Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 3 : Майкл Бонд

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25

вы читаете книгу




Глава 3

Ноги отяжелели от налипшей грязи. Он продолжал бежать в бесконечной расплывчатой тени, падающей от заброшенного дома. Леопард бесшумно настигал его. Ворвавшись во двор первой хижины, он отчаянно забарабанил в дверь. Собака на цепи, скуля, подбежала к нему.

– Хоу! – послышался сонный мужской голос.

– Откройте! Леопард!

– Кто там?

– Помогите! Леопард!

Сквозь щели в двери мелькнул свет. Собака визгливо зарычала.

– Это леопард, – раздался женский шепот. – Не открывай!

– Да нет же! – завопил Коэн. – Я убегаю от него.

– Уходи, Демон-Леопард, прочь! – крикнул мужчина. – Ты не проведешь меня, Демон-Леопард!

– Спасите! Бутти!

– Это не бутти! Бутти на дороге к Покхару.

Коэн оглянулся. Жалобно скуля, собака терлась об его колени. Он машинально почесал ей за ухом и снова забарабанил.

– Откройте, леопард!

– Бутти чайна! – взвизгнул мужчина. – Покхарако батома ча.

Собака зарычала, шагнув в темноту, потом, вернувшись, поскреблась в дверь, лизнула ему руку и завыла, тогда он побежал в гору мимо других хижин, из-под дверей и сквозь решетчатые окна которых пробивался свет и доносился детский, похожий на ласточкин, щебет. За ним молнией в темноте мелькнул леопард – он резко повернулся, чтобы встретить его. Взвизгнула собака, яростно зарычал леопард, звякнула цепь, послышался сдавленный звук булькаюшей крови в собачьей глотке. Восточная часть тропы от развилки уходила в сторону Покхары. Он стал барабанить в дверь последней хижины.

– Хоу?

– Бутта ча?

– Бутта ча. – Дверь открылась. В желтом свете лампы показалось небритое лицо хозяина бутти, его грязный помятый шлем. – Хорошо, что ты один, сагиб. У меня сегодня полным-полно. – Он махнул рукой, показывая на полуголых носильщиков, сидящих на корточках в тускло освещенной комнате вокруг лампы с рисовым маслом. – Но не могу же я оставить тебя на съедение леопарду.

Захлопнув дверь, Коэн, тяжело дыша, прислонился к ней.

– В деревне меня назвали Демоном-Леопардом.

Хозяин внимательно посмотрел на него своими черными глазами.

– Кали может принимать человеческое обличье. Они испугались, что она – это ты.

Все еще не в силах отдышаться. Коэн устало опустился на пол.

– Лучше змея, чем леопард.

– Так говорится в пословице. – Хозяин бутти запер дверь на засов. – Неизвестно, что страшнее.

* * *

Скрестив ноги, он сел среди носильщиков в горьковато-сладком от тлеющего дерева и ганджи дыме. Их разговор стих из-за присутствия незнакомца. Хозяин бутти перевязал ему рану; миска с дхал бхатом, рисом и чечевицей стояла нетронутой у него на коленях. Тесная задымленная комната, истощенные и кисловато пахнущие носильщики, поблескивающие угли и дрожащий огонек лампы, грубые зерна из миски в его руке казались чем-то, не имеющим значения, чем-то нематериальным. Как человек в ожидании казни, он был далек как от реальности, так и от снов. «Мертв – и не понимаю». Остекленевшим взглядом он смотрел на носильщиков, они – на него.

Один за другим носильщики, заворачиваясь в мешковину, укладывались спать на жестком земляном полу. В комнате стихло, слышалось только их дыхание. Бесшумно от краев к центру очага гасли угли, пока в середине не остались два желтых глаза.

Обхватив колени руками, он стиснул их, чтобы остановить дрожь, до крови сжал зубами запястье. "Алекс мертв. И что бы я ни делал в бесконечной Вселенной времени, ничто не сможет оживить его. И Гоутин. Стил убил их. Стил и его бомба. Может, и Пола нет.

