажетесь, если сделаете что-то неправильно.

За вход в библиотеку не надо платить. Когда за окном дождь, в библиотеке всегда чисто и сухо. Здесь можно найти множество самых разных идей и самой разной информации. Но туда приходят и психи, и юродивые, и люди, чьи головы заняты покупками, и те, чьи головы переполнены интригами. И это происходит даже в университетских библиотеках, которые находятся за постами охраны, и вход в которые ограничен. Ведь, в конце концов, только немногие из преподавателей или студентов читают книги, стоящие в дальних углах. Со временем я привык к этому, приучил себя думать об этих людях, как о безвредных существах, и никогда не обижаться на них, я обнаружил, что сподручнее всего делать так, как они хотят, если, конечно же, их действия ничему и никому не могут навредить. Стоуи показался мне одним из этих господ, и я решил обращаться с ним, как с ему подобными, то есть просто кивнул в ответ на его слова, но кивнул легко, так, чтобы это не выглядело будто я обиделся или желал выказать снисхождение.

— Здесь много тайн, — улыбнулся Стоуи, — страшных тайн.

— О, несомненно.

— Подпишите, — попросил он и протянул мне бумагу. Я обратил внимание, что стол, на котором лежала бумага, был начищен до такого блеска, что в нём отражался и потолок, и люстры, и старик Стоуи, и даже моя рука. Это отражение напоминало нелепых гномиков, барахтающихся в речном иле.

Бумага оказалась подпиской о неразглашении. Это была обычная типовая форма, в которой организация или богач, нанимающие сотрудника, сообщают ему, что если он сболтнёт лишнее, они разорят его дотла, сдерут с него последнюю рубашку, выгонят его из его же собственного дома, снимут колёса с его же машины и отберут все деньги, что он скопил себе на безбедную старость. Конечно же, я подписал, какие у него могут быть тайны, которые мне вдруг бы понадобилось или захотелось обнародовать? В конце концов, я тут только на два дня, пока Элайна отдыхает или ходит по врачам, ну или чем она там занимается.

— Вам нравится поэзия? — в этот момент я шарил по карманам в поисках ручки.

— Да, конечно.

— Нет, я говорю о настоящей поэзии. С рифмой. И со смыслом.

— Такую как, например,


Говори про джин и пиво,
В лагере сопя лениво,[2]

процитировал я, покосившись на полку, где горделиво возвышались двадцать шесть кожаных томиков Редьярда Киплинга — полное собрание сочинений, между прочим.

Это стихотворение о судьбе индийского мальчика, который прислуживал британским солдатам и был им настолько верен, что даже принял пулю, предназначенную для его хозяина, стихотворение написано как раз от лица этого солдата. Это стихотворение — панегирик империализму и в нём много бытового расизма из серии: «Многих белых он белее»…

Но при всём при этом Киплинг очень талантливый писатель, редко какой писатель может сравниться с ним, у него есть прекрасные описания, бытовая речь очень удачно вплетена в канву повествования, его стихи пронизаны гуманностью, они похожи на поход прекрасно вымуштрованной конницы, его рифмы не кажутся вымученными, наоборот, его рифмы зачастую настолько удачны, что сказать то же самое как-то по-другому попросту невозможно.


Я ночь ту помнить буду,
Когда в сторонке я свалился грудой
Вместо пряжки на пупе свинцовый блин;
Я от жажды уж взбесился…
Первым кто искать пустился?
Ну конечно, хитрый, хриплый Ганга Дин!
Он взял меня за шкирку,
И в животе заткнул тряпичкой дырку,
И в рот плеснул полпинты мутной жижи из ложбин;
Свербело, пахло пылью.
Но из всего, что пил я,
Ценнее та водица, что налил мне Ганга Дин.

Киплинг писал и про приключения мальчишек, и про империализм, и мне в мои десять-одиннадцать лет он очень нравился, я даже заучивал его стихи наизусть. Мне всегда казалось, что в ребяческой страсти к ковбойским кричалкам-сопелкам, к лихаческому бахвальству, к людям, исследующим Индию, к мушкетёрам Его королевского величества и, конечно же, к солдатам Её королевского величества есть что-то благородное.

Стоуи тоже когда-то был десятилетним мальчиком и тоже учил эти стихи наизусть. Он пробормотал строчки вместе со мной и принялся читать дальше, тем самым вынудив и меня произнести заключительные сентиментальные строфы:


Уже совсем у края,
Дин молвил, умирая:
«По вкусу, я надеюсь, Вам питье пришлось?»
Ждет нас в будущем с ним встреча,
Я его тотчас примечу,
Где муштра двойная ждет, совсем не джин
По углям он, как по лужам.
Носит пить пропащим душам —
Мне в аду глоток нацедит Ганга Дин!
Слушай, Дин, Дин, Дин!
С прокажённой черной кожей Ганга Дин!
Бил, бранил тебя я много,
Но клянусь Всевышним Богом —
Ты меня получше будешь, Ганга Дин!

Тут Стоуи позвонил в колокольчик, и буквально через несколько секунд в комнату вошла горничная. «Рита, принесите мне, пожалуйста, выпить, — что именно он хотел выпить и не подумал сказать, — и захватите ещё один бокал для библиотекаря».

Напитком оказалось дорогое бургундское вино, но какое именно, я не увидел, потому что налито оно было в графин. Как и мой хозяин, я пил небольшими глоточками, смакуя каждый глоток, но он пил быстрее меня и, казалось, полностью ушёл в процесс. «Когда я был ребёнком, карты были красными, — протянул он и быстро добавил: — Я сейчас не коммунистов имею в виду».

— Я вас понял.

Я прекрасно помню большие карты миры, на которых крошечная Англия и Британская Империя (или позже Содружество) всегда обозначались красным цветом, в середине пятидесятых этих карт было ещё довольно много. И красных территорий было очень много: Канада, Индия, Австралия, большая часть Африки, протектораты на Ближнем Востоке, несколько передовых точек по азиатскому тихоокеанскому побережью, словом, если повернуть глобус, можно было своими глазами убедиться в справедливости поговорки о том, что над британской империи солнце не заходит никогда.

— Это Киплинг сказал, что пора уже нам, американцам, принимать олимпийский факел.

— Да, вы правы.

Если быть точнее, то Киплинг сказал, что теперь мы, как белые люди, должны взвалить на себя бремя, в поэме, озаглавленной так же и изданной в журнале «МакКлюр» в 1899 году.

— И мы приняли его, сынок, при-ня-ли.

— Гм…

— Вот здесь — моя жизнь, — тут Стоуи показал дрожащим пальцем в угол комнаты, где нижние полки были завалены газетами, перед полками стояли пластиковые боксы с крышками, открывающимися одним нажатием на два замочка на крышках, — и не только здесь. Дом забит этим. Ну что ж, за работу! Сейчас же за работу!

Работа сама по себе была не сложной. Большая часть его бумаг касалась земель, которые он обустроил и продал с выгодой для себя. Обнаружив, что прислугу можно очень здорово использовать, я начал немедленно этим пользоваться, можно даже сказать, я стал родоначальником дела «Как сделать так, чтобы прислуга служила вам великолепно», и совершенно позабыл о своей врождённой склонности ко всеобщему равенству. Рита, горничная, подавала кофе и другие напитки. Когда я соберусь уходить, надо сказать об этом Биллу, швейцару, и он подгонит мою машину. Обращаясь ко мне, и Билл, и Рита называли меня «сэром». Я объяснил им, что я такой же наёмный работник, как и они, и попросил не называть меня «сэром».

— Да, сэр, — сказал Билл.

— Конечно, сэр, — сказала Рита.

На третий день после работы я поехал домой. Вдруг раздался телефонный звонок, и Билл спросил, почему я дома. Я объяснил ему, что просто замещал Элайну. Два дня, как она и просила. «Разве она не вернулась?»

— О Господи! Нет, её нет, и мистер Стоуи очень огорчён этим обстоятельством. Дело в том, что он был настроен на работу.

— Я не знаю, где она. Сегодня был трудный день.

— Если бы вы согласились, я мог бы прислать за вами машину. Для многих людей управление машиной — это большой стресс, я их прекрасно понимаю.

За мной ещё никогда не присылали машину, так что я согласился.

Приехала большая «БМВ», просто огромная. Шофёра звали Раймондом. Он был очень вежлив, но лицо у него было несколько устрашающим.

На следующий день Билл позвонил мне на работу. Он не смог дозвониться до Элайны, и чтобы не получилось так, что она снова не придёт, а ему придётся отдуваться, он спросил меня, не могу ли я приехать к ним ещё разок. Если бы я согласился, Раймонд мог бы подобрать меня прямо у дверей университета, а кухарка приготовит перекусить, если бы это могло скрасить моё неудовольствие. Старик так переживает за свою затею!

Элайна не появлялась, я продолжал замещать её день за днём. Так я стал библиотекарем мистера Стоуи.

Разбирая его чековые книжки, я обнаружил, что раздел лесов и холмов на участки по пол-акра каждый — дело выгодное. Какие-то жалкие несколько миллионов Стоуи превратил в 1,8 миллиарда. «Хочу успеть заработать два миллиарда, прежде чем помру», — приговаривал старик. А однажды он сказал, что кое-кто очень хотел бы остановить его.

— Что вы говорите, — отозвался я.

— Этот идиот Рузвельт хотел превратить Америку в социалистическую страну.

Я пробурчал что-то маловразумительное, что должно было означать согласие, так бормочет несведущая деревенщина.

— Но, конечно, мы поддержим его. Именно поэтому — тут его голос даже задрожал от волнения — именно поэтому в этом веке Америка снова будет господствовать в мире, чёрт её дери. И именно поэтому господствовать мы будем два века, а не один. — Тут его голос зазвучал тише. — Это чертовски дорого. Я сам лично носил деньги трём американским президентам. Здесь где-то даже чеки есть, — закончил он почти шёпотом.

Глава 3

Джек Морган держался так, будто проглотил аршин, он, не мигая, смотрел прямо в глаза старика.

Глаза были серыми, серыми были и волосы, а лицо напоминало серо-белую безжизненную маску недавно почившего или живого, собирающего отправиться к праотцам в недалеком будущем. Но Морган, как и многие другие, считал его Кардиналом — настолько крепко казался он связанным с этим миром незримыми нитями, иногда им даже казалось, что он знается с иной, неподвластной человеку, силой..

Выглядел Кардинал ужасно — мышцы уже плохо служили ему, и походка была неровной, а вокруг рта залегли глубокие морщины, но глаза его смотрели пристально и гипнотически, как серые пушечные дула линкора «Миссури». Казалось, что он сам и не догадывается о своём физическом уродстве, со стороны, наоборот, казалось, что он с удовольствием пользуется своим богатством, властью, положением в обществе и радостно стремится к ещё большему богатству, власти и лидерству в любой обстановке.

— У старого дурака новый библиотекарь. Почему? — спросил Кардинал.

Его «Почему?» прозвучало как: «Какого чёрта об этом так долго никто ничего не знал? Как, чёрт его раздери, этот библиотекарь пробрался в дом без нашего ведома? Без твоего, Морган, ведома?»

— Я беру на себя всю ответственность — быстро и по-военному среагировал Джек, ответственность всегда лежит на начальнике. Да, когда он вернётся в свою часть, он устроит там разборку. «Часть» — это, конечно же, образное сравнение, никакой части на самом деле нет — но перед его начальством вся ответственность лежит на нём. Взгляд у Кардинала был таким тяжёлым и говорящим, что Морган чуть ли не в самом деле услышал его: «Дерьмо!»

— Я всё исправлю, сэр. Можете на меня положиться.

— Не пытайтесь прыгать через голову, но постарайтесь сделать всё возможное.

Кардинал частенько использовал такие «домашние» заготовки. С одной стороны, подчинённые получали руководство к действию, с другой стороны, что очень радовало, это давало ему свободу действий: если всё пойдёт как надо, Кардинал пожнёт лавры, если всё пойдёт не так, как задумывалось, — шишки полетят в его подчинённого. Эта манера привела его к власти, она помогла ему сначала в бизнесе, потом в политике и продолжала верой и правдой служить и по сей день. Метод, безусловно, заслуживал всемерного восхищения и почтения, но Джек, например, воспользоваться им не мог — для Джека, свято верившего в военную прямоту, он был слишком надуманным, слишком хитрым. Так что Джек по служебной лестнице взобрался не очень высоко.

— Вся заковыка в том, — объяснил Джек, — что мы не можем установить слежку за домом Стоуи. Целый день по имению шныряют его люди. Первоклассные спецы, конечно же.

— Ну, может быть, можно с ними договориться?

— Мы пытались, — Боже! Как же Джек ненавидел слово «пытаться», никогда не говори: «Я постарался, говори — я сделал». — Да и прислуга хранит ему верность. Да и вообще, не вижу в этом ничего страшного, мы же все по одну сторону баррикад. В смысле, я хочу сказать, что разве есть у нас более верный сторонник, чем Алан Стоуи?

— Он на своей стороне и только на своей — пробормотал Кардинал. — Поумнел с возрастом.

— Я заеду туда, — пообещал Джек. Они очень просто сумели разделаться с последним библиотекарем, даже слишком просто. Он и с этим быстренько справится. — Я возьму дело под свой личный контроль.

И тут Джека осенила гениальная идея. «Если уж Стоуи так помешан на своей задумке, предложу-ка я ему надёжного и верного помощника — вот мы и заимеем в доме своего человека».

