Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 11 : Итан Блэк

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19

вы читаете книгу




Глава 11

«Увидеть — значит поверить». Старая поговорка лжет.

Город доказывает это всякий день. Уличный полицейский оцепенело смотрит, как на него летит потерявший управление «шевроле». Брокер наблюдает, как реактивный самолет врезается во Всемирный торговый центр. Обломки рушатся на брокера, а он думает, что авиадиспетчеры, должно быть, бастуют. Бандит направляет пистолет на банковского кассира, а тот говорит себе: «Как в кино».

Истина состоит в том, что даже когда видишь, не значит — веришь, задержка во времени может погубить. Если хочешь остаться в дураках, то город тебе поможет.

И вот шесть лет назад ошеломленный Уэнделл Най стоит в Центральном парке и видит, как быстро удаляется Филипп Халл. Первый проблеск понимания — вероятно, только что совершена гигантская ошибка.

«Я показал ему удостоверение, и он теперь знает мое имя».

Музыка на карусели, кажется, становится громче, и солнце припекает макушку Уэнделла. Чувствуя тяжесть в руках, он смотрит на свой «Никон» и понимает, что так и не сделал снимок встречи Халла с юристом.

«Что вы видели?» — спросил Халл.

«Я и в самом деле ничего не видел», — мысленно отвечает Уэнделл.

В кино, знает Уэнделл, прежде чем на экране произойдет ужасное, звучит саксофон, а камера показывает убийцу крупным планом. И это настолько явно, что даже совсем тупые зрители толкают друг друга локтями и громко шепчут: «Этот негодяй сейчас ударит болельщика».


А в реальной жизни ваша занудная тетка продолжает болтовню, в то время как посреди квартала взрывается атомная бомба.

«Я видел испуганного человека, — думает Уэнделл, — но почему же он испугался?»

В памяти Уэнделла быстро сменяют друг друга беспокойное выражение лица Халла при подходе к карусели, возникающий из тени юрист и поза этих двоих, которые стояли странно близко друг к другу при разговоре.

Уэнделл теперь вспоминает, как заметил, что Халл отступил назад и на долю секунды между собеседниками промелькнуло что-то белое. Белое, как рукав рубашки или ванильное мороженое. Но ни один из них не покупал ванильное мороженое и не рвал белую рубашку.

Что-то белое, похожее на… конверт?

Уэнделл чувствует, как подкашиваются колени, и садится на скамью, все еще теплую после Халла.

«Неужели действительно дают взятки? Конечно, так и делают, но люди вроде меня на самом деле так и не видят, как дается взятка».

Уэнделл смотрит на место, где только что стояли они. Теперь там немецкая овчарка на поводке мочится на дорожку.

«Да и видел ли я вообще, как мелькнуло что-то белое?»

Вместо ответа припоминается статья из «Нью-Йорк таймс» — он прочел ее недавно — о каменщике из Огайо, которого обвинили в приставании к собственной дочери. На допросе в полиции мужчина во всем признался. Но, как оказалось, он был настолько внушаем, что убедил себя в реальности того, что выдумала дочь.

Психолог, которого цитировал журнал, заявил: «Способы, которыми можно обмануть себя, бесчисленны».

Уэнделл начинает хохотать и не может остановиться. Сознает, что няни рядом с ним потихоньку укатывают свои коляски, а в мыслях у него только одно — вот великий фотограф крадет облик города ради идеального снимка. Наконец этот облик в его видоискателе, но он так и не делает решающий снимок.

«Если Халл берет взятки, мне следовало бы рассказать об этом кому-нибудь. Но я не хочу подвергать невинного человека неприятностям».

Мысли возвращаются к вчерашнему заседанию Управления образования.

Репортер шепчет: «Они потратили или потеряли два миллиарда долларов».

Протестующий крик: «Воры!»