Я никогда не сдавался. Разве нет? Разве я когда-нибудь сдавался без боя? Как было просто в футболе, когда мы проигрывали, или с командами, заносившими меня в черный список из-за Вьетнама за то, что я сделал. Горы, на которые я не взошел. Но что сделал я, когда умерла Сильвия и мои старики? Сдался, удрал в Непал. Отказался от любви. Ушел от борьбы.

Война лишь символизирует нашу смерть. Только тот, чья душа мертва, может хотеть убивать, может лишить жизни другого.

Тогда и моя душа мертва. Потому что теперь я буду убивать. Крещенный смертью Алекса, я покончу со всеми убийцами. Сначала со Стилом, затем с теми, кто послал его, потом с теми, кто послал бомбу. С теми, кто сделал на заводе винтовку, убившую Алекса. Кали, Мать смерти, Дочь смерти – я клянусь тебе, что сделаю это. Демон-Леопард, помоги мне, за это я отдам тебе себя навсегда.

Я стану таким же, как они. Я буду убивать их. За тебя, Алекс. За тебя и два миллиона во Вьетнаме, за сестер и братьев в Бухенвальде и Дахау, за костры в Испании, за каждую жертву с начала отсчета времени".

* * *

Он отпер дверь и шагнул в причудливые тени, падающие от рододендронов. Деревня купалась в сером безмолвии под полуночным серпом луны. Серебристой проволокой тропа, петляя, уходила на северо-восток, поднимаясь в близлежащие горы, – дорога в Татопани. За этими горами поднимались более высокие и темные вершины, над которыми вспенивались облака. А над облаками возвышалась черная ледяная стена Гималаев, от нее в отдалении от всего мира устремлялись ввысь сверкающие пики, словно зубы, разрывающие черное пространство и стирающие звезды.

Величественный белый шпиль Мача Пукчаре воспевал надежду своей несравненной красотой, чистотой и ликованием, которые сейчас только раздражали его. Он внимательно смотрел на тропу в Татопани – на ней никого не было: ни пеших, ни наездников. «Нужно идти сейчас». Эта мысль вызвала у него острое чувство усталости, распространившейся дрожью по всему телу – от бедер вверх по спине к плечам. «Немного посплю и пойду».

Он вернулся в душную хижину, наполненную запахом кэрри, джута, ганджи и пота, и стал осторожно пробираться между спящими, стараясь не наступить ни на кого и никого не задеть.

– Ката тими джанчау? – шепотом спросил хозяин из угла рядом с зарешеченным окном. – Куда ты?

– Писаб гарна пардаичу, – отозвался Коэн.

– Лучше потерпеть, когда леопард охотится.

– Леопард вечером поужинал собакой. До завтра он сыт.

– Если он наполнил свое брюхо...

– Наверняка. Кто не предпочтет собаку человеку? Коэн расправил мешковину и устроился в углублении на полу. Что-то стукнуло его по коленке, он приподнял мешковину. В него уперлась чья-то желтая мозолистая нога. Он оттолкнул ее своей.

Положив руки за голову, Коэн смотрел вверх на темный узор соломы и слушал размеренное дыхание носильщиков. «Надо было остаться с Полом. Пробираться через Торунгце тяжелее. Может, его уже и нет в живых». Он стиснул виски ладонями, стараясь избавиться от этой мысли, но она не уходила, и, как в кино, он вновь и вновь видел Алекса, падающего под градом пуль. Он сел, нагнувшись вперед, положил голову на колени, пытаясь подавить слова. «Надо было остаться с Полом. Может быть, Алекс ошибся. Может, это была не бомба, а какое-нибудь устройство, насос или еще что-нибудь?»