Кардинал скорчил гримасу, его подчинённые знали, что эти опущенные вниз плотно сжатые губы должны были обозначать улыбку. Эта идея ему нравилась. «Любая безвыходная ситуация сама подскажет выход», — довольно пробормотал он.

Джек надулся от гордости, но не показал виду, вежливо кивнул и отчеканил:

— Есть, сэр.

Глава 4

— Вам нельзя работать на этого человека — выдала мне Инга Локисборг.

Прожив в Америке сорок семь лет, она всё ещё не избавилась от этого, словно рубленного, акцента.

Как главный библиотекарь, Инга отвечала и за само помещение библиотеки, и непосредственно за сохранность книг, и за книгохранилища на этом и на всех нижних этажах, и за работающий персонал. Решительная, если судить по библиотечным меркам, дама, всегда способная отстоять свою точку зрения. Словом, настоящая карга. Её лицо было похоже на кусок глинистого сланца, так много на нём было морщинок, глаза тоже напоминали цветом сланец: серо-голубые с маленькими голубоватыми точечками, словно тот голубовато-серый камень, которым когда-то давно были замощены нью-йоркские улицы. От этих глаз ничто не могло укрыться.

— Он — нехороший человек, — Инга трясла кистью, словно в ладони у неё были руны и она собиралась раскинуть их на столе, чтобы убедиться в том, что ей и так было известно, — ты ввязался в плохое дело.

— Он портит землю, — продолжала она. И она была права, если, конечно, придерживаться той точки зрения, что разрастание городов, увеличение количества торговых точек и восьмиполосные трассы на месте лесов и лугов — это плохо.

— Он старик. Не скажу, что он не может причинить вред, но позиции свои он сдаёт.

— Он портит людей, — рука Инги продолжала подрагивать, я почти физически слышал шум рунических камешков.


«Ну давай же, бросай уже, —


хотелось мне сказать про эти несуществующие камешки, —


напророчествуй всё, что хочешь, и покончим с этим». —


— Он нанимает людей, вводит их в искушение и разрушает как личность.

Тут я начал смутно что-то припоминать. Это было очень давно. Её муж, желая разбогатеть, заключил сделку, связанную с земельной собственностью, но не разбогател, а наоборот, потерял кучу денег и выслушал множество упрёков от всех, кого вовлек в это дело. Тогда ещё существовали Уолл-Март, Клуб у Сэма, Королевский гамбургер и Toys «R» Us, вокруг этих монстров влачила жалкое существование куча мелких магазинчиков, а три старомодных заурядных городка потихонечку, улицей за улицей сдавали свои позиции и как-то незаметно превращались в окраину огромного города.

Её муж, довольно известный преподаватель латинского и греческого языков, по наследству получил приличную сумму денег и смог вести несколько более изысканную, даже утонченную, жизнь. Он был женат. Когда-то и Инга была молода, её волосы, которые сейчас поблекли, поседели и стали жёсткими и ломкими, блестели в солнечных лучах, грудь, которую она теперь прятала в бесформенных свитерах, была упруга, её кожа нежно золотилась под лучами солнца, а голубизна глаз напоминала о морских волнах, насквозь просвеченных солнцем. Инга была настоящей скандинавской красавицей и, думаю, она многим кружила голову и многие были влюблены в неё. Во всяком случае, преподаватель древних языков был совершенно очарован своей студенткой (Инга приехала в Америку из Норвегии по студенческому обмену), разгорелся скандал, и преподаватель ушёл от жены, с которой прожил семнадцать лет (я, конечно, её не знал, да и было это давным-давно).

Ушёл от одной, женился на другой, впереди его ждали взлёты и падения. Я не знал подробностей, и не был хорошо знаком ни с Ингой, ни с её мужем, нас связывали только годы совместной работы. Он умер раньше, Инга осталась вдовой. После мужа она получала пенсию, жила в маленьком домике, куда переехала после продажи большого, так что зарплаты библиотекаря ей вполне хватало. Но несмотря на все свои морщины и седину, Инга, по которой никто больше не сходил с ума, была по-прежнему живой, решительной и очень любила совать свой нос в чужие дела.

— Непростое нынче выдалось лето, — попытался я переменить тему разговора. Каждое лето университет героически пытался продолжать свою бурную деятельность. За последние двадцать лет все бухгалтеры, все приглашённые на временную работу специалисты в один голос уверяли нас, что университет — это бизнес, и так к нему и надо относиться. Закрытие любого дела на три месяца в году ведёт к увеличению накладных расходов, и дальнейшие попытки получить прибыль с капиталовложений обречены на провал. Так что мы изо всех сил старались поддерживать жизнь в стенах университета: проводили семинары, конференции, сдавали комнаты в общежитиях. Пробовали мы проводить и спортивные мероприятия, три года назад, например, мы подверглись нашествию маленьких бейсболистов. Плохо, что организаторы не сообразили, что для ребят от восьми до двенадцати нужно гораздо больше вожатых, чем они наняли, и после всех скандалов, связанных с наркотиками, сексом, алкоголем, вандализмом и поджогами, с мероприятиями спортивного характера мы больше не связывались. В этом году у нас был даже менеджер, отвечающий за проведение конференций, и она уже устроила несколько: университет Трайстейт провёл встречу по проблемам питания, прошла ярмарка вакансий для выпускников по специальностям «философия» и «история искусств» и семинары «Хёндай» для менеджеров по продажам и для работников сервисных центров.

К сожалению, ни для одного из этих мероприятий библиотека не требовалась, так что в интересах экономии в летние месяцы часы работы библиотеки сокращались, как, кстати, и зарплата.

— Да и денег подзаработаю, — продолжил я объяснять Инге.

— А кто виноват в том, что тебе не хватает денег? Кто виноват в том, что у всех у нас такие низкие зарплаты? Кто виноват, а? Кто виноват в том, что университет вынужден постоянно экономить на учителях и библиотеках? А ведь университет — это и есть учителя и библиотека. Какой позор!

— Инга…

— Но, — оборвала она меня, — он же слон. Сумасшедший слон.

— Я тебя не понимаю.

— Нет, ты прекрасно понимаешь, о чём я.

— Ты о Золотых Слонах?

Стоуи был одним из отцов-основателей Клуба Слонов. Клуб Слонов — это группа людей, которые дают много денег партии республиканцев. Чтобы стать Золотым Слоном, надо найти по меньшей мере сотню человек, каждый из которых дал бы на проведение предвыборной компании две тысячи долларов, каждый Золотой Слон весом в двести тысяч долларов — это влиятельное лицо на американской политической сцене. Я ещё только начинал работать на ферме Стоуи, а уже успел пару раз услышать, как Стоуи пару раз обсуждал с кем-то предвыборные деньги. Политика — объяснял он потенциальным донорам — это один из видов бизнеса. Поставь правильных людей куда надо и будешь вознагражден сторицей. И тут же рассказал специфичный анекдот про то, как угольный магнат активно спонсировал первую предвыборную кампанию президента Скотта и взамен помощником министра внутренних дел был назначен удобный ему человек, который стал лоббировать его интересы.

— Ну вот, я же говорила. Вы прекрасно знаете, о чём речь.

— Но это совершенно не наше дело.

— Как это не наше дело? Очень даже наше! Сейчас в этой стране правят деньги. Каждый обязан активно высказать свою гражданскую позицию. Впервые у нас есть по-настоящему превосходный кандидат, она порядочный человек, она выступает за свободу личности, за то, чтобы библиотеки были бесплатными, её предвыборную кампанию спонсируют не только богатые организации, а её соперник тратит миллионы и мечтает удавить её этими своими деньгами.

Инга была ярой сторонницей Энн Линн Мёрфи, кандидата от демократов. По всеобщему мнению, миссис Мёрфи не имела ни единого шанса на победу, стать президентом она могла только если случится чудо.

— Инга, библиотекарь хранит и распространяет знания.

— Но только не для этих людей.

— А как же никсоновская библиотека? А джонсоновская? Мы почерпнули там множество новой информации.

Ингу это не убедило, но она не умела говорить красочно и убедительно, так что ограничилась тем, что придала своему лицу строгое, даже суровое выражение.

— А как же библиотеки фашистов? Ведь только потому, что немцы кропотливейшим образом вели летопись своих зверств, мы знаем об истинных масштабах Холокоста. Да даже если ты скажешь, что Стоуи — это новый Гитлер, я тебе скажу, что это не так, он просто старик и живёт на лекарствах.

Он и в самом деле постоянно держал при себе небольшую пластиковую коробочку. Коробочка длиной десять дюймов в длину и три дюйма в ширину была разделена на 12 отсеков, в каждом отсеке лежало своё лекарство, там же лежала записка — какие и когда лекарства надо принимать. Даже человек, сохранивший полный рассудок и трезвую память, вряд ли мог удержать в голове точное время приёма лекарств, так что записка была делом совершенно логичным — лекарств действительно было слишком много.

Было совершенно очевидно, что по меньшей мере треть этих лекарств надо было принимать от побочных эффектов, возникающих после применения первой трети, и как эти две трети будут взаимодействовать друг с другом, заранее сказать не мог никто, но я, человек, в медицине не разбиравшийся совершенно, мог сказать с полной уверенностью, что последняя треть была призвана сгладить последствия употребления первых двух. Я догадывался, что старческая деменция Стоуи обусловлена именно количеством принимаемых медикаментов. Вполне вероятно, что если бы он пил только воду, то чувствовал бы себя лучше и бодрее. А может, и нет.

— Это твое чудовище любит стихи, в которых говорится про людей, скачущих верхом и размахивающих пистолетами, а когда-то читал на память «Смерть работника» Фроста или «Анатею».

— Чудовища очень часто бывают сентиментальны.

— Он попросил меня рассказать, от чего ты отказалась.

— Всё, к чему бы этот человек ни прикасался, гибнет. Держись от него подальше.

— Не волнуйся за меня, — успокоил я её и взялся за ручку двери.

— Ну как ты можешь на него работать? Я не понимаю.

— Значит так. Я эту работу не искал. Элайна попросила меня заменить её пару дней, я согласился, она и тебя просила, но ты не согласилась. Через два дня Элайна не вернулась, они попросили меня снова заменить её, что я и сделал. Элайна до сих пор неизвестно где, а им нужен библиотекарь. Даже несмотря на то, что вот-вот начнётся новый семестр, они хотят, чтобы я продолжал на них работать, по вечерам, по выходным, в любую свободную минуту. Всё, тема закрыта. И вообще, это совершенно тебя не касается.

— А тебе это не кажется подозрительным?

— Что мне не кажется подозрительным?

— Ну то, что Элайна исчезла?

— Нет, не кажется. Она человек, которому непросто в реальном мире. Не удивлюсь, если она просто уехала куда-то далеко-далеко.

— Ах!

Глава 5

Энн Линн Мёрфи привыкла выходить из безвыходных ситуаций и преодолевать непреодолимые обстоятельства.

Впервые выход из безвыходной ситуации она нашла в свой самый первый день во Вьетнаме. В Сент-Луисе Энн ходила на курсы медсестёр, и когда в городе началась запись добровольцев в армию, она записалась, потому что ей сказали, что там она сможет приносить наибольшую пользу. Но они не сказали ей, что когда она сойдёт с самолёта, её посадят в вездеход и моментально умчат в полевой госпиталь. Они не сказали, что ей придётся колоть морфин умирающим мальчикам, почти ровесникам, иногда они будут чуть моложе, иногда чуть старше. Они не сказали, что ей придётся держать этих мальчиков, когда молодые доктора, только окончившие университет, будут аккуратно ампутировать пилой то, что осталось от рук и ног, промывать рваные раны, а кровь будет медленно сочиться, литься рекой, бить фонтаном, брызгать во все стороны, проступать крупными каплями, хлестать, а молодые доктора будут шить, и вводить обезболивающие, и орошать раны бактином, и закрывать культи кожными лоскутами. Они не сказали ей, что после того, как она проработает так весь свой первый день и первый вечер, их госпиталь окажется под обстрелом и этот обстрел превратит его в одну большую помойку, и что если она не захочет умереть, ей придётся бежать, скорчившись в три погибели. Ничего этого они ей не сказали.

Тем вечером в госпиталь доставили паренька по имени Кенни. Рядовой первого класса Кеннет Майкл Сэндаски. Ему ампутировали обе ноги, гениталии, одну руку. Один глаз видит, будет ли видеть второй — неизвестно. Помимо всего этого, в груди у него засела шрапнель, ну или не шрапнель, а что там кладут металлическое в бомбы. Хирурги рассекли посечённую кожу, вытащили обломки костей и зашили раны. Уставший хирург, что интересно, она и сейчас помнит его имя — майор Конингсберг — подошёл к ней и велел вколоть ему побольше морфина, так Кенни быстрее умрёт. Голос майора Конингсберга звучал очень мягко и по-доброму.

— Нет, — мгновенно среагировала Энн, ведь она была всего лишь юной и романтичной медсестрой. Ни одна молодая медсестра этого не сделает. Ни одна их тех медсестёр, о которых ей было известно, никогда бы этого не сделала. Позже, да, возможно, но позже… Позже она увидит, что подобное происходит чаще, чем она думала, позже, когда случай бывал по-настоящему безнадежным и когда она сама уставала так же, как Конингсберг, она и сама иногда думала, что на всё воля Божья и что это хорошо, потому что люди больше не страдают так ужасно.

Но в тот вечер, в свой первый вечер она твёрдо сказала «нет».