Поезд метро, идущий в Бруклин, оказывается неподходящим местом для разрешения проблем. Маршрут изменен, и поезд полон даже в два часа дня. Объявления заглушает треск помех системы связи двадцатилетней давности. Нищие поют а капелла «На крыше». Крики подростков перекрывают пение, грохот подземки и друг друга. Уэнделл держится за поручень и мельком видит первую страницу сегодняшнего номера «Дейли ньюс» — большие черные буквы поверх женских коленей: «Протестующие идут к председателю! Куда пошли наши доллары?»

Вернувшись в Бруклин, он выходит на Седьмой авеню близ школы Натана Хейла и стоит, глядя на здание, словно оно превратилось из камня в коллективное сознание и ждет, чтобы понять, что ему делать дальше. Это ожидание запускает маховик его разочарования, и замешательство начинает проявляться в виде множества срочных дел, накладывающихся друг на друга.

Он слышит, как отец продолжает говорить о героических рабочих городских служб, видит Халла с широко раскрытыми от страха глазами, своих учеников, но не отдельные лица, а многорукий поток на шатких перилах.

«Мне хочется, чтобы оказалась рядом Марсия и можно было бы поговорить с ней обо всем этом, но она на экскурсии в Вашингтоне вместе с классом Бена».

Он доходит до своего дома, но затем поворачивает, вспомнив, что где-то по дороге видел бар.

«Не хочется, и надо выпить».

Даже непьющему иногда нужен укромный уголок, чтобы подумать, утешиться пивом и ощущением, что вокруг одни незнакомцы, чтобы лелеять свою анонимность; при этом совершенно безразлично, говорите вы с незнакомцами или нет.

«Доджер тэверн» — идеальный бар, с длинной дубовой стойкой и холодным неоновым светом. В старом «вурлицере» поднимаются пузырьки; Уэнделл сидит на табурете под старыми вымпелами «Доджеров» и черно-белыми фотографиями бруклинских героев бейсбола на долговременном чемпионате «Эббетс-филд»: Джеки Робинсон и Дюк Снай замахиваются битами на бэкстоп и сгибаются, чтобы приземлить граундеров над полудюжиной пустых кабинок.

— Что за марка пива? — спрашивает Уэнделл у бармена.

— Мистер Най! — скалит зубы молодой парень, подстриженный ежиком. — Это я, Алан Льюои! Помните, восемь лет назад? Класс гражданского права?

— Как поживаешь, Алан? И, пожалуйста, зови меня теперь Уэнделл.

Бармен сияет.

— Учусь в вечерней школе на инженера! Вы все перевернули во мне, мистер Най! Я всегда считал дурацкими ваши слайд-шоу, однако одно запомнилось — о фотографе трущоб Джекобе Риисе. Ведь его снимки взбудоражили весь город и заставили принять новые законы! Попробуйте темно-шоколадный портер.

Уэнделл выпивает полпинты и чувствует, как пиво холодит живот, потом замечает рубрику «Метро» в сложенной «Нью-Йорк таймс», которая лежит через пару табуретов от него, и кусок заголовка «…сортировка школ».

— Вы научили меня, что и один человек чего-то стоит, — убежденно говорит Алан, а Уэнделл тем временем берет газету. — Трудное дело выбор, да?

Статья оказывается перепевом того, что Уэнделл уже знает. Первоначальный проект выпуска облигаций на семь миллиардов. Список объектов школьного строительства, которые выросли в цене. Спор (предмет которого — постоянная принадлежность городского ландшафта) между мэром и председателем Управления образования насчет того, кто из них в конечном итоге должен контролировать повседневную жизнь миллиона учащихся.

«Надо ли мне идти в полицию? И что я там скажу?»

Уэнделл листает страницы. Кажется, вся эта чертова газета связана с решением, которое он должен принять. Она с подробностями публикует ряд программ, намеченных к обязательному сокращению из-за урезания бюджета.

«Нет больше субсидий на школьные завтраки, дети. Нет больше игр в регби для девочек после занятий. Нет больше и без того кратких часов работы школьных библиотек, уж простите…

Идти к репортерам? Но они поднимут меня на смех или начнут охоту на ведьм. Рассказать свои подозрения председателю управления? Но у меня нет доказательств».