Он усмехнулся своей мысли принять желаемое за действительное. Как бы там ни было, эта штука оказалась достаточно серьезной, чтобы из-за нее убивать. Убить Алекса. Он сжался от представшей перед ним картины: пули, насквозь пробивающие грудь Алекса, его легкие, ребра.

«Кому вздумалось отправить бомбу в Тибет? Кто посылал оружие? ЦРУ? Во время гражданской войны в Китае оно принимало участие в подготовке Тибета как пристанища для частей национальной армии. А националисты под предводительством Чан Кайши ушли на Тайвань. Но для того, чтобы защитить себя с фланга, китайцы, несмотря на яростное сопротивление плохо вооруженной оппозиции, захватили Тибет в 1950-м. ЦРУ вскоре вновь оказалось при деле, вооружая тибетских партизан в их войне против китайских захватчиков. Но могло ли оно, стало бы оно посылать эту бомбу? Зачем? Циничное поощрение одной формы экспорта жестокости меркнет перед другой, еще более изощренной. Кто и где должен был собрать бомбу?» Он не находил ответов на эти вопросы и вертелся с боку на бок на жесткой земле, как бы пытаясь найти объяснение.

Прежде чем луна успела опуститься за западные горы, он вновь был на ногах. Рядом с дверью в блюдце с рисовым маслом слабо мерцал обрывок горящего веревочного фитиля. Перед ним, скрестив ноги, с бороздой, оставленной на лбу повязкой, сидел неприкасаемый.

– Что рано поднялся, отец? – шепотом спросил Коэн. Свернув мешковину, он достал из ботинка очки и протер их рубашкой.

– До жары ноша легче.

Неприкасаемый потушил фитиль и засунул его в лохмотья, болтающиеся на поясе.

– А это зачем?

– Огонь.

Неприкасаемый встал – его колени были костлявы, икры не толще запястий, кроме набедренной повязки на нем ничего не было.

– Когда я иду, я вижу его третьим глазом, – ответил он, указав на лоб.

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь. Но мог бы. Зажги маленький огонек и сядь перед ним. Глядя на него, ни о чем не думай. Пусть себе горит, как придется. Потом, когда захочешь, он всегда будет перед тобой. Здесь. – Он опять дотронулся до бровей.

– Ну и что в этом хорошего?

– Даже такие, как ты, кому сопутствует удача, слепы на оба глаза. Только третьим глазом мы способны видеть непреходящий мир.

Внутренняя боль пронзила Коэна.

– Не говори, отец, что я удачлив. Старик внимательно посмотрел в полумраке на лицо незнакомца.

– Удачливость – большая помеха мудрости. Открыв дверь, он выволок на дорогу коромысло с наполненными керосином бидонами, присел на корточки, поправил повязку над бровями, наклонился вперед и, скосолапив ноги, встал – коромысло заскрипело.

– Когда я был молодым, мне казалось, что я понимаю этот мир, но на самом деле это было не так. Теперь я стар и вижу, что не понимаю и что это не имеет значения. Это ли не мудрость?

Поднялся хозяин бутти. Кашляя и сплевывая, он поджарил Коэну дуйта фул, два яйца в масле яка, в то время как носильщики, потирая свои тонкие паучьи руки, стояли перед тускло горящей печкой, ожидая своей очереди разогреть рис на завтрак.

Небо на востоке зарделось, когда он, заплатив хозяину бутти пять рупий, спросил дорогу к Татопани и Кали Гандаки. Хозяин показал на линию, проходящую, словно проволока, на фоне обожженных, обветренных гор.

Отойдя на почтительное расстояние и скрывшись с глаз, Коэн тут же свернул с этой тропы на дорогу, петляющую между засаженными рисом полями, а ниже, за деревней, перешел на тропу, ведущую в Покхару. С вершины холма он посмотрел назад сквозь поднимающуюся дымку утреннего света, но лошадей не увидел и не заметил никакого движения.