— Погода плохая — ответил врач. И в самом деле, лил сильный дождь, тысячи маленьких барабанных палочек отбивали дробь по брезентовым крышам палаток. Энн часто думала, что если какой-нибудь композитор решит написать песню о тяжёлой смерти военного, он обязательно должен включить туда этот шум. «Вертолёт не может взлететь из-за плохих погодных условий». А паренька надо было срочно везти в настоящую больницу, они не могли спасти его с тем, что было в их полевом госпитале, своеобразном перевалочном пункте между линией фронта, где врачи лечили больных прямо под огнём, и стационарным госпиталем.

— Нет, — повторила она и покачала головой.

И она просидела рядом с Кенни всю ночь, мыла его, вытирала, успокаивала, колола ему морфин, но ровно столько, чтобы он переставал чувствовать боль, но продолжал жить.

Когда рядовой первого класса Кеннет Сендаски пришёл в себя настолько, что был в состоянии понять, какую судьбу уготовили ему выстрелы противника и мина, лежавшая в чужой земле, он пришёл в ужас, в полный ужас. Что может быть страшнее для молодого человека, чем превратиться в беспомощное, никому не нужное существо, которое-то и мужчиной можно назвать с трудом, в человека, который всю свою оставшуюся серую жизнь будет зависеть от окружающих? Это хуже боязни оказаться трусом. Это хуже страха смерти. Он обматерил сестру с ног до головы: «Какого хера, ты, тупая ёбаная сучка, не дала мне умереть? Это всё херня, что если Господь хочет тебя забрать, он заберёт, а если ты остался жив, значит Он так захотел и ты должен радоваться этому».

Когда он смог говорить, он умолял всех убить его. Один маленький укольчик, милая, только один маленький укольчик. Дай мне уйти туда, куда рано или поздно уходят все. Помоги мне, милая, помогите мне, люди, пожалуйста, помогите мне умереть.

Но эта тупица, которая прямо с корабля впёрлась на этот адский бал долга, смерти, убийств и палёных шкур, не соглашалась помочь ему, она сидела рядом с ним, держала его за здоровую руку и даже иногда целовала.

Прошло три дня, Сендаски был по-прежнему жив и тут небо буквально на пару часов расчистилось и его смогли перевезти в Сайгон, где он провёл три недели, потом его перевели на Гавайи, в госпиталь для ветеранов войны.

Прошло пятнадцать лет. Кенни жил в госпитале для ветеранов войны и чувствовал себя препогано. За эти годы он полюбил рисовать и даже неплохо научился делать это одной рукой, рисование ему нравилось, но людей, которым было по-настоящему интересно то, что он делает, было немного. Однажды Кенни смотрел какое-то медицинское шоу по телевизору, в гостях у ведущего была женщина-врач из города Поданк, штат Айдахо. Это был повтор, и его показывали сразу по нескольким каналам.

Кенни показалось, что он узнал женщину, которую видел тогда в полевом госпитале, где он метался в беспамятстве. Он упросил санитара записать передачу и найти ему телефон, когда Кенни позвонил и сказал, что звонит из госпиталя для ветеранов войны, его немедленно соединили с той женщиной, потому что она всегда просила соединять её со всеми, звонящими из госпиталей для ветеранов в любое время дня и ночи. Тогда Кенни спросил её, не ошибся ли он.

Она подтвердила, что была сестрой во Вьетнаме, после войны она вернулась и поступила в медицинский университет. Она спросила, как его зовут, а когда услышала ответ, сказала, что прекрасно помнит его.

— Как вы?

— Погано. Я бы даже сказал — отвратительно.

— Ой, как это нехорошо! Чем живёте, Кенни?

— Рисую помаленьку.

Энн попросила прислать ей несколько его работ, он согласился и послал. Через некоторое время она позвонила и спросила его, не хочет ли он работать над оформлением её шоу. Ей понравилось то, что он нарисовал одной здоровой рукой, «в этом что-то есть», — сказала она.

— Идите вы к чёрту со своей жалостью. Вы просто пытаетесь загладить свою вину за то, что тогда спасли меня, а не дали мне спокойно умереть.

— Я показала ваши работы своему начальнику. Ему они тоже понравились. Вы будете с нами работать или нет?

И Кеннет Сендаски нарисовал программе новую эмблему. Потом ему заказали целую серию работ. Через два года он стал зарабатывать столько, что смог переехать из госпиталя для ветеранов войн в отдельную квартиру и нанять сиделку.

Человеческое тело не приучено жить, когда ему не хватает стольких частей, оно становится подверженным различным заболеваниям, инфекциям, у человека начинаются многочисленные неполадки в самых разных частях организма. Кенни прожил ещё пять лет. Он застал первую предвыборную компанию Энн. Он даже рисовал для неё. Он поздравил её с избранием в Конгресс и сказал, что миру нужны такие люди, как она, и перед смертью поблагодарил её за подаренные годы жизни.

— Я много лет думал иначе, но жизнь есть жизнь и лучше уж прожить чуть-чуть подольше, чем умереть.

Так что, когда Энн Линн Мёрфи сказали, что президентом ей не стать ни при каком раскладе, и что выиграть она может только если случится чудо, а в наши дни чудес не бывает, она ни капельки не расстроилась. Такая мелочь остановить её не могла.

Глава 6

Два часа утра. Три часа. Четыре часа утра. Я крепко сплю. Как раз в четыре часа сон самый крепкий. Звонок. Я открываю глаза, но в комнате темнее, чем в моём сне, и какое-то мгновение глаза не могут привыкнуть. Телефон продолжает звенеть, я ползу к нему, чтобы прекратить этот звук. Может быть, мне всё это только снится? Рука нащупывает телефон и скидывает его на пол, он летит вниз, трубка слетает с базы и чтобы достать её, мне придётся теперь слезать с кровати. В трубке тоненький голосок зовёт меня по имени. В кромешной тьме, матерясь про себя, я ощупываю руками пол, нахожу трубку и прикладываю её к уху.

— Дэвид? Дэвид?

— Я, что?

— Как дела?

— Превосходно. Кто это?

— Ты продолжаешь работать у мистера Стоуи?

— Да, да. Это ты…

— Ой, как плохо!

— Элайна?

— Ты уже видел?

— Что видел? Ты о чём?

Трубка ответила мне длинными гудками.

Тут я окончательно прихожу в себя. Интересно, я действительно проснулся только что, или всё-таки уже некоторое время назад? Как бы то ни было, я лежу на полу с телефонной трубкой в руках. Был ли звонок в самом деле? И если был, что всё это значит?

Глава 7

Чтобы сделать картотеку, то есть разбить материал по стандартным темам, указать подзаголовки, правильно прописать перекрёстные ссылки, надо было сначала прочитать весь материал. Во всяком случае, это был бы классический подход к заданию. Дело бы двигалось очень медленно, очень по-научному, но двигалось.

С пришествием эпохи компьютеров картотеки начали формироваться на основе ключевых слов. У этой системы есть свои достоинства и недостатки. У меня был отдельный компьютер и начал я со сканирования документов, которые сохранял на жестком диске, естественно с резервной копией. Читать я не читал вообще, обращал внимание только на дату, если она была, а если её не было, я либо пытался самостоятельно определить дату написания, либо спрашивал у Стоуи. Конечно же, чем старее материал, тем нужнее была его память.

Самые большие проблемы были механического характера. С обычными листами работать было просто. Записные книжки, книги для записи деловых встреч и календари надо было сканировать чуть ли не вручную.

И только после того, как материал был обработан таким вот образом, я начал разбирать его по темам.

После того, как мне позвонила Элайна, ну или того, как мне приснился её звонок, я принялся искать что-то важное, важное настолько, что знать это было опасно для жизни, хотя что такого ужасно важного можно узнать в Америке 21 века, я не знал. Не филиал же семьи Сопрано ферма Стоуи. И вряд ли шофёр Раймонд окажется ещё и наёмный убийцей Раймоном.

Пока самыми близкими к разгадке оставались слова Стоуи, сказанные ещё в самый первый день, тогда он сказал, что давал деньги президентам. Я попытался вбить несколько имён президентов, но записи «$1000 наличными дано мистеру Рибозо, живущему возле Бискайского залива» рядом с фамилиями Никсона и Ричарда я не нашёл. Я попробовал вводить инициалы и картинка стала проясняться, но ничего криминального, того, что мне не следовало знать, никак не находилось.

Я заметил, где-то минут через сорок после дневного приёма лекарств (четыре часа) на Стоуи нападает мечтательное настроение, в этом лирическом настроении, к примеру, в первый день он начал цитировать мне Киплинга. Он принялся бормотать какие-то стихи, с большим чувством, но очень тихо. Чтобы разобрать, что он бормочет, я был вынужден наклониться к нему:


When the judge saw Reilly’s daughter
His old eyes deepened in his head,
Sayin’ «Gold will never free your father,
The price, my dear, is you instead».

«Oh, I’m as good as dead», cried Reilly,
«It’s only you that he does crave
And my skin will surely crawl if he touches you at all.
Get on your horse and ride away».

Но она осталась и отдалась судье, судья же взял и повесил её отца. Текст очень похож на баллады Чайльд-Гарольда или сборник стихов Бобби Бёрнса, однако это не Чайльд-Гарольд и не Бобби Бёрнс, а Боб Дилан, 1963 год. Песня называется «Семь проклятий». Никогда бы не подумал, что мистеру Стоуи может нравиться Боб Дилан.

Более того, он знал и «Анатею», песню, написанную Нейлом Ротом и Лидией Вуд и исполняемую Джуди Коллинз, в которой рассказывается очень похожая история. И там и там главные герои крадут жеребцов и их обоих заковывают в наручники. И там и там, чтобы спасти своего отца (Рейли) или брата (Анатея), женщины предлагают сначала золото, потом отдаются судьям, но оба судьи не держат своего слова, Рейли и Лазло Фечер умирают, женщины проклинают судей.

— А помните, как именно они их прокляли? — голос Стоуи звучал очень грустно и печально.

— Я честно попытался вспомнить. «Кажется, она сказала, что ни один доктор его не излечит».

— А вы верите в проклятия?

Тут в дверь постучали, и почти сразу же в комнату вошли два человека, мужчина и женщина. Первое что бросалось в глаза — военная выправка первого. Он отчеканил: «Доброе утро, сэр» и выпрямился, хотя казалось, что более прямым быть уже невозможно, его голос звучал так чётко, так по-военному, было даже странно, что он не вскинул руку к голове. Голубоглазый, светловолосый, пышущий здоровьем, в хорошо сшитом костюме, ухоженный, ботинки натерты до блеска. На галстуке приколота эмблема морской пехоты. Узел на галстуке безупречен, а воротничок наглухо застёгнут.

Но, конечно же, в первую очередь моё внимание привлекла женщина, пришедшая вместе с ним. Белая кожа, василькового цвета глаза, иссиня чёрные волосы. Высокие скулы и разрез глаз выдавали в ней индейскую кровь. Но описывать её красоту было всё равно, что описывать картины Стоуи или его антикварную мебель. Женщина был настоящей. Настоящей, умной и загадочной.

Они поздоровались со Стоуи и посмотрели на меня. Я глядел на неё во все глаза и думал, что во мне так заинтересовало этих двоих. Или мне это только показалось?

Я и глазом не успел моргнуть, как Стоуи снова стал самоуверенным миллиардером. Преображение было просто мгновенным, с такой скоростью преображаются герои в сказках. «Привет, Джек, — обратился он к военному. — Привет, моя милая Ниоб».

«Моя милая Ниоб», повторил я про себя. Ниоб посмотрела на меня, но по её лицу догадаться о чем-нибудь было невозможно. В отличие от лица Джека. На нем отразилось всё, что он думает по поводу лёгкой небрежности в одежде, неподстриженных под машинку тёмных кудрей и тёмных глаз.

— Дэвид, — представил меня Стоуи.

— Полковник Морган, — протянул Джек руку. Я ждал крепкого рукопожатия и уже заранее приготовился, но он сначала смерил меня взглядом.

— Очень приятно, Дэвид…

— Голдберг.

— Голдберг, — улыбнулся военный.

Эх, хотелось мне, конечно, назвать его сукиным сыном, но антисемитизм его был едва уловим, в конце концов, он же не начал говорить о том, что евреев следует утопить или загнать в сараи вместе с овцами, скорее он просто отнёс меня к определённой группе людей со своими правилами и запретами. К примеру, скажи я что-то, мне ответят, что я всё принимаю слишком близко к сердцу. А если мы углубимся в проблему, то уверен, что не успею сосчитать и до десяти, а уже буду лежать носом в пол и очень удивляться, как это я сюда попал.

— Полковник? — спросил я.

— В отставке. — Это было правдой. Он был ещё относительно молод, но уже вышел в отставку.

— Джек — герой второй Войны в заливе, — включился в разговор хозяин. — Именно благодаря Джеку и его товарищам у нас есть съемки освобождения Джессики Линч.

— А где вы работаете теперь?

— В Министерстве внутренней безопасности, — ответил Джек тоном, который ясно говорил: «Не спрашивайте меня больше об этом, я ничего не могу вам рассказать».

— Вот как, — ответил я и посмотрел на Ниоб. Мне бы хотелось написать о ней стихотворение. К сожалению, я плохой поэт, а просто рифмоплётствовать мне бы не хотелось.

— А чем занимается Дэвид? — спросил Джек у Стоуи.