— Мистер Най, как вы?

— Еще пива, Алан.

А что, если у Халла имелась личная, интимная причина находиться в парке? Все дело в том, что «Нью-Йорк таймс», официальный летописец городских провалов и унижений, вызывает доверие к информации, содержащейся во множестве сегодняшних статей.

Ну вот, статья о знаменитом разводе, инициатором которого стал актер, встречающийся со своей накрашенной дамой сердца.

«Может быть, Филипп Халл уходит из семьи».

Вот небольшая заметка о дорогостоящих адвокатах, которые тянут почасовые деньги с клиентов, утверждая, что занимаются работой даже во время поездки на теннисные матчи или принимая горячий душ.

«Если я думаю о порученном деле, значит, я уже работаю над ним», — настаивает один из юристов с Парк-авеню в разговоре с корреспондентом.

Может быть, Халлу полагалось находиться у себя в офисе, а не бродить по парку. Это вероятнее, чем взятка.

Если спиртное развязывает язык, то Уэнделла оно заставляет принимать на веру чужие слова. «Вот статья о паре геев, которые пытаются зарегистрировать свой брак в Алабаме, и, конечно, Халл не в Алабаме, но, предположим, он гей и встречается в парке с любовником, а у меня сегодня был фотоаппарат. И это, конечно, напугало его».

— Я сказала, кажется, вы тот, кто мне нужен, — прерывает раздумья женский голос.

Еще не видя женщины, Уэнделл чует запах духов, смотрит налево, и в ответ ему улыбается пышная латиноамериканка. Черные глаза, волосы словно вороново крыло, наглая ложбинка медового цвета, которая видна над изогнутым вырезом светло-голубой безрукавки из мериносовой шерсти. Из десятка пустых табуретов в баре эта секс-бомба выбрала тот, что рядом с Уэнделлом, и положила ногу на ногу.

— Я? — произносит Уэнделл.

— Это ведь ваша камера, верно?

И, глядя вниз, Уэнделл видит два «Никона» — его и ее, — объектив к объективу, словно аппараты являют собой пару любовников и лежат рядом с футляром для фотоаппарата Уэнделла на изрезанной инициалами барной стойке Алана.

— Меня зовут Габриэль.

— А меня — Уэнделл.

— Сестра подарила мне фотоаппарат на день рождения, — говорит она, приподнимая стакан с «Томом Коллинзом», в то время как настроенный на спортивный канал телевизор над водочной секцией бара передает репортаж о сегодняшних бейсбольных играх команд главной лиги. — Лесли сказала, что с ним легко обращаться. — Черные глаза блеснули. — Легко? Я даже не могу зарядить пленку!

— Я покажу вам, как это делается.

— Покажете? Вы просто фотоангел. — Она протягивает листок с инструкциями на французском, немецком и испанском языках. — Здесь все, кроме легкости обращения.

Уэнделл может зарядить фотоаппарат с закрытыми глазами так же легко, как морской пехотинец с завязанными глазами собирает винтовку. Аппарат жужжит, и все в «Никоне» встает на свои места.

— Бармен, выпивку для моего фотоангела, — говорит женщина Алану с милым южноамериканским акцентом.

— Не стоит. — Уэнделл доволен похвалой.

По сути дела, она так мила, что Уэнделл решает поразмыслить о Халле позднее. Если откровенно, ему нужна передышка. Он позволяет себе выпить еще. Марсии дома нет, и ничего лучшего на примете не имеется. Он не прочь развлечься. Здесь нет ничего похожего на женский интерес подпоить парня.

— Держу пари, вы профессиональный фотограф, — говорит Габриэль. — Именно это и делаете днем, верно? А что снимаете? Моду? Спорт?

— Это просто хобби.

— Сестра видела телешоу о фотографе, который снимает палочки от фруктового эскимо. Представляете? А какие фотографии вы делали сегодня? Надеюсь, это не палочки? — Она смеется.