К полудню он прошел уже миль тридцать, но не чувствовал усталости. На тропе было много босоногих носильщиков, шедших, согнувшись, с повязками на голове, и женщин в красных сари, откровенно разглядывавших его. Остановившись возле маленького придорожного храма, он стал жадно пить воду из источника в виде оскалившегося в улыбке каменного идола; безносый прокаженный безучастно наблюдал за ним из слившихся теней деревьев.

В долине за храмом, где вокруг поблескивавшей воды сгрудилось семь хижин, на него с лаем набросились собаки; дальше показался человек, шедший за плугом по крошечному рисовому полю. Тропинка змеей убегала из долины к усыпанным булыжниками и поросшим кустарником горам.

Забравшись на вершину горы, Коэн оглянулся. Как раз в этот момент на западной окраине долины появился какой-то всадник. Не слезая с лошади, он наклонился вперед и о чем-то разговаривал с прокаженным у храма. Коэн нырнул в колючий терновник, отполз футов на пятьдесят от тропы и, лежа спиной на земле, подлез под раскидистый куст. Собаки залаяли, когда всадник добрался до хижин. Вскоре цоканье подков по камням заглушило воробьиный щебет и возню в кустах. Протяжно и одиноко заревел буйвол. «Твик-твик» – отозвалась прятавшаяся в зарослях птица.

Вдруг полоска солнечного света скользнула по ветке над его лицом. Он попытался посмотреть вверх и осторожно повернул голову. Луч скользнул по ветке к нему, переливчато-зеленый, он был длиной с локоть и с граненой головкой. Желтый с черной щелью зрачка глаз моргнул – прозрачная пленка, на мгновение опустившись, исчезла. Змея. Она покачивалась над его лбом, петлей обвившись вокруг ветки, мелькая своим раздвоенным язычком.

Он затаил дыхание. Сухой кустарник сковал его грудь и ноги. Словно припухший, рот змеи был очерчен белыми округлыми губами, окаймленными блестящими чешуйками. Желтый, как топаз, глаз с черной полоской зрачка моргнул. Ее голова опускалась.

От пота резало глаза. Он боролся с желанием моргнуть. Было видно, как на змеиной шее бьется пульс. Послышалось ржание лошади. Раздался хруст щебня под ногами спешившегося всадника. Холодное тело змеи скользнуло по его лбу. Он вздрогнул от неожиданной боли над глазами.

До смерти только два шага. Не двигаться, чтобы замедлить кровообращение. Он куда-то летел по наполненному светом тоннелю. «Передо мной бородатое изможденное лицо, глаза, вбирающие всего меня. Я не чувствую страха. Я люблю Тебя, и мое сердце в Согласии с Тобой. Быть может, я был далек от Тебя, но я никогда не переставал любить Тебя». Повсюду вокруг и внутри него плескалось теплое спокойное море. Мысли уходили.

Тихое щебетание продолжалось у него над ухом, словно плач ребенка, доносившийся откуда-то издалека, сквозь звуки сломанной музыкальной шкатулки. Звуки, приближаясь, становились отчетливее:

Стремлюсь к тебе

И не могу сдержаться,

И все, что я хочу, -

С тобою оставаться.

Удивительное ощущение умирания овладело им. Он был в теплой зимней квартире в Париже, звучала музыка, рядом сидела женщина. Сильвия. Это сон. Она грустно покачала головой.

– Удачливость, – беззвучно произнесла она, – препятствует мудрости.

Он открыл глаза.

Сквозь яркие листья виднелось синее кобальтовое небо. Кружась, с ветки спускался золотистый паучок. Музыка, удаляясь, стихала. Он осторожно дотронулся рукой до того места над глазом, где все еще чувствовалась боль. На пальцах осталась кровь, смешанная с потом. Щебет умолк.

Маленькая желтая птичка, подрагивая, лежала на спинке, алые перышки ее крыльев веером раскинулись на пожухлой листве.