Когда Стоуи ответил, что я — его новый библиотекарь, я понял, что упал в глазах Джека ещё больше, для него я был теперь просто старой девой. Я занервничал и оглянулся на Ниоб. Мне показалось, что она восприняла эту информацию с куда как меньшим разочарованием. Её глаза словно бы состояли из многочисленных полупрозрачных слоев, в которых плавала загадка. Это были глаза хорошей актрисы, которая могла заставить вас броситься к ней с расспросами, и за секунду до того, как она заговорит и разобьёт этим все ваши надежды, нежно поцеловать её. Вы будете просто смотреть в её глаза и видеть в них все, что вам бы хотелось.

И тут, словно из ниоткуда, всплыл голос Стоуи — «…помогает мне разобраться в моих бумажках».

— А-а, — это было всё, что сказал Джек. И я понял, что где-то в тайных зарослях на мушке мушкета зажёгся неверный огонек, и мне захотелось совершить маленький шажок, чтобы уйти с линии огня. Я почувствовал, что он хочет, чтобы меня здесь не было.

Но если меня рассчитают, как же я смогу ещё хоть раз увидеть Ниоб?

Я почувствовал всю свою ничтожность и бессилие.

— Дэвид, мне бы хотелось поговорить с мистером Стоуи наедине.

Глава 8

Мы с Ниоб вышли в холл. Я нервничал — мыслями я всё ещё был в библиотеке. Женщина стояла рядом со мной и смотрела так, словно ждала, что я что-то сделаю или скажу. И это тоже добавляло масла в огонь. «Ниоб, я мог бы… я мог бы, ну если вы хотите… если вы хотите, я мог бы попросить Риту что-нибудь принести».

— Нет, благодарю вас.

И что теперь?

— Пойдёмте, я покажу вам сад, если… если вы, конечно, его ещё не видели. Он прекрасен.

— О да, — ответила она. — Я его уже видела.

Да, предложение явно было неудачным.

— Хотите, я прочту вам какое-нибудь стихотворение, я иногда читаю мистеру Стоуи.

Тут она улыбнулась и даже засмеялась. Зубы у неё были белыми-белыми и по большей части очень ровными и прямыми. Она смеялась как девочка, а когда девчонка смеётся просто от хорошего настроения, ни одно мужское сердце не останется безучастным. Когда девчонка смеётся так, но настроение у неё преотвратное, мужчина чувствует, что он абсолютно беззащитен и утвердить свою волю может только насилием.

— Ну, а… — снова это моё «ну»! — меня зовут Дэвид, — и я протянул ей руку. Господи! Мы же уже знакомы! Но она неожиданно пожала мне руку, чему я очень обрадовался.

— Ниоб — тут она снова улыбнулась мне, но улыбнулась она просто так, она и не думала смеяться надо мной, за что я ей был очень признателен. — Но, кажется, мы уже знакомы.

— А, ну да, конечно, — я не отпускал её руки, а она не забирала её, я постепенно успокаивался, буря в моей голове постепенно стихала и я смог худо-бедно собраться с мыслями. — Но там это было как-то не так.

— А, ну да — я почувствовал, что она может читать мои мысли. Это было обидно? Кажется, нет, её это просто не трогало.

— А чем вы занимаетесь? — Держать её руку в своей дольше было уже просто неприлично и я неохотно отпустил её. Но она не отдёрнула её мгновенно, а ещё какую-то долю секунды промедлила, чему я был рад несказанно.

— Я статистик.

— Ух ты! — обожаю умных женщин, я просто не знаю, как мне вести себя, если собеседница молчит как рыба. И это относится не только к собеседницам.

— Обожаю математику, — призналась она и тут же засмущалась и добавила — Ну как доктор Дулитл умел разговаривать с животными, так и я умею разговаривать с цифрами.

— А где вы работаете?

— В Октавианском институте.

— Ааа… — вежливо отреагировал я, и она поинтересовалась, знакомо ли мне это название. — Конечно, конечно. Октавианский институт — один из столпов демократии. Назван в честь Октавиана Цезаря, там разрабатывалась дальнейшая политика нашей Pax Americana,[3] то есть, как бы посподручнее править миром. Финансирует его в основном Алан Карстон Стоуи, так что работодатель у нас с вами один и тот же.

— Кажется, вы библиотекарь? — Но ведь она это уже знала! Значит, она была так же смущена, как и я. Ура!

— Я — хранитель очага. Иногда мне хочется самому быть огнём, но чаще всего до этого мне ой как далеко, так что я просто смотрю за очагом. Очень почётная должность, на свой манер.

— И именно потому, что вы считаете профессию библиотекаря почётной, вы здесь работаете?

— Да просто так получилось. — Тут я заметил у неё на пальце обручальное кольцо и в это же мгновение мне почему-то привиделся Чарлтон Хестон. Но не перед строем национальной стрелковой ассоциации, а с бородой, в сандалиях, вокруг него сверкают молнии, свищет ветер, а в руках у него две скрижали. И хотя всё это промелькнуло перед моим внутренним взором буквально в доли секунды, я всё же я успел заметить надпись «Не возжелай жены ближнего своего», то есть Десятую заповедь.

— А где вы живёте? — невинно поинтересовался я.

— У нас государственная квартира в Вифезде.

— О, другой конец от меня.

Ниоб засмеялась и чуть качнула головой, да, не соседи, и сам факт того, что она тоже решила, что это забавно, был приятнее, чем если бы она просто бездумно кивнула головой. Но, к сожалению, пока мы думали об одном и том же, пусть только думали, не озвучивая — она повторяла про себя шестую заповедь: «Не убий», и чтобы не оставалось больше никаких недомолвок, она объяснила, что военный, оставшийся в комнате и желавший моего увольнения — её муж.

На этом наш разговор наедине и закончился. Дверь распахнулась, и Джек позвал нас обратно — мой розовый шарик лопнул. Это был первый звонок.

Мистер Стоуи казался грустным — он явно не хотел расставаться со мной. «Дэвид», — это было всё, что он сказал. Удивительно, и этот человек, нимало не задумываясь, уничтожил десятки мелких городишек и разрушил целые фабрики? Может быть, именно в этой его манере делать всё как бы нехотя и крылся секрет его успеха.

— Дэвид, — повторил он снова.

Тут из холла послышался шум, дверь распахнулась, и в комнату вошёл сенатор Брэнсом. Все головы повернулись к вошедшему, все, кроме Алана, который сидел всё с тем же выражением лица. «Алан!» — радостно воскликнул он и широко улыбнулся. Эта улыбка здорово помогала ему, когда он был простым продавцом автомобилей, эта же улыбка здорово помогала ему потом в Вашингтоне. Тут он заметил Ниоб: «О, привет Ниоб! Ты прекрасна, как всегда. А вот и бравый полковник!» Он вытянулся по стойке смирно и отдал честь. «Дэвид, ужасно рад тебя видеть!» Надо было видеть их лица! Великий Брэнсом знал какого-то библиотекаришку!


А всё началось с Ларри Бёрка, ещё одного библиотекаря, который явно ошибся при выборе профессии. Ларри отвечал за подготовку артистов по государственной программе в Ольстерском социальном колледже северного Нью-Йорка[4] и был первоклассным специалистом. Социальный колледж — это что-то среднее между школой и университетом и туда идут те, кого в университет не взяли. Никто и никогда ещё не выпускал приличных специалистов из социального колледжа.

Бёрк свято верил в силу поэзии и в то, что искусство способно изменить человека к лучшему и был не настолько слеп, чтобы не увидеть, что в долине Гудзона вертится огромное количество талантливейших людей, их там, словно осенью спелых яблок на яблоне, протяни руку — сорвёшь. Он платил им чуть больше обычного, без всяких дополнительных вознаграждений — и у его питомцев были первоклассные лекции по литературе, театральному искусству, танцам и музыке.

Здесь же талантливых, но маловостребованных людей днём с огнём не сыскать, и не слушайте, что говорят отделы по коммерции и туризму округа Колумбия и Виргинии, они ещё и не такого наговорят. Зато у нас есть политики. Как в Айове бобов, так у нас этих политиков. И не только политиков, но и их помощников, советников, управленцев, посредников, журналистов, добывающих информацию в кулуарах, инспекторов, консультантов, чиновников, членов правительства, начальников и, кроме этого, бесчисленное множество офисных крыс. Даже я во время своего обучения начал было заниматься по специальности политолог.

Сенатор Брэнсом был третьим политиком, с кем я свел знакомство. Тогда он выступал (да и сейчас придерживается тех же позиций) за право частных лиц иметь оружие, против абортов, за частную собственность, за сохранение маленькой рыбки, название-то у которой только на латыни,[5] за смертную казнь, против законов об охране окружающей среды, когда-то он был и против бюджетных расходов, не покрываемых доходами, сейчас же, когда у власти стоит президент Скотт, он придерживается той точки зрения, что такие расходы вполне возможны, шик — не более того, кроме этого, он всегда был за войну, он допускал даже применение ядерного оружия, если это потребуется для победы.

Брэнсом считал, что государство должно уделять богатым собственникам больше внимания, чем простонародью, и мог подкрепить свои убеждения цитатами из Платона. Он верил, что и отцы-основатели считали так же, и что именно желая защитить свою страну от переизбытка демократии, они и установили, что голосовать могут только люди с белой кожей и имеющие собственность, что сенаторов должны избирать законодатели от каждого штата, и что президента и вице-президента должна избирать коллегия выборщиков. Но поскольку первые два ограничения были сняты, а третье — просто рудимент, он свято верил, что необходимо установить новое ограничение. И хорошо, что предвыборные кампании будут обходиться в миллионы долларов — ведь это будет способствовать тому, что чернь будет держаться в отдалении.

Словом, это был человек Алана Стоуи.

Я разделял его взгляды и хотел, чтобы он победил, поэтому активно занимался пропагандой на всех консервативных собраниях в городке и изо всех сил пытался заставить любителей попалить из пушек, убеждённых противников гомосексуализма, противников секса вообще, всех тех, кто был свято убеждён, что Америка — лучшая страна на свете, прийти на встречу с ним, а впоследствии и отдать за него голос. На свои собрания я зазвал и нескольких либералов, так что дискуссии получались весьма и весьма бурными. Брэнсом был глубоко взволнован таким вниманием и решил, что если он переживёт старика Строма Тёрмонда и просидит дольше него в Сенате, он непременно выйдет в отставку и станет академиком, которому будут оказывать не меньший почёт. Он просил меня звать его Боб и полагал, что когда я стану ненужным, то есть после того, как партия соберет деньги на свою компанию, от меня можно будет с легкостью избавиться.

И вот Боб Брэнсом, с ослепительной, но абсолютно неискренней улыбкой обнимает меня и трясёт мою руку своей, огрубевшей от миллиона рукопожатий. «Какими судьбами, Дэвид?»

— Да вот, подрабатываю библиотекарем у мистера Стоуи.

— О, прекрасный выбор, Стоуи. Вы выбрали правильного человека, Стоуи. Я лучших не знаю.

Джек изо всех сил пытается сохранить невозмутимое и спокойное выражение лица, но взгляд его отражает то же, что и у президента Скотта, когда страна, о которой мы думали: всё, мы с ней разобрались, поставили на колени — не пожелала оставаться в коленопреклонной позе. В результате этого погибло много солдат, и были разрушены каналы снабжения и связи.

Со своей стороны, я изо всех сил постарался сохранить безучастное выражение лица. Мне очень не хотелось, чтобы они видели, как сильно мне хочется остаться на этой работе.

Ниоб посмотрела на своего мужа, потому перевела взгляд на меня, а в конце посмотрела на своё собственное отражение в моих глазах.

Глава 9

Впервые Огастес Уинтроп Скотт показал всем, где раки зимуют, в десять лет.

Тогда они играл в младшей лиге. В младшей лиге было шесть команд, и все они носили такие же названия, как и команды старшей лиги. Он играл за «Янкиз», и, как и «Янкиз», их команда постоянно проигрывала. Они закрыли сезон, проиграв со счётом два-семь, то есть они были первыми с конца. Молодой Огастес закатил истерику, на что его тренер сказал, что все когда-то проигрывают. «Такова игра», — сказал он. Но Огастес родился с серебряной ложкой во рту, а в ручках этого круглолицего мальчугана с детства были зажаты документы на обучение в Экстере и Принстоне. Мысль о том, что он может проиграть, никогда не приходила ему в голову. Он прореагировал так, как реагируют дети, когда впервые сталкиваются со смертью, например, когда умирает их любимый щенок, или обожаемая бабушка, или дедушка, или мама. Истерика растянулась на три дня. Он рыдал, кричал, крушил всё вокруг, бил и кусал людей (например, он избил шорт-стопа Чака Флигла, высмеявшего его, и покусал их садовника Карлтона Таска, очень тихого и неприметного метиса).

Наконец, вечером второго дня мама пожаловалась отцу. На третий день истерики отец, вернувшись со службы, ну или куда он там днём уходил, несколько раз крепко ударил своего сына. Это на какое-то время помогло. За эту короткую паузу отец успел узнать у сына причины такого его поведения.