— Я был в Центральном парке.

— Должно быть, сделали тьму-тьмущую снимков. День был такой замечательный. А проявлять пленку будете сами? Лесли сказала, что я балдею от всего такого, и она права.

— Я устроил темную комнату в квартире. Научиться проявлять пленку совсем не трудно.

— Темная комната. Звучит ужасно. Комната темная. От этих слов несет холодом.

— Она скорее напоминает чулан.

Габриэль спрашивает, будет ли Уэнделл сегодня проявлять пленку, и он видит, что перед ним появился еще один портер и еще один «Том Коллинз» перед Габриэль. Алан за стойкой бара делает ему знаки, как мужчина мужчине: «Это за мой счет, мистер Най. Вы мужчина что надо. Не теряйтесь».

Обычно он и в классе вел себя неважно, думает Уэнделл.

Однако верно — больше всего придает сил мужчине интерес к нему красивой женщины. Лишите парня работы, самоуважения, квартиры, семьи, а он будет продолжать верить, что Мисс Невада влюблена в него, потому что ему этого хочется с пятнадцати лет. С Габриэль легко говорить — она интересуется фотографией, упивается эрудированными ответами Уэнделла. Хочет знать, насколько сложно пользоваться реактивами. И новый вопрос:

— А вам когда-нибудь удавалось в своем хобби соприкоснуться с жизнью общества?

— В этом разбирается жена. Сейчас она вместе с сыном проводит уик-энд в Вашингтоне, — говорит Уэнделл. — Наверное, сегодня буду проявлять какую-нибудь давнишнюю пленку.

Глаза у Габриэль блестят, в руках она крутит стакан. Он смотрит на ее длинные ногти, и у него возникает ощущение, что она поглаживает тыльную сторону его запястья.

— Уэнделл, я понимаю, это будет звучать смешно, потому что я вовсе не собираюсь подцепить тебя…

— Я знаю.

— Но Лесли все время твердит, что техника идет вперед.

— Вы можете оказаться очень творческой в темном месте.

Габриэль открыто и дружелюбно хохочет.

— Что ж, если вы не против, покажите, где проявляете пленки. — Она краснеет и добавляет. — Я лучше понимаю, когда вижу сама.

— Хотите пойти ко мне домой?

— Если это вас не затруднит, Уэнделл. И если у вас нет других планов.

Теперь Уэнделл стоит пошатываясь, но в голове ясно. Он говорит с ней, довольный общением, но отрицательно качая головой.

— Когда мне было семнадцать, я бы убил за подобное приглашение от такой хорошенькой девушки.

«Я люблю жену. Прости».

— О нет, я не это имела в виду, — говорит Габриэль. Но конечно же, она подразумевала это, так как делается явной ее неловкость. Внезапно секс-бомба исчезла в неуклюжей молодой женщине. — Уэнделл, я все понимаю. И спасибо за урок. Вы хороший учитель.

Алан ошарашенно смотрит, как Най платит по счету, встает и оставляет явно заинтригованную королеву красоты в одиночестве.

Алан машет на прощание:

— Приходите в любое время, мистер Най!

— Как получается, что хороших парней всегда разбирают? — спрашивает Габриэль Алана, когда дверь бара закрывается.

— А я призрак, что ли?

Но Габриэль уже слезает с табурета и вынимает сотовый — теперь, когда Уэнделл ушел, она не так уж и расстроена. Она хватает фотокамеру, словно ей и дела мало, если эта дурацкая штука разобьется.

Алан слышит ее голос — она с кем-то разговаривает, широко шагая к двери, и сейчас он совсем другой: отстраненный, холодный, усталый.

— Он идет, — говорит она кому-то в трубку. Алану кажется, что он слышит, как она добавляет: — Он один.