Двухшаговая змея лежала на ее крыле и, двигаясь грациозными волнами над тельцем птички, напоминала мужчину на женщине во время любви. Коэн потер царапину на лбу, оставленную лапкой смертельно испуганной птички. Осторожно выбравшись из-под куста, он приподнялся и глянул в просвет между листьями. Всадником оказался крепко сложенный молодой неварец. Он ехал, прижимая к высокому седлу черный пластмассовый магнитофон. Вздрогнув, Коэн повернулся к змее.

Она широко разинула пасть над головой птички. Он выдернул камень из земли. Подняв его, он вспомнил мгновения своей только что пережитой смерти. Вернулось чувство единения, а с ним – и чувство благоговения перед жизнью. На рукаве он заметил желтое перышко, клинышком сходящееся к основанию. Положив его в карман, он отшвырнул камень.

Он осторожно пробрался сквозь кусты к тропе, внимательно осматривая каждую ветку, опасаясь змей. На обочине тропы он опустился на колени попить из тонкого ручейка. Над его отражением, загорелым и небритым, две бабочки, соединившись, спиралью взлетели в небо.

За следующей долиной тропа поворачивала на юго-запад, вверх к горному кряжу, а затем спускалась и уходила в пурпурно-тенистый лес, наполненный птичьими песнями и обезьяньим визгом. Путников стало меньше, и на спуске он выиграл время, остановившись лишь раз, чтобы напиться.

К наступлению сумерек он добрался до конца леса, где перед ним открылась долина с пасущимися на ней по колено в траве лошадьми, их хвосты казались красными в лучах заходящего солнца. Каменные домики окаймляли мощеный двор, перерезанный ручьем, журчание которого сливалось со звоном колокольчиков на лошадях и стихающим шепотом ветра в рододендронах.

Сгорбленная женщина в черном сари наблюдала за ним из сада.

– Намаете, бабушка, – обратился он к ней, – это дорога в Покхару?

– Хоу.

– Сколько дней идти?

Она подняла три скрюченных пальца, в другой руке у нее была дощечка, которой она направляла поток воды в сад.

– Если не будет обвалов, – уголки ее рта были сжаты морщинами. – Становится темно. Ты можешь переночевать в доме моего брата.

– Мне надо идти в Покхару сегодня ночью.

– Это невозможно. Не меньше трех дней. Повернувшись, Коэн посмотрел на поля.

– Очень хорошие лошади.

– Моего брата.

– Мне нужна такая лошадь, чтобы ехать в Покхару.

– Эти лошади не спускаются с гор. – Она положила дощечку на место. Вода ушла в почву, обнажив блестящую гальку.

Приподняв подол сари, она перешла ручей и подвела его к двухэтажному каменному дому с открытым первым этажом, выходящим во двор. С балок свисали пучки травы и связки лука. В стороне, среди голых детей, поджав под себя ноги, сидел мужчина, держа в руке трубку без мундштука. Рядом, положив руку ему на колено, примостилась девочка с глазами-ониксами и кожей цвета красного дерева. Он поднялся и, опираясь на палку, вышел во двор.

– Ты направляешься в Покхару?

– Хоу.

– Река размывает тропу. – На месте одного глаза у него зияла полузакрытая впадина. – Утром я покажу тебе старый путь в Покхару.

– Мне нужно сегодня. Я бы хорошо заплатил за лошадь.

– Садись. Выпей чаю. – Пока хозяин говорил, дети разбежались. – Даже носильщики не ходят по этой тропе с тех пор, как Индия чинила ее.

– Почему?

– Два дня назад четверо упали в реку. Теперь их семьи будут голодать.

– У меня нет семьи.

Старик улыбнулся. Он зажег трубку и протянул ему.

– Как твое имя?

– Коэн. А твое?

– Хем, хотя оно мне надоело. Наверное, я назову себя как-нибудь по-другому.

Коэн медленно выдыхал дым, ощущая его вкус.

– Я бы изменил нечто большее, чем имя, Хем. Но сначала я бы хотел поговорить с тобой о лошадях.