Потом много говорили о постоянном пренебрежении правилами, о том, что игрок, защищающий вторую базу, заработал для своей команды два аута, о том, что шорт-стоп чуть что — сразу в плач, о том, что питчер играет слишком грубо, о том, что играющий на левой половине поля не знает, что он должен содействовать своей команде, о том, что игрок, защищающий третью базу, почему-то не знал, что не должен находиться в правой половине поля, и о том, что он был сыном тренера, слотом, в деталях обсуждали историю их поражения. Итак, поражение было полным, и по всеобщему мнению тренер хотел показать ребятам, что любой может проиграть. Отец Огастеса, Эндрю, посмотрел на сына и по его диким глазам и дрожащим уголкам губ увидел, что приближается новая волна рёва, право на который Эндрю признавал только за женщинами, в особенности за своей женой, матерью мальчика, но для мужчин и для мальчиков, которым предстояло стать настоящими мужчинами, слёзы он считал чем-то совершенно недопустимым. Эндрю развернул Огастеса за ухо и чётко проговорил: «Это всё не по-настоящему».

— Не по-настоящему?

— Да, неправда. Есть люди, которые никогда не проигрывают. — В его голосе звучала абсолютная уверенность. Какое-то время Эндрю промедлил, а потом тихо добавил: — Проиграть можно только смерти. Но тут уж никто не властен.

— Кажется, я понял.

В дальнейшем его отец употребил свои деньги, своё положение и влияние, и значительное влияние, надо сказать, чтобы был приглашён новый тренер и в команде сменились игроки, он же организовал для новой команды дополнительные тренировки. В следующем сезоне «Янкиз» набрали равное количество очков с «Ангелами». И в плей-офф деревенщина Байрон Томпкинс, худший игрок в команде, крепко ударил блистательного питчера команды-соперника. Обоих игроков выставили с поля. От отсутствия Байрона «Янкиз» ничего не потеряли, а вот «Ангелы» потеряли своего лучшего игрока, и, конечно же, «Янкиз» выиграли.

Впоследствии в администрации президента Скотта Байрон Томпкинс стал главой Министерства внутренней безопасности.

Глава 10

Министерство внутренней безопасности было основано относительно недавно и всё в нём было запутано, но человек со стороны не мог ничего понять не только изнутри, но и снаружи — министерство успешно сбивало людей с толку. Оно было крупным, с множеством мелких отделов и подразделений. Внутри него с места на место перемешалось такое огромное количество талантливого народу, что уследить за ним было совершенно невозможно. Так что в том, что Джеку Моргану, желающему больше всего на свете создать свой собственный мир внутри этого большого мира, удалось набрать преданных лично ему людей, которые бы на бумаге были ответственны перед другими, но на практике только перед ним, не было ничего удивительного.

Морган ненавидел, когда его планы нарушаются. Морган ненавидел приходить к Серому Кардиналу и докладывать ему, что дело пошло не так, как планировалось, или что ему не удалось выполнить намеченное.

Сегодня он собрал своих самых преданных сторонников. Такую компанию гражданские могут увидеть разве что в фильмах, с гордостью думал он: здесь были и Марк Райан, и Джозеф Спинелли, и Рэндал Паркс, и Дэн Уиттейкер, все бывшие военные, все очень одарённые, все — классные специалисты в той или иной области. Они встретились в комнате для совещаний, принадлежащей фуппе по разработке новых технологий. Время их совещания значилось в списке отдела по персоналу. Морган вкратце рассказал им про библиотекаря.

Райан улыбнулся. Он был намного старше любого из здесь присутствующих, и в своё время успел два раза побывать во Вьетнаме в составе подразделений ВМС США. Тогда он собрал коллекцию ушей и сделал себе из них ожерелье, Райан переживал, что прежние вольные деньки уже не вернутся. «Я ему покажу, где раки зимуют».

— Не надо — отрубил Джек. С этими людьми он мог говорить сразу то, что думает, этим людям можно было верить. — С девушкой всё было иначе, напугать её так, чтобы у неё поджилки затряслись, было проще пареной репы.

— А, да-да, — и Райан улыбнулся приятному воспоминанию.

— На этот раз всё иначе.

— Упрямый? — включился в разговор Рэндал Паркс.

Сам Паркс был невероятно упрямым человеком. Сейчас он был членом парламента. Он пятнадцать лет отвечал на звонки солдат, которые приходили домой и заставали свою жену в объятиях любовника. Пятнадцать лет он ходил по взлетно-посадочной полосе и видел там задиристых новобранцев, которые, смачно матерясь и сбиваясь в группы, принимались задирать салаг-морпехов. Паркса звали, когда кому-нибудь из упрямцев следовало рассказать, как себя вести.

Когда Паркс начал работать в министерстве, возникли проблемы с теми, кого он взял в плен. Его обвинили в оскорблении арабов и в том, что он вёл переговоры, избивая послов, чтобы сказанное крепче отпечаталось в их памяти. Безопасность Америки могла пострадать. Морган вытащил Паркса из всего этого дерьма и теперь Паркс платил ему верностью.

— Нет, он не упрямый, он скорее любитель пожаловаться. Надави на него, он позовёт копов. Надави на него и скажи ему, чтобы он не работал на Стоуи, он именно к Стоуи и побежит. Из-за сенатора Брэнсома он теперь у Стоуи в почёте, а если старик почувствует, что мы что-то хотим сделать с одним из его людей, мы все окажемся в Кафиристане, границу будем охранять. Прежде чем что-то предпринять, нам нужны веские основания. Нужно что-нибудь найти на этого парня.

— Устроим слежку? — Спинелли скорее утверждал, а не спрашивал. Спинелли тоже служил в морской пехоте, но он был моложе Райана. Он принимал участие в первой Войне в заливе, там он работал с электроникой. Он хлопнул дверью, после того как вся первоклассная, мощнейшая аппаратура была приватизирована каким-то гражданским лицом.

— Он живёт в квартире или в доме? — подключился и Уиттейкер. Уиттейкер всегда был рядом, если намечалась какая-нибудь заварушка. Этой лживой змее и шантажисту нравилось смотреть на то, как какой-нибудь слабак, напустивший от страха в штаны, молит о пощаде у него, человека с пистолетом. Вероятно, жил бы Уиттейкер раньше, в 20—30-е годы, которые показали в своих лентах Кегни, Богарт и Эдвард Джей Робинсон, он стал бы просто преступником. Но когда он оказался в колонии для несовершеннолетних преступников, то на собственной шкуре понял, каково живётся афроамериканцам в Америке, его стали звать негром, обращаться как с негром, и он уже вот-вот готов был разделить с неграми их участь, как вместо этого вступил в армию. И своей выправкой, своими отутюженными брюками, своей рукой, всегда готовой отдать честь, своим лаконичным «Да, сэр», «Нет, сэр» сделал так, что его начали ценить. Так он прослужил двадцать лет. В Министерстве внутренней безопасности он чувствовал себя как дома.

— Всё нужно сделать тихо и аккуратно. И чтобы никаких ударов из-за спины, — дал установку Морган. — Ты, — тут он обернулся к Парксу, — ты отвечаешь за это дело. Наша итоговая цель — обеспечить безопасность президента Скотта. Так что мы должны защитить Алана Стоуи от него же самого. Многие годы Стоуи был в курсе очень многих сделок, что это были за сделки, я не знаю, да и знать не хочу. Но ещё больше я не хочу, чтобы об этом узнало CNN. Этот библиотекаришка может увидеть то, что он видеть не должен, а увидев, распорядится информацией неправильно. Это-то и надо предотвратить.

— Если же получится так, что мы с вами создадим прецедент, ну то есть разгорится небольшой скандальчик из серии «Убит библиотекарь, работающий на одного из самых крупных доноров Республиканской партии, по слухам, к этому причастно Министерство внутренней безопасности, непосредственно связанное с администрацией президента Скотта», то нам с вами хлебать — не расхлебать. Помните дело Уотергейта?

— Я хочу ещё раз подчеркнуть важность того, что только что сказал. Пока президент Скотт — признанный лидер, и, вероятнее всего, им и останется, так что наша задача не нарушить этот status quo.

— Итак, каков план? — Уиттейкеру хотелось получить точные указания.

— Устроим за ним слежку, будет следить за всем: начиная с телефона и заканчивая сортиром. Найдём что-то — хорошо. Не найдём — будем терпеливо и упорно ждать малейшей ошибки, чтобы свалить его. Ждать будем до победного.

— Если уж заговорили о сортирах, — вклинился Паркс. — Какая у него ориентация?

— Гетеро — ответил Морган.

— Точно? — переспросил Паркс. — Может, он девственник?

Уиттейкер и Спиннели заржали, первый захохотал от всей души, второй как-то смущённо, вместе с ними захохотал и Паркс. Во время долгих тюремных отсидок он сам привык трахать всё, что подвернётся. Назвать его бисексуалом было бы неверно, он просто трахал то, что мог в данной ситуации, и трахал жёстко.

— Встанет раком, проверим.

— Блин, вы словно не в Америке живёте, — пробурчал Райан. — Ну выставите вы его геем, ну и что? Откроет своё шоу на телевидении и всё.

— Кто его знает, какие у него там скелеты в шкафу.

— В любом случае, ориентацию его проверить надо. Вдруг что… — хотя в глубине души Морган твёрдо знал, что библиотекарь предпочитает женщин. Это сказала ему Ниоб, а Ниоб было очень сложно обмануть, ни один мужик не мог остаться к ней равнодушным.

Итак, план был готов, он был хорошим, продуманным. Когда он расскажет о нём Кардиналу, тот поймёт, что произошедшее — это не провал, это просто знак того, что план А не сработал, что же, переходим к плану Б. И что скорость перехода от одного плана к другому свидетельствует о его, Моргана, готовности к переменам, его исполнительности и его инициативности, именно эти качества Морган всегда обязательно отмечал во всех тестах на профпригодность. И Кардинал всенепременно поймёт это. Но на душе у Моргана почему-то было неспокойно.

— Слушай, а как думаешь, этот парень не может оказаться секретным агентом? Он просто тихая овечка?

— Хороший вопрос, — медленно произнёс Морган. Именно это его и смущало. По тому, что он успел увидеть своими глазами, да и по всему выходило, что это всё просто совпадение и что единственная трудность, с которой они могут столкнуться, это то, что библиотекарю вдруг стукнет в голову, что он должен вмешаться в политику. А если Голдберг — секретный, работающий под прикрытием шпион демократов? Или арабский террорист? Или шпион Израиля? Или просто враг Америки? Ведь тогда обычными методами его раскрыть не удастся, и вполне может статься, что ему удастся совершить задуманное.

А если Голдберг действительно шпион, то что же делать им?

Сильные стороны шпиона могут обернуться его слабостями. Он сам лучше всех знает, что разговаривать по телефону, да и просто обсуждать что-то важное в собственном доме нельзя, что обсуждать с кем-то своё задание нельзя, так что, скорее всего, шпион любит одиночество и по жизни он, скорее всего, бредёт один. Конечно же, ему велели молчать на допросах и не пугаться угроз. Надави на него, и он, как черепаха, спрячется в панцирь. Во всяком случае, это классическое описание действий шпиона. Со шпионом бесполезно изображать из себя плохого или хорошего полицейского, и то, и другое только заставит его быть настороже. К тому же, шпион не верит никому, ему постоянно кажется, что за ним следят, и раскрыть его часто можно только войдя к нему в доверие, влюбив его в себя или убедив его в том, что вы его очень любите.

Морган догадывался, куда ведут эти мысли. Он почувствовал, как по спине побежали мурашки, его затрясло, но он овладел собой и никто ничего не заметил. Надо применить разум. И разум подсказывал ему, что надо подослать к Голдбергу своего человека, сообразительного и проницательного человека.

На ферме Стоуи у Моргана своего человека не было. Но у него был свой человек в Октавианском институте, который, к тому же, уже был знаком с объектом и даже говорил, что пробная сеть уже закинута. Стоит рискнуть. Надо, чтобы Ниоб сблизилась с библиотекарем, вошла к нему в доверие, пусть восхищается им, пусть говорит ему комплименты, пусть даже попробует пофлиртовать с ним. Пусть. Сердце у Моргана учащённо забилось, но он заставил себя собраться, как собирался в додзё, и сердце его снова забилось ровно и размеренно. Новые времена, новые решения, сегодня женщины участвуют в битвах наравне с мужчинами, да и в старые времена, всегда были женщины-воины, одну из воительниц он выбрал себе в жёны. Так разреши ей выполнить свой долг! Долг, вот и объяснение всему. Итак, пусть восхищается, тепло смотрит, льстит, заигрывает, пусть делает что угодно, но пусть библиотекарь раскроется перед нею.

Глава 11

Удача. В этой предвыборной кампании, как ни в какой иной, от удачи зависело всё. Энн Линн Мёрфи была обязана своим выдвижением в качестве кандидата от демократов только своей нечеловеческой удаче.

После Вьетнама она не знала, как дальше жить. Большая часть её приятелей пила и курила траву. Чаще спивались ветераны военных действий, но случалось, что начинали крепко пить и медсёстры. И никто не придавал этому большого значения, в те дни никому даже в голову не приходило, что это было по-настоящему серьёзной проблемой.

Она должна была найти что-то, что помогло бы ей удержаться, не спиться, как спивались другие. Она подала документы в медицинский университет, и её приняли. Там она поняла, что может с головой уйти в работу, более того, она поняла, что ей надо с головой уйти в работу, и она в неё ушла. Так она выжила. После получения диплома она с удовольствием окунулась в сумасшедшие часы интернатуры. И тут стало ясно, что в обществе, а если точнее — с ветеранами войны во Вьетнаме — что-то происходит, это что-то получило название посттравматическое нервное расстройство, или ПТНС — результат трагических событий времён первой войны и бессмысленности дальнейших сражений во второй. Энн принялась искать клинические симптомы заболевания у участников событий, а то, что синдром получил, наконец, название, здорово упростило её жизнь, потому что очерчивало заболевание определенными рамками, и теперь она могла заполнять эту нишу симптомами. Перед Энн встал выбор: можно было продолжать трудиться, забыв себя, или распланировать свой график так, чтобы и на мир посмотреть и себя показать. Она сделала свой выбор и стала работать обычным терапевтом в Айдахо.