Теперь Уэнделл чувствует себя немного лучше, несмотря на то что, подойдя к дому, видит: замок в двери вестибюля опять сломан. Лампы в коридоре нужно заменить, но он давно перестал сходить с ума по этому поводу. Пожив в этом доме, понимаешь, что нет смысла переживать за порядок. Возле своей двери, роясь в поисках ключа, Уэнделл слышит, как гремит телевизор у соседки, миссис Мур. Наверное, она опять куда-то засунула свои наушники.

«Эти ожерелья выполнены украинскими ювелирами — количество ограниченно!», — кричит диктор рекламного канала.

Хмыкая, Уэнделл входит в квартиру — пиво и разговор с Габриэль притупили его настороженность, оставшуюся от встречи в Центральном парке, свидетелем которой он был.

«Вероятно, конверт мне привиделся», — думает он, запирая дверь на замок.

У него возникает ощущение опасности, и после того как он понимает, что что-то не так, ощущение переходит в уверенность. Уэнделл хмурится, чувствуя запах корицы, которого утром не было, и поражается, взглянув налево, через проем в виде арки, на кухню. Одна из фаянсовых баночек Марсии валяется на полу, и ее содержимое — коричневые гранулы — рассыпано.

Уэнделл еще не понимает. Он злится, подумав совсем не то.

«Если у нас завелись крысы и этот дешевый ублюдок хозяин перестал вызывать санэпидслужбу, я позвоню в департамент здравоохранения».

Но, сделав пару шагов вперед, он видит, что в квартире полный кавардак. В неярком свете, просачивающемся сквозь ситцевые занавески Марсии, Уэнделл видит разбросанные в гостиной подушки, выдвинутые ящики, валяющиеся или косо стоящие на полках книги.

«Быстро уходи».

Уэнделл хватается за ручку двери, но в этот момент кто-то наносит ему два быстрых удара по почкам, он сгибается от боли и кричит, затем очередной удар вбивает его наискось в гостиную. Он даже еще не видит, кто его бьет, и по инерции спотыкается о подушку. Обмякшее плечо врезается в книжные полки. Падая вниз головой, Уэнделл старается увернуться, отодвинуться, прикрыться.

Когда он падает на ковер, воздух выходит из легких. Лежа, Уэнделл мельком, на крошечную долю секунды, замечает, что в его сторону летит кулак в черной перчатке с длинной золотой полоской на костяшках и врезается слева в челюсть.

Раздается пронзительный ужасающий крик на высокой ноте, но он резко обрывается, когда человек в маске из лыжной шапочки бьет его в живот. Даже во время драк в школьном дворе, когда он был мальчишкой, ему никогда не было так больно.

Когда следующий удар достигает цели, он слышит в груди звук, напоминающий треск дерева или льда. Кожа словно съеживается и западает внутрь.

Отец был бойцом и мог контролировать боль. Знал, как драться ногами, знал, с какой стороны нападать и как вести бой, но ни за что не хотел, чтобы Уэнделл научился деталям столкновений и умел больше, чем необходимо для защиты в уличной драке. И Уэнделлу видятся школьные шумные стычки, где молотили кулаками и выкрикивали проклятия. А сейчас над ним стоит воплощение ярости, которое молча бьет и сопит как конь.

Затем обработка кулаками прекращается, но кажется, что мучительная боль мощным током расходится по нервным узлам. Она пронзает все тело — от челюсти до грудной клетки, от черепа до пяток, — огнем прожигая сверху донизу позвоночник.

— Хорошо разогрелся, командир? — спрашивает кто-то, возвышаясь над ним.

Слова пусты — в них нет ни малейшего раздражения.

— Может, еще добавить? — снова спрашивает мужчина.

Этого не может быть, но Уэнделла тащат по скомканному ковру, и тот же человек советует:

— Выплюнь зубы, не то задохнешься. Ведь ты же не хочешь их проглотить. Носом дышать можешь, командир? Тогда давай попробуй.

«Он приковывает меня к трубе батареи в спальне».

В промежности мокро и горячо. Пахнет мочой.