– Они не продаются. – Он поворошил угли в костре прутом. – Утром мы поговорим о Покхаре. А сегодня моя дочь зарежет цыпленка для кэрри и ты сможешь переночевать в самой высокой части дома. – Он улыбнулся. – Там меньше клопов.

Коэн смотрел на темную воду ручейка, вкрадчиво скользящего через каменный двор. Его журчание напоминало звон множества крошечных колокольчиков. Сквозь переплетение листьев на веранде он взглянул на тропу, прорезающую занавес темноты на краю леса.

– Завтра в полдень мне нужно успеть на стальную птицу в Покхаре.

– Даже днем идти по тропе опасно. Ночью – невозможно.

– А старая дорога?

– Она длиннее, – Хем стряхнул пепел в огонь, – тебя кто-то ищет, Коэн?

– Почему ты спрашиваешь?

– Ты часто оглядываешься на тропу. Да и зачем идти в горы ночью?

Коэн встал и с удивлением уставился на фотографию на стене. – Откуда у тебя эта картинка?

– Он был молодым королем одной далекой страны. Много лет назад один человек, похожий на тебя, дал мне его изображение. Его знали даже здесь, в этих горах, потому что он был справедлив и любил всех детей Господа. Вскоре после этого его убили. За его смерть еще не отомстили. Может, ты слышал про него?

– Его звали Кеннеди; он руководил моей страной. После его смерти моя страна пережила долгую и страшную войну. Эта боль еще не утихла.

– Войны – наказание народов, так же как боль и болезни – наказание людей.

Хем махнул рукой девочке с глазами-ониксами, перейдя ручей, вышел на луг и посвистел. Ближняя лошадь подняла голову, во рту у нее был пучок травы. Коэн пошел за ним к каменному сараю, откуда Хем вынес два одеяла.

– Мне нельзя оставаться.

– Это для лошадей. Или ты хочешь ехать без одеяла?

– Ты тоже поедешь?

– Ты один не найдешь.

Лошади подошли, кивая головами. Сделав петли, Хем перекинул уздечки из сыромятной кожи через уши крапчато-серой и гнедой лошадей, закрепил одеяла кожаными подпругами. Он повел их к ручью, неподкованные копыта стучали по камням. Сквозь фырканье пьющих лошадей Коэну было слышно, как за хижинами смеялись дети; издалека ветер доносил звук мельницы.

– Кто-то еще живет в этой долине?

– Там, где река подходит к деревьям. – Хем протянул ему шерстяную накидку и шлем. – В темноте со скрытым лицом ты сойдешь за четри.

Они запили чаем наскоро приготовленный дхал бхат и поехали по затененной долине. Добравшись до ее противоположного конца, Хем направил серую вдоль оросительного канала. Слева маячили неясные очертания хижин, то здесь то там мелькал свет лампы.

В течение нескольких часов они спускались по каньону Моди Кхола и, наконец, перешли реку по галечной отмели. Камни на дне, перекатываясь, стукались друг о друга. Затем они повернули на восток и поехали вдоль рисовых полей, окруженных каналами с водой, где звезды, отражаясь, мелькали, как блесны, между стеблями молодого риса. Натянув поводья, Хем придержал лошадь и показал на едва виднеющуюся кучку хижин.

– Бутти первого дня пути.

Они поднимались, пробираясь сквозь кедры и заросли можжевельника, сквозь потрепанный ветром кустарник и выше, по скале, изборожденной обледенелыми трещинами. Ветер уносил их голоса, стегал по лицу, словно пытаясь содрать кожу, выдувал воздух из легких, приковывал окоченелые пальцы к задубевшим поводьям, примораживал губы лошадей к железным удилам. Словно в оцепенении возвышались над ними острозубые скалы, уходящие вверх, в терзаемую ветром темноту, где звезды ярко мерцали холодным светом над более высокими, черно-ребристыми вершинами. Тяжело дыша, дрожащие лошади по брюхо проваливались в покрытый коркой снег, срываемый ветром и уносимый на запад звенящими осколками; месяц, похожий на бритву, выползал из-за отточенных ветром восточных гребней.