Тут продюсер с телевидения решил, что выпуску новостей не помешает небольшая вставка, в которой человек с медицинским образованием будет советовать людям, как лучше поступить в той или иной ситуации. А поскольку он до этого был хорошо знаком с доктором Мёрфи, то попросил вести эту передачу именно её. Через какое-то время он сделал ей предложение, Энн приняла его и вышла за него замуж.

Но ещё до всякой свадьбы передача Энн стала настолько популярной, что телерадиокомпания решила, что Энн должна делать получасовую передачу, которую можно показывать по воскресеньям, как раз между передачей о религии и футболом. Как показала практика, место было выбрано очень удачно. Энн стала местной знаменитостью. Шоу закупило национальное телевидение, и об Энн узнала вся страна, хотя и не сказать, чтобы популярность её передачи была бешеной. Зато она прекрасно усвоила манеру поведения Опры, Донахью, Рейгана и Клинтона — она держалась строго, говорила, прямо смотря в глаза тому, с кем разговаривала, интересовалась всем, была невозмутимо спокойна, могла придерживаться темы беседы, но могла и начать импровизировать, она производила впечатление очень открытой женщины, которая всегда поймёт шутку и не обидится.

Демократы решили выдвинуть её кандидатуру в Конгресс. Её подержали даже те, кто был заинтересован тем, как выжить в критических ситуациях — она могла объяснить, как выжить раненному человеку в лесу, и объясняла все чётко и уверенно. Её противника поймали, когда он приставал к девочке-скауту, а поскольку Айдахо не Массачусетс, ему этого не простили, и Энн прошла в Конгресс.

Тут освободилось кресло в Сенате, и она довольно легко смогла занять его. Её стали замечать. Во-первых, женщин в Сенате не много, а во-вторых, Энн не оставила своей телепередачи, она выходила с ней иногда прямо из округа Колумбия, иногда из дома, тогда она появлялась на фоне гор и деревьев.

Энн решила, что стоит попытаться стать президентом. Ей удалось повернуть дело так, что всем стало казаться, что инициатива исходит от самого народа — от её телезрителей, от её поклонников, от американских женщин — как будто бы это они уговорили её и стали присылать ей деньги. Отчасти это было правдой. Люди были привязаны к ней, это было чувство восхищения, смешанное с обожанием.

Но женщина, которая сама себя сделала, которая прошла путь от медсестры до члена Сената, получив высшее медицинское образование, став общенациональной знаменитостью и при помощи этой известности вошедшей в Сенат США, — это отнюдь не безучастная пробка, тихонько покачивающаяся на волнах и плывущая туда, куда её гонит течение. Под всей этой открытостью, дружелюбием, даже болтливостью телеведущей скрывалась куча амбиций. Она скрывала их, как Эйзенхауэр, в котором посторонний человек не мог заметить жадности, железной хватки и тщеславия, но каждый раз, когда маска слетала с его лица, перед вами оказывался круглолицый человек, крепко вцепившийся в достигнутое.

Итак, она решилась стать кандидатом.

Тогда у демократической партии было восемь кандидатов. В Нью-Хэмпшире Мёрфи стала третьей, лишь немного отстав от сенатора Нейла Свенсона.

3 февраля Свенсон получил большинство голосов в Аризоне, Делаваре, Нью-Мексико и Оклахоме и с небольшим отставанием стал вторым в Южной Каролине, теперь он был лидером.

Мёрфи не отставала. Она набрала большинство в Северной Дакоте и стала второй на юго-западе в Аризоне и Нью-Мексико.

Губернатор Мичигана, Уин Дэвидсон, победил в штате Миссури, а по другим штатам имел где-то больше, где-то меньше.

Ещё через четыре дня Дэвидсон получил большинство в своём родном штате, а Свенсон получил большинство в Вашингтоне.

Эти скачки продолжались до второго вторника марта високосного года.[6] Во вторник Свенсон одержал победу в Калифорнии, Коннектикуте, Мэриленде, Нью-Йорке, Огайо и на Род Айленде. Теперь у него было 428 выборщиков, до заветной цифры 2,161, которые и повлияют на исход выборов, оставалось совсем немного.

На этом этапе деньги кончились у всех претендентов, кроме Свенсона. Не отстали от него только Дэвидсон и Мёрфи.

СМИ в один голос заявили, что Дэвидсон — просто дурак, что не снимает свою кандидатуру и продолжает разрывать партию на части, про Мёрфи же они говорили, что хоть она и не имеет ни малейших шансов на победу, но держится на удивление стойко.

Свенсон уже планировал, как он поведёт свою кампанию после того, как его официально утвердят кандидатом. «Давайте сплотим наши ряды, давайте выступать единым фронтом», — говорил он. В апреле, после апрельских праймериз в Пенсильвании, от вожделенного избрания кандидатом его отделяли всего двадцать голосов. И на праймериз в следующих штатах — в Индиане и Северной Каролине и в Небраске и в Северной Каролине — он позвал двух других кандидатов поехать с ним вместе, в том самолёте, в котором он разъезжал по штатам. Специалисты шутили, что это были своеобразные смотрины для Мёрфи и Дэвидсона: покажите себя, и я решу, кого из вас я, может быть, назначу вице-президентом.

Мёрфи, уставшая от гонки и не имеющая больше средств для её продолжения, согласилась. Но тут сама Опра пригласила её принять участие в своём шоу. Конечно же, Энн согласилась и вместо Небраски полетела в Чикаго на обычном рейсовом самолёте.

Самолёт Нейла Свенсона разбился. На борту были и Свенсон, и Дэвидсон. Выжить не удалось никому.

У демократов остался один кандидат. И это была Энн Линн Мёрфи.


У Газа Скотта были свои отношения с удачей, отличные от отношений большинства людей.

Он родился в богатой семье и уже одного этого, по мнению очень многих, хватало для того, чтобы сказать, что он родился под счастливой звездой. Но ведь и почти все, с кем он был знаком, с кем он вместе рос, тоже родились в богатых семьях. Но где они сейчас? Одни пошли по хорошо натоптанной дорожке на Уолл-стрит и здорово преумножили свои состояния, другие стали нариками и живут только от укола до укола, третьи стали социальными работниками и изо всех сил стараются делать людям добро — ведь им самим в жизни очень и очень повезло, четвёртые просто спились и, опустившиеся и жалкие, бродят по улицам города.

Огастес же был не просто счастливчиком, он был умён, и именно потому, что он был умён, он сумел воспользоваться своей удачей и чего-то достичь в этой жизни.

Во-первых, он принимал свою удачу как нечто должное. Казалось бы, в этом нет ничего необычного, но: множество детей не стали бы считать себя победителями, если бы их победу устроил для них их отец. И даже если бы в десять лет они бы считали себя победителями, то по прошествии лет, в 30, в 40, обдумывая произошедшее тогда, они бы почувствовали, что они не такие уж и молодцы, что им помогли. Другое дело, Газ. Он и по сей день вспоминал о том сезоне, как о самом великом, хранил выигранный кубок в Овальном кабинете и показывал его посетителям. Кубок часто становился началом разговоров про то, как было хорошо в старой Америке, о том, как там люди помогали друг другу, о том, что спорт учит играть в команде, о том, что формирует характер, и что стране нужны люди, которые бы больше заботились о деле, а не о преумножении собственного благосостояния.

Во-вторых, каштаны из огня для него постоянно таскали другие. Сначала это делал его отец, потом другие, вроде Байрона Томпкинса, потом те, кто устроил его в Национальную гвардию — так он отмазался от войны. Потом он вошёл в дело, где каштаны для него таскали его напарники: Скотт оставался в выигрыше, даже если проекты кампании проваливались (как, например, произошло с проектом по планированию досуга, с проектом реализации бобов, с проектом по продаже «Юго»[7]). Он подался в политику — люди радостно стали отдавать ему свои деньги.

Особенность же воинствующей администрации Скотта, готовой с любым затеять драку, заключалась в следующем: ни один из главных участников событий не был во Вьетнаме, хотя и проходил по возрасту. Но за время президентства Скотта уже случились три войны. Вице-президент не был во Вьетнаме, потому что сначала учился, потом женился, потом стал преподавать. Руководитель сенатского большинства сначала учился в школе, потом в университете. Род Лампайк, этот воинствующий борец с чумой и парламентский организатор партии, использовал учебную отсрочку, а в 1969 году вытянул счастливый номер, так что опасность оказаться в армии ему больше не грозила, и он занялся бизнесом. Когда он начал заниматься политикой и его спросили, почему он не служил, он сказал, что очень хотел отправиться во Вьетнам, но чернь опередила его и он просто не успел — все места были уже заняты.

Газ был одним из этих людей. Он не сбежал в Канаду, не попросил белого билета из-за проблем с психикой или наркотиками. Но если ты сын богатых родителей и все мыслимые отсрочки ты уже использовал, существовало ещё одно место, где было можно спрятаться от военных действий. И называлось это место Национальная гвардия.

Сейчас, когда служба в армии стала делом добровольным, гвардию распустили. Но в дни, когда служба была обязательной, это было лучшее место, в котором ты мог укрыться, чтобы не идти на войну. Гвардию никогда не задействовали в сражениях, нести обязанности было не тяжело — служба длилась две недели летом и раз в месяц по выходным. Дисциплина была не строгой, что в принципе можно было даже не появляться на службе, а устраивать свою личную жизнь, работать, организовывать партии, заниматься бизнесом, пытаться пробиться на политическую арену.

Конечно же, на все эти блага находилось много желающих, в гвардию записывались за год, за два. Попадали туда по блату, в противном случае ты отправлялся в мясорубку на Вестморленде. Конечно же, у Скотта были свои покровители, как были они и у Дэна Кейла, и у Дона Никлза из Сената, как и у Фаттера — нового губернатора Огайо.

Но что самое интересное — все упорно делали вид, что ничего особенного в этом нет.

Но ведь было же. И все это знали. Но об этом не говорили. Ну, если спросить об этом сведущего журналиста, политического аналитика или историка, они вам конечно про это сказали бы. Но расскажи вы человеку на улице, как президент Скотт избежал службы во Вьетнаме, вас просто не поймут, более того, просто сочтут лжецом, если, конечно, они не ярые противники Скотта — ведь наш президент так любит фотографироваться на фоне солдат, пушек или военных кораблей.

В наш век информации стало так много, что выделить что-то из информационного потока становится всё труднее. И вдруг какое-то явления или событие, или просто газетная утка оказываются в центре внимания всех информационных агентств мира. Это произошло, например, с Биллом Клинтоном и Моникой Левински. Или с О. Джеем Симпсоном.[8] За этими людьми следил весь мир. И при всём этом существует масса вещей, на которые мир почему-то закрывает глаза, словно бы не считает их важными — ведь невозможно сфокусироваться на капельке влаги в тумане. Так что все о них знают, но никто не говорит.

Скотт решил выставить свою кандидатуру на второй срок, и судя по опросам общественного мнения, ему пришлось бы изрядно попотеть, чтобы добиться этого. Во-первых, у него были соперники в своей собственной партии, а во-вторых, демократы продолжали выяснять, кто же из них станет кандидатом от партии на праймериз, и опросы показывали, что он и Свенсон идут голова к голове. Специалисты строили графики, по которым получалось, что рейтинг Свенсона после конвенции Демократической партии подпрыгнет на три-четыре пункта, может быть, даже на шесть, так что Скотту надо будет постараться, чтобы вернуть себе жёлтую майку лидера.

Скотту снова помогла его счастливая звезда, если в этом случае так вообще можно сказать. В числе пятнадцати человек, которые находились в разбившемся самолёте, были и секретные агенты. Скотту было их очень жалко, он испытывал слабость к секретным агентам — с ними можно было здорово позабавиться.

Конечно же, сразу после крушения возникло множество самых невероятных слухов и предположений. Это заставило Скотта задействовать все силы для расследования обстоятельств катастрофы. Не дожидаясь результатов расследования Федерального авиационного агентства, Скотт попросил заняться этим Министерство внутренней безопасности. ФБР, ЦРУ и ФАА обязали оказывать расследованию всю посильную помощь.

Глава Министерства внутренней безопасности Байрон Томпкинс взял расследование под свой личный контроль.

Демократы сумели воспользоваться трагедией — они превратили свой съезд в прощание с погибшими, в котором приняли участие тысячи человек. В начале съезда Энн Линн отставала от Скотта на двадцать два пункта, потом её рейтинг стабильно возрастал и на момент объявления её официальным кандидатом от демократов резко скакнул вверх, как и ожидалось.

Результатов расследования от ФАА пришлось бы ждать месяцами, к тому же они бы всё равно исключили из него возможность теракта, Байрон же Томпкинс предоставил результаты через два часа после того, как Энн была объявлена кандидатом от демократов. В крушении самолёта Свенсона виновато стечение обстоятельств: плохая погода и неисправность радара. Другими словам, так распорядился Господь, люди здесь ни при чём. Эта информация попала на первые страницы всех газет.

На два дня Мёрфи исчезла. Рост её рейтинга замедлился и остановился. От президента Скотта её отделяло семь пунктов, и повысить его на эти семь пунктов ей не удавалось.