В зеркале напротив Уэнделл видит избитого в кровь незнакомца и понимает, что это он сам — рубашка на животе задрана, на запястье, прикованном к трубе, закатан рукав. Нет ботинка, носок болтается. Изувеченное лицо в зеркале — не лицо того, кем был Уэнделл еще десять коротких минут назад. Оно превратилось в кусок мяса.

Теперь Уэнделл видит не только маску противника. Стоящий рядом на коленях человек одет в синюю ветровку, джинсы и кроссовки.

— Я сказал: подыши носом, командир. — Мужчина затыкает Уэнделлу рот — грязными носками или майкой.

«Боже, как больно!»

— Я знаю, так неудобно внимательно слушать. Выну на пару минут кляп, и когда это сделаю — никакого шума, идет? Кивни, если дошло.

Кивок.

— Знаешь, кто я?

Голова мотается — нет.

— Это тебе первый урок. А вот как обстоят твои гребаные дела. Я знаю, кто ты. Знаю, где Марсия. Знаю расписание уроков твоего парня и делаю тебе, понимаешь, одолжение. Я их пока не трогаю.

Судя по деловому тону, этот человек может оказаться юристом, связанным с Управлением образования.

— Я сказал «пока». Решать тебе.

Уэнделл мычит, умоляя мужчину оставить семью в покое.

— Покажу одну вещь, а затем поговорим.

Противник встает и потягивается, от него исходит сжатая бойцовая сила, присущая маленьким вспыльчивым людям.

Поднимает бейсбольную биту Бена. Откуда она здесь?

— В детские годы я обычно был питчером, командир.

«О Господи — нет, нет!»

— Когда выну кляп, будешь говорить. Ответишь сразу и скажешь правду.

Наконец Уэнделл через силу втягивает воздух, но даже глоток кислорода причиняет теперь боль.

— Где пленка?

— Я не делал никаких снимков в…

Бандит возвращает кляп на место так стремительно, что Уэнделл не успевает закончить ответ. Бита наносит удар по левой ноге, и крик Уэнделла, кажется, продолжается вечно, разрывая барабанные перепонки и разбивая стекла, и все же на каком-то уровне сознания Уэнделл понимает, что этот крик слышат только они двое.

«Я вот-вот умру».

— Давай попробуем снова. Пленка.

— В кассете.

— Хорошо. Это вся пленка?

— Да.

— Вместе со вчерашними снимками?

— Если вы говорите о снимках в Управлении…

На этот раз бита ударяет в правую ногу ниже колена. Никогда в жизни Уэнделл не испытывал такой сильной боли.

Он начинает умирать — от боли, от шока. Затем в ноздрях появляется неприятный запах, а до слуха доносится голос:

— Открой свои зелененькие глазки.

Уэнделл смотрит на нелепую черно-синюю фигуру Хэллоуина. Слышит, как трещит в груди.

— Где остальная пленка?

«Слава Господу, Марсия с Беном уехали и я не привел сюда эту девицу Габриэль!»

— В… сумке.

Палач совсем ненадолго оставляет Уэнделла, затем возвращается, держа открытый «Никон» и выпуская из него тонкую ленту отснятой пленки, которая падает на пол как конфетти.

— Если бы ты просто трепался с моей подружкой в баре, Уэнделл, — если бы просто выпендривался перед ней, как любой другой парень, — мне бы не пришлось этого делать. Вини самого себя.

Уэнделл рыдает.

Он не плакал так с тех пор, как умер отец, — а прошло уже немало лет. Это не просто боль, а капитуляция, проигрыш. В зеркале противник вытирает лицо Уэнделла, но это не сострадание. Он понимает, что крах означает сотрудничество, а капитуляция равнозначна надежде. Кроме того, из-за крови невозможно понять выражение лица Уэнделла, не так ли?

— Вот, выпей воды. Правда, губа немного поболит.

Губа болит намного больше, а вопросы становятся быстрее. Почему он следил за Халлом? Зачем находился на собрании в управлении? Зачем принес камеру, если он учитель?