На противоположном склоне тропа пролегала по замерзшему руслу ручья, переходящего в узкую стремительную речку, а затем в бурный поток; лошади, скользя, то и дело оступались. Коэн и Хем спешились, их ноги вскоре онемели в ледяной воде, одежда задубела. Коэн почувствовал руку Хема на плече и сквозь грохот воды едва расслышал, что тот кричал ему:

– Вот здесь Индия чинила дорогу.

Вскоре в каньоне посветлело. Падая каскадами с обрыва, ручей, искрясь, бесшумно разбивался о скалу далеко внизу. Они проследовали вдоль гребня на запад к старой тропе и оказались среди низкорослых сосен, растущих клином над темной долиной.

– Здесь начинается опасность. – Хем схватил Коэна за плечо и указал на причудливый, залитый лунным светом выступ на черной скале. – Тропинка там узкая, обрыв высокий. Внизу в долине леопарды, лошади пугаются их. Они их сейчас чувствуют.

Хем спустился первым, ведя свою лошадь на поводу. Выступ скоро сузился до ширины тела, лошади терлись боками о скалу. Он становился все уже и уже. Лошади шли нерешительно, упираясь и нервничая. Стукнувшись локтем о скалу, Коэн задел камень. Секунд через десять он услышал, как тот щелкнул где-то далеко внизу, затем еще раз.

Он сделал вдох и расслабился. Гнедая фыркнула сзади, словно дрожа, пробормотала что-то. Снизу издалека донесся звук камня, долетевшего до дна. Хема не было видно. Стараясь не потерять равновесия и сильно натянув поводья, Коэн заставил гнедую идти вперед. Они перебрались через углубление в тропе, проточенное струйкой воды. Выступ стал еще более узким и скользким.

Через час они поравнялись с верхушками деревьев, растущих в долине. Там, где тропа впервые расширилась, Хем прошептал:

– Теперь нам надо быстро проскочить эту опасную долину, Коэн. Мы не будем ни останавливаться, ни разговаривать – пусть лошади скачут во весь опор.

Тропа исчезала под черным пологом. Ветви хлестали по лицам, их удары казались громче стука копыт по земле. Аромат сырой, подгнившей листвы и грибов, наполнявший лес, перебивался запахом пота и навоза, исходившим от лошадей. С силой сводя лопатки, Коэн пытался избавиться от ощущения пустоты между ними.


Содержание:
 0  Огонь подобный солнцу : Майкл Бонд  1  Глава 2 : Майкл Бонд
 2  вы читаете: Глава 3 : Майкл Бонд  3  Глава 4 : Майкл Бонд
 4  Глава 5 : Майкл Бонд  5  Глава 6 : Майкл Бонд
 6  Глава 7 : Майкл Бонд  7  Глава 8 : Майкл Бонд
 8  Глава 9 : Майкл Бонд  9  Глава 10 : Майкл Бонд
 10  Глава 11 : Майкл Бонд  11  Глава 12 : Майкл Бонд
 12  Глава 13 : Майкл Бонд  13  Глава 14 : Майкл Бонд
 14  Глава 15 : Майкл Бонд  15  Глава 16 : Майкл Бонд
 16  Глава 17 : Майкл Бонд  17  Глава 18 : Майкл Бонд
 18  Глава 19 : Майкл Бонд  19  Глава 20 : Майкл Бонд
 20  Глава 21 : Майкл Бонд  21  Глава 22 : Майкл Бонд
 22  Глава 23 : Майкл Бонд  23  Глава 24 : Майкл Бонд
 24  Глава 25 : Майкл Бонд  25  Использовалась литература : Огонь подобный солнцу



 




sitemap