Да, Скотт и впрямь родился под счастливой звездой.

Глава 12

Ректор Декстер Хадли пришёл в библиотеку в поисках материала для своего выступления на мероприятии по сбору денег среди выпускников. Сотрудники сказали, что он здесь, и я поспешил к нему поздороваться и предложить свою помощь. Он излучал энергию и жизнелюбие, он сказал, что знает, где я подрабатываю, и тут же пустился в рассуждения о том, как это здорово — быть знакомым с настоящим политиком. Он тут же рассказал мне про ещё двух людей, которых мы обязательно должны вовлечь в нашу программу. Я, как хороший сотрудник, записал их имена в карманный блокнот и сказал, что немедленно свяжусь с ними и что, конечно же, это прекрасное предложение. Правда, план у нас уже и так расписан на пять лет вперёд и что, конечно же, господин ректор не упустит возможность выбить финансирование под вторую программу, и что работать над двумя программами одновременно это даже интересно.

— Ты, ты, ты, ты просто молодец!

Декстер обожал подражать актёрам. На этот раз образцом для подражания он избрал Роберта Де Ниро из «Анализируй это». Или из «Анализируй То», или это было и там, и там, да ладно, не важно.

— Ты же знаешь, что у нас нет лишних денег, — тут ректор перестал изображать Роберта де Ниро и заговорил серьезно. — И рад бы, а нету. — Тут он похлопал себя по карману. — Нету ни фига. — Тут он вытащил из кармана небольшой конвертик. — Есть билет на выступление в Центре Кеннеди. «Я голосую!» Слыхал?

Конечно, слышал. В ответ на уверения аналитиков, что на выборы никто не придёт, была создана организация «Я голосую!» и эта организация устроила концерт, в котором должны были принять участие многие звёзды, и который должен был транслироваться в прямом эфире. Гвоздём вечера должен был быть Газ Скотт — герой трёх войн, в Афганистане, Кафиристане и Ираке, и это при том, что концерт якобы не проводится в поддержку той или иной партии. Операция была проведена с военной молниеносностью, словно молниеносное обслуживание в фаст-фуде, но вся та дрянь, что была после, растянулась на фиг знает сколько времени. Но бесхитростная публика всё равно обожала его, как обожает свою пушку каждый боец Национальной стрелковой ассоциации. Правда, с началом его президентства экономика начала кряхтеть и сопеть, так что иногда и самый малообразованный мужик задумчиво бормотал себе под нос: «Как бы всё это не кончилось плохо».

Множество людей искренне любили Энн Линн Мёрфи, но всё же она была просто женщиной, а у Скотта в распоряжении были все рычаги. Никто и думать не мог, что у неё есть шанс, и иногда не только американский мужичок из глубинки, но и его супруга задумчиво бормотала себе под нос: «Ну и зачем ей это надо?»

Словом, концерт «Я голосую!» пришёлся к месту, и многие знаменитости поспешили сказать, что да, они обязательно примут в нём участие.

И тут какой-то не в меру пронырливый журналист раздобыл в штаб-квартире «Я голосую!» в Южной Каролине список организаторов этого концерта. Все они были Золотыми Слонами. Все как один. Конечно же, был среди них и Алан Карстон Стоуи.

Несколько дней все сомневались, действительно ли это так, несколько актёров даже отказались от выступления, потом «Я голосую!» истратила тысячи на рекламу, и тогда интерес к мероприятию снова повысился. Все знали, что всё организовано Скоттом и его людьми, но никто об этом не говорил. Большинство выступающих от выступления не отказались, так что шоу обещало быть стоящим.

— Сам я пойти не могу, у меня только один билет, а я женат, — объяснил такой щедрый подарок Декстер. — А ты, кажется, нет?

— Да, я не женат.

— Ну и иди, если хочешь. Хочешь?

— Конечно, хочу.

— Вот и славно. Ненавижу, когда хорошую вещь приходится выкидывать.

Билет стоил пять сотен долларов. Я нашёл пиджак, завязал галстук, отутюжил брюки и решил, что выгляжу я прекрасно. На месте я увидел толпы мужчин с чёрными галстуками, в чёрных галстуках было и пять женщин, но все остальные женщины, а их было целое море, были в вечерних платьях и драгоценных камнях, молодые жёны пожилых мужей явно очень хотели продемонстрировать свои настоящие и поддельные бриллианты. Я шёл, а в голове у меня складывались целые строчки о них, они все казались прекрасно воспитанными красавицами, казалось, что мир принадлежит им, и кроме них, нет ничего более важного. Пусть все блестит, переливается и сверкает, и никто не узнает, что вечером папаша няню ударит. Рифмовочки, в общем, поганые рифмовочки. В перерыве я вышел подышать, но ей-богу, внутри свежего воздуха было больше, чем здесь, ведь все те тридцать семь курильщиков, что ещё остались в Америке, были здесь, и трое из них дымили сигарами. Над нами повисло сигаретное облако, и я решил обойти здание, вдруг там будет свежее — так человек бежит из Лос-Анджелеса с верой, что где-то там и солнце светит ярче, и горы выше, ну как в кино, вы понимаете. На другой стороне действительно было свежее, и ночной воздух был чище, а ещё там стоял фонарь, а под фонарём стояла Ниоб. Её волосы были забраны вверх, в ушах мерцали маленькие призмочки. Наверное, если отойти куда-нибудь в сторону, где не будет светить электрическая лампа, и посмотреть на звёздное небо, то звёзды будут светиться так же, как серёжки Ниоб.

Ниоб улыбнулась мне. Конечно же, я поспешил к ней — первое знакомое лицо среди всех этих странных людей, которые, кажется, постоянно готовы к тому, что их снимают.

Последним выступающим до перерыва был Билли Джордж Конху, исполнитель кантри, чья пластинка стала третьей самой успешно продаваемой в этом году. Билли Джордж получил Грэмми за Лучшую патриотическую песню и буквально только что спел для нас: «Моё сердце начинает биться чаще, когда я слышу крик нашего орла, наши враги должны знать, что означает его крик! Он означает быстроходные машины и реактивные самолёты, и воинов моряков, лучше не приближайтесь, когда кричит орёл! Йе-е! Кричи же нам, орёл! Йе-ее!» И аудитория разразилась аплодисментами.

— Привет, Дэвид.

— Привет! Как я рад тебя видеть!

— Ну и как тебе концерт?

— Ну…

— Тебе нравится кантри?

— Ну, мне нравится кантри в исполнении Уилли Нельсона.

— Останешься до самого конца?

— Аум… ну…

— Ну будет же ещё Бухт Бонг и Теки Токинг.

— Я легко обойдусь без Бухт Бонга, но если ты, конечно, хочешь, его…

— Да тоже не сказать, что так уж сильно хочу, а ещё и все эти люди в галстуках…

— Может, пройдёмся?

— Давай, — тут Ниоб посмотрела на меня так, что мне вспомнились картинки из давно забытого прошлого, и я был готов на любую глупость, только чтобы она стала моей. Я предложил ей руку, и мы пошли.

Центральный Вашингтон прекрасен. Да, здесь тоже есть свои гетто, свои кварталы бедноты, свои страшные полуразрушенные районы, но центральная часть прекрасна. Думаю, нет необходимости её описывать. Вы сами её видели на страницах учебников или открытках или в кино, пока враги не взорвали его ко всем чертям. Представьте себе: ночь, бульвары, классическая архитектура, река, с воды дует лёгкий осенний ветерок, романтика!

Она держала меня под руку, мы шли рядом и наши тела иногда соприкасались. Она спросила, как мне работается у Алана Стоуи. Я сказал, что мне кажется, что я работаю при дворе какого-то короля, не Людовика XIV конечно, но у какого-нибудь Крошки Луи, это точно. Любой человек, увидевший его богатства, становится его слугой, его богатство способно развратить, оно постоянно тянет изменить самому себе, каждый вновь вошедший в дом мгновенно ломается, начинает прислуживать, как собака ждёт подачки с барского стола и подбирает крохи, упавшие на пол.

— Да вы поэт!

— Вы мне льстите.

— Это вы называете лестью?

— По отношению ко мне — да. Если бы у меня был талант, я был бы именно поэтом. Сегодня поэт чаще всего пишет только для самого себя, так другие ходят в тренажёрные залы и качаются в качалках. Есть один поэтический журнальчик, какой-то магнат отстегнул им денег, чтобы они каждый год выдавали их самому талантливому из поэтов, но хоп! вместо ожидаемых пяти сотен им стало приходить по пять тысяч писем ежегодно. Против правды не попрёшь: народ пишет стихи, но никто их не читает, каков вывод? Хватит думать, что ваши стихи кому-то нужны, они нужны только вам, вот и пишите их для самих себя. Или сочиняйте кантри и думайте, что вы крутой.

— Ага, — согласилась она и пропела на мотив песни Билли Джорджа Кунху: «Я злой, презлой, озлобленный матрос и моё сердце начинает биться быстрее, когда я слышу, как кричит наш орёл, я знаю, почему он кричит — он увидел голубя».

— Здорово.

— Спасибо.

— Это импровизация или это всем известная переделка, и я единственный, кто не слышал её ни разу?

— Ну, он пел, а я про это думала.

— Тогда вообще здорово. У вас есть талант.

— Я знаю, — дразнится она, что ли?

Мы оба замолчали, мы шли по улице, и я изо всех сил пытался убедить себя, что всё нормально, что всё хорошо и пытался не замечать электрических искр, пробегающих между нами. Я вспомнил про электрические искры вовсе не потому, что мне хотелось найти красивый поэтический образ, а потому, что они действительно пробегали между нами. «Итак, Дэвид, вы — библиотекарь», — вдруг прервала она молчание. Прошлый наш раунд возле дома Стоуи закончился вничью, вничью закончился и сегодняшний разговор, она решила сыграть новую партию. Я подумал, что у нас уже есть что вспомнить и что у нас будет что вспомнить о сегодняшнем вечере. «А что это такое, быть библиотекарем?» — она явно хотела поговорить об этом.

— Представь себе полную противоположность Стоуи и всему тому, что он собой олицетворяет. Это такой своеобразный коммунизм, только в нём нет никакой марксистской подоплёки. К чёрту любую идеологию. Наше дело — предоставлять людям информацию. За бесплатно. Проходите-проходите, откусите немножко от Знания, вы ничего за это не должны, да нет же, нет никаких ограничений, сколько раз хотите, столько и кусайте, да нет же, я не шучу, заходите, образец вы можете попробовать совершенно бесплатно, это уже потом мы засорим вашу голову рекламой и прочей чушью. Труд библиотекаря почему-то не очень высоко ценят — денег мы зарабатываем мало, больше чем поэты, но меньше чем борзые журналисты. Для нас важны идеалы, любовь к книгам, любовь к Знанию, любовь к правде, любовь к бесплатным сведениям, мы помогаем людям самим открывать для себя что-то новое или снабжаем их беллетристикой и детективами, я за то, чтобы любой, даже небогатый человек, мог спокойно выйти в Интернет.

— Да вы просто добрый человек.

— Благодарю вас.

— И о чём же говорится в бумагах Алана Стоуи? О его торговле участками? А может, там любовная переписка?

Я захохотал. На самом деле я подозревал, что интрижка у него-таки есть, к тому же человек он был финансово состоятельный…

— О чём?

— Я не могу об этом рассказывать.

— Да ну!

— Не, правда не могу. Я дал подписку о неразглашении, и если что-то расскажу, меня и моих потомков убьют, обесчестят и всячески обездолят. И ныне и присно и во веки веков.

— Серьёзно, что ли?

— Конечно. А вдруг ты секретный агент, которого подослали ко мне, чтобы проверить можно ли мне доверять?

— Ну и можно ли тебе доверять?

— Тебе?

— Мне.

— Тебе можно. Там куча контрактов, куча бумажек о торговле земельными участками.

— Ну а политика?

— Да там только что-то сильно местное. Развитие идёт по зонам, а зона это и есть район. А поскольку я уже добрался до восьмидесятых, то появились и какие-то бумажки, связанные с охраной окружающей среды, с осушением болот, с разбивкой парков и прочим, и прочим. Вы решили прогуляться со мной, чтобы выспросить о бумажках старика?

Мы подошли к реке, она высвободила руку и подошла к самой кромке, словно хотела посмотреть на воду. На самом деле она больше не хотела оставаться так близко рядом со мной, я посмотрел ей в глаза, но она отвернулась и стала смотреть в совершенно другую сторону.

Было очень тихо. То есть мы оба молчали, потому что, в-общем-то, в городе никогда не бывает тихо: шумят легковушки, громыхают грузовики, воют сирены, ветер доносит людские голоса, иногда еле слышные, иногда громкие, потому что человек разговаривает с кем-то в десяти метрах от вас, в небе летят самолеты, шумит ветер, шуршит пыль, в городе одновременно находятся свыше нескольких миллионов человек и все они чем-то заняты, как-то двигаются, общаются, словом, существуют. Я смотрел на неё, она не смотрела на меня.

— Знаете, мне кажется, что всё, что сейчас происходит — это сцены из разных фильмов.

— И каких же фильмов? — живо откликнулась она.

— Например, из «Энни Холл».

— Не видела.

— Там Вуди Аллен играет.

— Это тот тип из Нью-Йорка, который сбежал с собственной дочерью?

— О Боже! Я и в самом деле о фильме Вуди Аллена.

— Ты о чём?