— Это было задание для моих учеников, — шепчет Уэнделл, а на губах вкус соплей и крови.

Лицо разбито. Мышцы порваны, и в некоторых местах чувствительность потеряна, но в других боль бесконечна. Теперь Уэнделл закрывает глаза, утонув в боли, и тогда мужчина уходит, но возвращается, потому что даже внутри от этого не убежишь. Уэнделл осознает, что бандит теперь стоит у окна и смотрит на улицу.

— Черт побери! — шипит он, словно только у него проблемы, а Уэнделл слышит как хлопает дверца машины в параллельном мире, где сияет солнце, дети катаются на самокатах, а мужчины не прикованы к батареям.

Взбешенный противник бросается назад к Уэнделлу. Он сжимает пропитанный слюной кляп.

— Ни одного чертова слова от тебя, ни звука.

Голос испуганный.

Уэнделл слышит торопливые шаги на крыльце. Затем они уже внутри здания.

«Не понимаю».

Но поскольку вошедшие бегут вверх по лестнице, сердце Уэнделла понимает и ускоряет свой ритм. В руке человека в маске возник пистолет с длинным тонким стволом и глушителем.

— Полиция, — шепчет он.

Уэнделл воссылает молитвы, умоляя любую силу, что выше — Бога, удачу, — все, что может ответить благоприятно. Да, да, пусть будет полиция.

И затем понимает, что полуглухая миссис Мур, должно быть, слышала шум. Этот незнакомец, вероятно, не мог знать про полупьяного индонезийца-нелегала, который ремонтировал трубы на их этаже в апреле, заменил их, но так и не восстановил полностью стену между квартирами: просто заштукатурил ее, тонкую, как бумага.

Молитва Уэнделла состоит из единственного слова, которое он твердит: «Полицияполицияполицияполиция».

В здании сейчас тихо, и только когда Уэнделл пытается шевельнуть ногами, слышно, как трещат кости. Он представляет себе полицейских, стоящих у двери его квартиры.

Удары прекратились. Но напавший испуган. Миссис Мур, должно быть, что-то слышала — конечно, что-то слышала, — потому что порой ночами, когда они с Марсией лежали в постели, слышно, как их соседка, записывая в дневник рецепты, читает их вслух: «Щепотка мускатного ореха…»

Уэнделл с Марсией настолько чувствуют присутствие соседки, что, занимаясь любовью, часто сдерживают крики наслаждения или хохочут. Марсия утверждает, что Эстель Мур сидит как пришпиленная за стеной и, притворяясь, что плохо слышит, впитывает звуки любви.

Уэнделл слышит, как теперь стучат в холле.

Но стучат не в его дверь, а к миссис Мур.

Потом следует длительное молчание.

Уэнделл слышит голоса со стороны стены миссис Мур.

Она говорит слабо, но внятно:

— Конечно, понимаю, вам нужно проверить мою квартиру, офицер.

Проклятая стена так плохо заделана, что иногда ночью серебристый луч света пробивается из квартиры миссис Мур. Стена очень тонкая, и миссис Мур передвинула телевизор так, чтобы он не мешал Наям, когда те ложатся спать.

Еще один голос, офицера, теперь это шутки:

— Миссис Мур, мы хотим удостовериться, что большая сильная дама вроде вас не бьет какого-нибудь беднягу в задней комнате.

И все смеются: «Ха-ха-ха-ха!»

«Это не в ее квартире! Загляните в мою!»

— По-моему, телевизор работал на всю катушку, — говорит Эстель Мур, и Уэнделл крепче зажмуривает глаза, понимая, что полицию вызывал кто угодно из этого квартала, но не эта соседка. Когда включен этот чертов телевизор, ей никогда ничего не слышно.

«Я здесь, здесь!»

Полицейский говорит:

— Нет проблем, — а миссис Мур настойчиво твердит:

— Принесу вам, ребята, домашнего штруделя. Простите, что вам пришлось сюда приехать впустую, офицер Воорт.

«Нетнетнетнетнет!»

— Я бы скорее нашел «ничего», чем «что-то», — заверяет полицейский по имени Воорт. А мужчина постарше почтительно говорит:

— Дама, я всякий раз возвращаюсь ни с чем.

Разве они не проверяют адрес, прежде чем войти?

Да нет, не проверяют, потому что теперь полицейские треплются в ожидании штруделя. Должно быть, миссис Мур отправилась на кухню.

Уэнделл чувствует прижатый ко лбу глушитель, а ужасный смех за стеной продолжается.

— Едешь с кузенами на стадион Ши, Воорт?

— Да, как и каждый год в свой день рождения.

— Думаешь, «Метсы» сделают «Эйгьюлэр»?

— «Манхэйм» не умеет отбивать мяч. Да еще, если в первый раз публика освищет их, они начнут злиться. В высшей лиге им делать нечего.

«Этого не может быть».

— Два пива… две сосиски с кетчупом и перцем.

Чужак облегченно вздыхает.

— Конрад, может быть, нам следует проверить другие квартиры?

Но Воорт не будет этого делать — он хочет успеть на бейсбол. И говорит:

— Целыми неделями идут ложные вызовы.

И вот возвращается миссис Мур, обращаясь к посетителям тоном миловидной пожилой дамы — это заменяет ей флирт:

— Зиплок для вас и для вас, офицер. Только не съедайте весь сразу, иначе будет плохо с желудком.

Спустя некоторое время из квартиры соседки уже не слышны звуки. Человек в маске отходит от окна, и его походка становится легче. Под маской, знает Уэнделл, он улыбается.

— Если расскажешь кому-нибудь о случившемся, — говорит мужчина, подбирая фото Марсии с Беном и пряча в карман, — я вернусь. Покажись врачу. Ты действительно ничего не знаешь, жалкий слюнтяй.

Он идет в ванную и вскоре выходит оттуда в чистых джинсах и желтой ветровке; в руках — пластиковая сумка, которая, видимо, набита грязной одеждой. А вот фотография задерживается в памяти Уэнделла. Кажется, она была снята миллион лет назад. Этот пляжный снимок сделан на Лонг-Айленде. Там шерстяное одеяло и ведерко с бутылками холодного чая. Там игра в мяч на пляже и диск Фрисби. Марсия улыбается Бену.

Полицейский ушел, уехал на свой бейсбол, и с уходом Воорта живой Уэнделл — вернее, та часть его, которая не болит, — умирает. Последний удар был нанесен полицейским. Существующее зло всегда ниспосылалось, но до сегодняшнего дня Уэнделл думал, что люди заинтересованы в борьбе с ним.

«Я должен бросить Марсию и Бена; нельзя им ничего рассказывать, нельзя рисковать — иначе этот человек решит, что я проболтался».

Когда незнакомец снимает с Уэнделла наручники, тот шепчет:

— Я был учителем.

И все-таки с самим собой он говорить может.

Так отныне и будет.


Содержание:
 0  Мертвый среди живых Dead for Life : Итан Блэк  1  Глава 2 : Итан Блэк
 2  Глава 3 : Итан Блэк  3  Глава 4 : Итан Блэк
 4  Глава 5 : Итан Блэк  5  Глава 6 : Итан Блэк
 6  Глава 7 : Итан Блэк  7  Глава 8 : Итан Блэк
 8  Глава 9 : Итан Блэк  9  Глава 10 : Итан Блэк
 10  вы читаете: Глава 11 : Итан Блэк  11  Глава 12 : Итан Блэк
 12  Глава 13 : Итан Блэк  13  Глава 14 : Итан Блэк
 14  Глава 15 : Итан Блэк  15  Глава 16 : Итан Блэк
 16  Глава 17 : Итан Блэк  17  Глава 18 : Итан Блэк
 18  Глава 19 : Итан Блэк  19  Глава 20 : Итан Блэк



 




sitemap