— Такие, как я, знают о Вуди всё.

— Такие, как ты?

— Ну, евреи. Умные евреи. Типичный городской тип.

— Гм…гм…

— Ну, короче, была там сцена, стоят они с Дайан Китон на балконе и любуются открывающимся видом. И зритель одновременно слышит и то, что они говорят друг другу и то, что они на самом деле думают, а думают они прямо противоположнее тому, что говорят. Хороший фильм. Надо тебе его показать.

— Было бы здорово.

— Договорились. Это будет наше… — я чуть было не сказал «первое свидание», но вовремя спохватился.

— Вы говорили о фильмах. «Энни Холл» первый, какой ещё?

— «Тутси». В машине девушка думает, что Дастин Хоффман — женщина, и по-девичьи рассказывает, что она бы хотела, чтобы мужчина пришёл к ней и прямо и откровенно сказал: «Ты мне нравишься, давай займемся сексом». И Хоффман решил испробовать это при первой же представившейся возможности, естественно, он получил пощёчину.

Ниоб развернулась и залепила мне оплеуху.

— Ты чего?

— Я заранее. Можешь не заканчивать. Я замужняя женщина и не сплю со всеми подряд. Я порядочная женщина.

— Что ты так рассвирепела?

— Я не сплю со всеми подряд и это правильно.

— Правильно-то правильно. А зачем лупить меня по лицу?

— Извини. — Ниоб быстро отвернулась.

Ниоб не хотела, но я всё же повернул её к себе, девушка тяжело дышала — так дышат после драки или перед поцелуем.

— Мы говорили о заповедях.

— Нет, не говорили. Мы думали о них и знали, что и другой думает.

— Пожалуйста, не думай, что ты можешь читать мои мысли. Ты и представить себе не можешь, во что ты можешь вляпаться.

— Ну почему же. Могу.

— Нет, нет не можешь. Я тебя предупредила, Дэвид. Ты даже представить себе не можешь, в какое дерьмо ты можешь вляпаться.

— Ты же можешь читать мои мысли, да?

— Не знаю. Может быть, и могу, не знаю.

— Но ты дала мне пощёчину. Слушай, что я тебе сейчас скажу.

— Ну и что же? — и издевательским тоном закончила: — Ты мне сейчас скажешь, что я очень красивая и что ты хочешь заняться со мной сексом, и пусть моё замужество катится ко всем чертям.

— Я тебя люблю.

— Ха-ха-ха. Ты меня совсем не знаешь.

— Люди влюбляются не потому, что хорошо знают человека, а потому что… — я замялся, потому что не знал, как закончить предложение, откуда я знаю, почему люди влюбляются? Никто этого не знает.

— …а потому что начитались стихов. — В её голосе была и насмешка, и какое-то тайное томление.

— Если ты мне сейчас скажешь уйти, я уйду. Не хочу быть бедным рыцарем, — я провёл рукой по её лицу, я всё не верил, что она настоящая, что она действительно рядом, но она стояла недвижимая. А я всё равно чувствовал огромное наслаждение, это было куда лучше, чем просто держать её за руку.

Она вздрогнула и оттолкнула мою руку.

Мы смотрели друг на друга, и постепенно я всё больше и больше овладевал собой, а она всё больше и больше расслаблялась, вот она уже похожа на мягкое облачко и это мягкое облачко приближается ко мне и целует. И в этом поцелуе заключено всё, о чём я только мог мечтать: и страсть, и жажда, и нежность, и вожделение.

Ниоб резко оттолкнула меня и бросилась вон. В нескольких метрах она остановилась, сняла туфли на высоких каблуках, крикнула мне, чтобы я не подходил, и убежала.

Ну ни фига себе! Это же действительно фильм Вуди Аллена!

Глава 13

Там, где Ричард Никсон так позорно проиграл, Кардинал, Министерство внутренней безопасности и Джек Морган только выиграли. Они понаставили жучков в штаб-квартире демократов, в местных отделениях штаба кандидата от демократов, поставили жучки в телефоны, в офисе самой Мёрфи, даже в её доме.

И при этом никто ничего не опечатывал, никто никуда не вламывался, всё было сделано чисто, мирно и гладко, их действия остались незамеченными.

С точки зрения закона всё было абсолютно законно — в связи с возросшей угрозой терроризма в начале 21 века был подписан документ, разрешающий властям ограничение прав и свобод граждан, перечисленных в Билле о правах — Второй Патриотический акт. Среди прочего, этот документ разрешал властям пятнадцать дней прослушивать любого человека без предъявления ордера, без какого-либо юридического обоснования.

Так что о любом звонке демократов, о любом звонке лично Энн Мёрфи знало много людей. Министерство внутренней безопасности просто меняла имя одного прослушиваемого на другого. Шесть имён — вот у вас уже есть 90 дней или три месяца, вся самая напряжённая выборная пора — начиная с первого вторника после первого понедельника августа и заканчивая первым вторником после первого понедельника ноября, когда, собственно, и проходят сами выборы президента.

Они начали собирать досье. Просто так, на всякий случай. Очень маловероятно, что когда-нибудь эти сведения будут обнародованы. Но они помогут обосновать слежку.

С одной стороны, могло показаться, что в случае необходимости собранная информация послужит основанием для того, чтобы заявить, что Энн и её команда готовят террористическую атаку на США. Но это было не так. Была и другая сторона. Энн Линн — просто жертва, это ей грозит опасность подвергнуться атаке террористов, вдруг те позвонят в её штаб и пытаются повлиять на ход президентской гонки или выяснить распорядок дня кандидата, а может быть, они попытаются подкупить одного из членов команды? В собранных материалах лежали и три болванки, где были телешоу «24», в ходе которых террористы пытаются сделать именно это: убить кандидата от демократов.

— Что вы об этом думаете? — Кардинал показал на стенограммы телефонных разговоров Кельвина Хаджопяна, главы штаба демократов. Словосочетание «октябрьский сюрприз» было выделено желтым маркером. Наблюдение установило, что эта фраза была сказана 11 раз: девять раз её произнёс Хаджопян, ещё два раза его произнесла женщина, личность которой установить не удалось. Было установлено, что звонила она из телефонного автомата в Виргинии и оплатила разговор по карточке, купленной в круглосутке, где нет камер наблюдения.

Что-то очень знакомое. Такое уже было. Но что это значит на этот раз?

4 ноября 1979 года, ровно за год до начала предвыборной гонки Рейгана и Картера, иранские студенты, поддержанные новоизбранным исламистским правительством, вторглись в здание американского посольства в Тегеране и захватили в заложники пятьдесят два американца.

Каждый день во всех газетах и во всех телевизионных передачах вывешивался счётчик дней, уже проведенных заложниками в заточении, что методично вгоняло гвоздь за гвоздем в крышку гроба Картера, который ничего не мог сделать.

Картер вступил с иранцами в переговоры. Если бы он смог убедить их отпустить заложников, особенно если бы ему удалось убедить их отпустить их в октябре, его рейтинг, несомненно, скакнул бы вверх и он стал бы президентом во второй раз. Но республиканцы приложили все усилия, чтобы этого «октябрьского сюрприза» не случилось, они устроили свои переговоры с иранцами и убедили их, что Картер и не подумает дать им оружие, если они отпустят американцев раньше, чем станут известны результаты президентских выборов. Иранцы прервали официальные переговоры и получив информацию, что Картер собирается предпринять вторую попытку штурма здания, просто-напросто разделили заложников и спрятали их.

Президентом стал Рейган. В день его инаугурации иранцы освободили заложников.

Но сейчас ситуация изменилась. У власти были республиканцы, и их кандидат здорово опережал своего соперника. Так о каком же, чёрт подери, «сюрпризе» говорит Хаджопян?

— Что такое «октябрьский сюрприз»?

— Я не знаю, сэр.

— Что же это? — пробормотал снова Кардинал. — Что они там ещё придумали?

— Я не знаю, сэр.

Кардинал постучал крючковатым пальцем по стенограмме. «Их сила — это и их слабость. Не переживайте. Не волнуйтесь. Их успех обернётся для них поражением. Мы обернём их силу против них самих. Заарканим дурака».

— Они знают, что мы их подслушиваем? Может он просто водит нас за нос, а, Морган?

— Хаджопян увлекался МакЛюэном, нечёткой логикой, айкидо и буддизмом. Он начал работать в рекламе, потом перешёл в реалити-шоу на телевидение. Он говорил, что вся американская политика очень похожа на теле-шоу и что все предвыборные кампании после смерти Кеннеди — это просто шоу. Поэтому идеальным кандидатом, по его мнению, была Опра Уинфри. Впрочем, Энн Линн Мёрфи тоже подойдёт, она чем-то похожа на Рональда Рейгана, только тот был республиканцем, а она — демократ. «То, что вы видите, это только внешний образ, — любил повторять Хаджопян. — А внешний образ и есть реальность».

— Водит он нас за нос, а?

— Это возможно, сэр, очень возможно.

— У них есть здесь свой человек?

— Свой человек?

— Да. Есть у них свой человек в штабе Скотта?

Глава 14

Когда Алан Стоуи держался темы, он держался её строго, когда он хотел просто поболтать, предугадать, куда заведёт его воображение, было невозможно. Ему нравился «Конго», сборник стихов Вейчела Линси.[9] Он любил цитировать: «И увидел я Конго, золотую дорогу в джунглях». Нравился ему и сборник «Генерал Уильям Бут отправляется на небо» «А вы умылись кровью, Овцы?» Стоуи рассказал мне, что наследников у него нет, и что деньги ему оставлять некому, но бессмысленно ли, несмотря на отсутствие наследников, продолжать копить богатства? Он боялся, что никого не огорчит его смерть, и что о нём моментально забудут. Но на эти темы он предпочитал долго не говорить, просто упоминал их как факты и всё, они проносились перед его внутренним взором, как проносятся перед глазами моряка увлекаемые невидимым течением корабли. На меня, если я отвечал или пытался поддержать беседу, он никак не реагировал. Как-то он спросил меня, верю ли я в проклятия. Я сказал, что не верю, тогда он спросил, верю ли я в благословения. Я сказал, что и в это тоже не верю. Стоуи задумался и пробормотал, что большинство людей верит в благословение и не верит в проклятия, но как же можно одновременно верить в одно и не верить в другое?

Ещё он очень хотел знать, сможет ли он стать знаменитым благодаря своей библиотеке.

Да, невозможно иметь столько денег и не испытывать заблуждений. Я изо всех сил пытался не давать воли своей гордости, но то и дело видел себя поводырём, ведущим слепого по стопам Эндрю Карнеги, который завещал всё своё состояние двум тысячам библиотек по всей Америке, я уже заранее распределял наследство Алана Стоуи. Я ответил Стоуи, что тем, кто помогает библиотекам, вечная память и почёт обеспечены. Вспомните Асторсов. Кто теперь помнит, что они сделали своё состояние на торговле мехами? Зато все помнят, что они строили общественные библиотеки.

Тут он переключился на что-то другое и тема замялась.

18-го октября был прекрасный вечер, легкий ветерок шевелил головки цветов.

— Дэвид, ты когда-нибудь видел по-настоящему важный член в работе?

Я чуть не поперхнулся и ничего не ответил. Обычные мысли вслух, решил я.

Стоуи развеселило моё замешательство.

— 28-го Звезд


Содержание:
 0  вы читаете: Библиотекарь или как украсть президентское кресло The Librarian : Ларри Бейнхарт  1  Глава 1 : Ларри Бейнхарт
 2  Глава 2 : Ларри Бейнхарт  4  Глава 4 : Ларри Бейнхарт
 6  Глава 7 : Ларри Бейнхарт  8  Глава 9 : Ларри Бейнхарт
 10  Глава 11 : Ларри Бейнхарт  12  Глава 13 : Ларри Бейнхарт
 14  Глава 15 : Ларри Бейнхарт  16  Глава 17 : Ларри Бейнхарт
 18  Глава 19 : Ларри Бейнхарт  20  Глава 21 : Ларри Бейнхарт
 22  Глава 23 : Ларри Бейнхарт  24  Глава 25 : Ларри Бейнхарт
 26  Глава 27 : Ларри Бейнхарт  28  Глава 29 : Ларри Бейнхарт
 30  Глава 31 : Ларри Бейнхарт  32  Глава 33 : Ларри Бейнхарт
 34  Глава 35 : Ларри Бейнхарт  36  Глава 37 : Ларри Бейнхарт
 38  Глава 39 : Ларри Бейнхарт  40  Глава 41 : Ларри Бейнхарт
 42  Глава 43 : Ларри Бейнхарт  44  Глава 45 : Ларри Бейнхарт
 46  Глава 47 : Ларри Бейнхарт  48  Глава 49 : Ларри Бейнхарт
 50  Глава 51 : Ларри Бейнхарт  52  Глава 53 : Ларри Бейнхарт
 54  Глава 55 : Ларри Бейнхарт  56  Глава 58 : Ларри Бейнхарт
 58  Глава 60 : Ларри Бейнхарт  60  Глава 62 : Ларри Бейнхарт
 62  Глава 65 : Ларри Бейнхарт  64  Глава 67 : Ларри Бейнхарт
 66  Глава 69 : Ларри Бейнхарт  68  Глава 71 : Ларри Бейнхарт
 70  Глава 73 : Ларри Бейнхарт  71  Об авторе : Ларри Бейнхарт
 72  Использовалась литература : Библиотекарь или как украсть президентское кресло The Librarian    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap