Детективы и Триллеры : Триллер : Зона поражения : Александр Бородыня

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  6  12  18  24  30  36  42  48  54  60  66  72  78  84  90  96  102  108  114  120  126  132  138  144  150  156  162  168  174  180  186  192  198  204  206  207

вы читаете книгу

Пока не остановлены реакторы полуразрушенной атомной электростанции, Чернобыль может преподнести миру еще одну ядерную катастрофу с непредсказуемыми последствиями, катастрофу, на которой кто-то погреет нечистые руки и сколотит немалое состояние. Еще долгие годы чернобыльская трагедия будет напоминать о себе…

Действующие в романе лица и происходящие с ними события вымышленны. Всякое сходство с реальными людьми, живущими или умершими, чисто случайно.


Мелькнула по правую руку фигурка.

Черный полушубок, автомат.

Голова без шапки… Максим Данилович выжал до упора педаль газа, и машина протаранила еще не опустившуюся до конца металлическую тяжелую балку.

Балку вывернуло из крепления, отбросило. Вытянув из кармана его куртки пистолет, Зинаида припала к окну и, ухватив оружие двумя руками, выстрелила куда-то сквозь стекло вниз.

В ответ по машине хлестнула автоматная очередь.

Но они уже прорвались…

Александр Бородыня

"Зона поражения"

(роман)

Об авторе



Александр Бородыня родился в 1957 году в Москве.

Известность ему принесли романы «Дикий лес» (1991), «Антология истины» (1992), «Парадный мундир кисти Малевича» (1993), «Спички» (1993), напечатанные в журналах «Дружба народов», «Юность» и «Новый мир».

Его книги «Шелковый след» и «Эмблема печали» увидели свет в популярных детективных сериях.

Глава первая

Тень за занавеской

1

Черный полушубок набух от январского ледяного дождя, отяжелел. В свете прожектора он мокро серебрился.

Немного подволакивая ноги, Сурин прошел вдоль колючки и остановился возле шлагбаума. Сапоги тоже отяжелели от влаги. Потоптался на месте. Вскрыл панель. Проверив контакты и захлопнув металлический щиток, он махнул рукой:

— Давай!

Короткий шлагбаум плотно лежал на своих железных рогатках. После двух сумасшедших таранов неделю назад деревянную разрисованную в две краски слабую перекладину заменили чугунной балкой, и теперь шлагбаум мог быть поднят только автоматически. Чтобы открыть проезд вручную, требовалось не меньше трех крепких мужиков, а их на четвертом КПП, согласно штатному расписанию, было только двое. Нарастающий шум движка потонул в скрипе. Балка вздрогнула и медленно поднялась, встала почти вертикально.

— Годится!.. Опускай!

Снова запел движок, железная балка поехала вниз.

Расстегивая полушубок, Сурин ощутил легкую тошноту и звон в голове. Все это было уже знакомо. Притворив поплотнее дверь, заглянул через плечо напарника. Палец Гребнева медленно двигался по списку, лежащему на столе. Список был красиво отпечатан на лазерном принтере, и возле каждой графы шариковой авторучкой были жирно нарисованы галочки.

— Две машины осталось, — не поворачивая головы, сказал Гребнев. Длинная тонкая авторучка поставила красную точку внизу списка. — Отметим, и можно будет соснуть.

— Свинобусы? [Свинобусами в Припяти называют специальные автобусы, обшитые свинцовым листом, для провоза работников АЭС по зараженной радиацией территории. — Примеч. авт]

— Один свинобус и один «Кадиллак».

— «Кадиллак»? — удивился Сурин. Он встал у окна, глубоко засовывая под раскаленную батарею носки своих мокрых сапог. Звон в голове заметно ослабевал. — Откуда «Кадиллак»?

Соперничая с мощным прожектором КПП, оранжевые фонари за стеклом светили, как бешеные, в полный накал. Широкая пустая улица просматривалась до конца, до самой развилки. Даже можно различить рядом с пустым милицейским стаканом черный стручок навсегда умершего светофора.

Сурин почему-то подумал, что с подъезда ближайшей шестнадцатиэтажки снова сорвали пломбу, но до шестнадцатиэтажки было отсюда метров сто, не разглядеть. Изрытый металлом гусениц асфальт словно припорошило. Но снега не видно, больше на дождь похоже. Витрина отражает предметы из глубины пустой улицы, как маленькое прямоугольное зеркальце.

«Грязный «Кадиллак», — припомнил он и даже улыбнулся от этого. — Сорок тысяч долларов!.. Сюда его пропустили, а назад нет пути. Что с возу упало, то пропало!.. Можете кататься, гражданин начальник, но только в пределах зоны. Будете выезжать из зоны, запасите другую машину. Мимо нас сколько угодно, но на посту номер три вы обязаны пересесть с грязного транспорта на чистый. Жаловаться? Да сколько угодно! Сгноите нас? Мы уже и так гнилые. Хотите послушать, как ваша машина звенит? Возьмите наушничек, возьмите. Красиво звенит. Прямо симфонический оркестр!»

Все это он сам выдал в лицо пижону со сквозным пропуском, вот здесь же, в помещении дежурки, когда тот, злобно сверкая глазами, расстегивал на себе защитный комбинезон. Гонору было столько, что мелькнула мысль: а не генеральская ли форма под комбинезоном, но обошлось, под комбинезоном оказался двубортный серый костюмчик, очень представительный, правда, по виду; запонки в манжетах рубашки так и сверкнули.

Сурин не удержался, хохотнул:

— Я вспомнил! Про «Кадиллак». Хорошо я его тогда отбрил.

— Бесполезно! — сказал Гребнев. — Такого не напугаешь. Ему хоть смерть с косой на дороге поставь, плевать ему!

— И ты туда же… — чувствуя как от ног разливается, ползет по телу тепло, вздохнул Сурин. — Ты в это веришь, что ли?

— Во что я верю?

— В эту бабу на дороге.

— Что за баба?

— Ты что, не слышал ни разу?

— Нет!

— Шофера болтают. Обычно утром часов около десяти она появляется. Помнишь, где указатель «Въезд в зону»? — Гребнев кивнул. — Вот там! Стоит с поднятой рукой. Голосует. И если ее в машину возьмешь, то жить тебе осталось день, не больше. Я не верю!

— А какая она? Молоденькая? — спросил Гребнев.

— По-разному, одни рассказывают, страшная такая, тощая. Мегера. Горбатая, — скучным усталым голосом, почти лишенным необходимой в подобном случае пугающей интонации, рассказывал Сурин. — В руке длинный черный зонтик. Знаешь, такой — трость. Другие говорят: роскошная женщина. Золото на пальцах, вся в дорогих мехах, накрашенная, пахнет хорошими духами.

— Интересно, как же они ее нюхали, если не выходили из машины? — спросил Гребнев, пытаясь изобразить иронию.

— Наверное, выходили все же!

— Погоди. Не выходит! — Авторучка стукнула по столу, и Гребнев встал, разминая медленными движениями плечи. — Не выходит так. Если они остановились, то, значит, умерли. Если умерли, не смогли бы рассказать. А если не остановились, тогда как же запах духов?

— А мне все равно! — сказал Сурин почти печально. — Попалась бы мне такая дамочка в шубке на пустом шоссе, посадил бы и думать бы не стал.

— Да уж неплохо такую подсадить, — согласился Гребнев.

— А свинобус, между прочим, с дозиметристами из комитета. — Он сделал несколько простых гимнастических упражнений, после чего отпер шкафчик и вытянул из него комбинезон. — Убей меня, не знаю, чего здесь нужно еще измерять? Девятый год все меряют и меряют… Все меряют и меряют… — Затягивая металлический ремешок на вороте, он как-то нехорошо исподлобья глянул на своего напарника. — Ты не обижайся, Петрович, но, если будешь без комбинезона под дождичком ходить, я рапорт на тебя составлю.

По уже возникшему вдалеке и быстро нарастающему шуму мотора можно было определить: автобус появится на КПП без опоздания. В графике значилось: «Въезд в зону 12.00. Выезд из зоны 20.00. Внутренний номерной знак 033». Ручные часы Сурина остановились. Тряхнув рукой и оценив прыгающую секундную стрелку, он подумал, что надо купить механические. Эти выбросить пора. Не отрываясь, долго он смотрел на шестнадцатиэтажную башню. Он был уже совершенно уверен: пломбы на подъезде нет. Ноги, засунутые под батарею, почти просохли и согрелись, пальцам стало даже жарко, но он стоял, не меняя положения. Дело было даже не в пломбе, что-то еще было в облике башни необычное, нехорошее что-то. Но что именно, ухватить ему не удавалось.

2

Неряшливо, будто детской рукой, на боку автобуса слева от передней двери был выведен номер. Автобус, ржавый и мокрый, желтая краска струпьями сползает по округлым металлическим бокам, а цифра, нарисованная белой масляной краской, свежая, светящаяся, будто фосфоресцирует под ледяным дождем. Тяжело подкатив, он остановился. Плоский бампер почти уперся в балку шлагбаума. Дверь открылась, и Гребнев в таком же белом, как цифра, комбинезоне вошел внутрь. Не отрываясь от батареи, Сурин пригнулся к столу, взял авторучку и нарисовал в конце списка еще одну галочку. Двигатель шофер автобуса не выключает, зачем? Сейчас Гребнев проверит документы, проверит дозиметром багаж, и — можно ехать. Проверка на этом КПП — чистая формальность, настоящая проверка и настоящий радиационный контроль, когда каждую вещь прозванивают, каждую сигарету, вынутую из пачки, каждый вывернутый пальчик на перчатке, — это дальше. Там они избавятся от защитных комбинезонов и пересядут с грязных автобусов на чистые. Окна изнутри свинобуса, закрытые свинцовым листом, были темны. Но у самого верха на окнах оставалось еще сантиметров десять не заизолированного, а просто закрашенного стекла, и можно было разглядеть, как тень бродит по этим освещенным полосочкам.

Минут через пять Сурин, сверившись с часами на стене, подвел свои ручные часы, фигура в защитном комбинезоне появилась в проеме открытой двери автобуса. Гребнев махнул рукой. Сурин надавил красную кнопку. Загудел двигатель, железная штанга покачнулась и медленно пошла вверх. Удлиняющаяся тень шлагбаума легла на асфальт, она была похожа на острую стрелку. Стрелка указывала на город. Гребнев сделал знак водителю, и дверцы автобуса сомкнулись. Свет прожектора чуть ослаб, задрожал, двигатель заметно забирал у него силу, и в этой неожиданно колыхнувшейся темноте Сурин вдруг

увидел освещенное окно. Окно располагалось прямо над крышей свинобуса, на четвертом этаже шестнадцатиэтажной башни. Он даже потер глаза. В окне была желтая занавеска, такая же желтая, как и краска на боках машины. Окно мигнуло и погасло. Но прежде, чем оно погасло, Сурин отчетливо увидел женщину — тонкий силуэт на занавеске, ее Мелькнувшую руку, поправляющую волосы.

Тяжело покачиваясь и рыча мотором, свинобус тронулся с места и покатил под ледяным дождем. Окно погасло. По инструкции следовало сообщать обо всем подозрительном.

Шлагбаум опустился. Немного постояв неподвижно, Сурин с трудом оторвался от батареи, присел к столу, снял телефонную трубку. Постучал по рычажкам.

— Центральная! Четвертый пост беспокоит. Сержант Сурин.

В телефоне скрипнуло, и сонный голос дежурного поинтересовался вяло:

— Ну, что у вас там еще стряслось?

— Да, вроде…

— Когда «вроде», приличные люди крестят лоб. — Было слышно, как дежурный сопит, сдерживая, наверно, зевок. — Вроде или чего услышал?

— Увидел…

— Ну и чего ты там увидел, сержант Сурин?

— Женщина в окне шестнадцатиэтажки стояла.

— И давно она там стояла?

— Только что… Минуты три.

— И чего ты хочешь от меня? — Ну я не знаю…

Он уже и сам не был уверен в том, что произошло. В голове сильно звенело. Может быть, отключился. Заснул на секунду. Привиделось.

— Ну, милый, если ты не знаешь, почему я должен знать?

Дежурный откровенно зевнул и звонко похлопал себя по губам ладонью.

— Я думаю, нужно прислать сюда группу, — вдруг подсевшим голосом сказал Сурин.

— Как хочешь. Хочешь группу, будет тебе группа. Ребята вообще-то спят. Я их, конечно, разбужу, но, если ты ошибся, сержант, морду они будут бить не мою, а твою.

С наступлением ночи температура заметно упала, дождь сменился снегом, и сквозь белое крутящее решето башня проступала уже с трудом. Положив трубку, Сурин поискал своего напарника. Согласно инструкции тот проверял надежность заграждения. Двадцать шагов вправо вдоль колючки, двадцать шагов влево. Инструкция, как и любая здесь инструкция, — полный бред. Можно было сразу вернуться в тепло, как только шлагбаум опустили, но Гребнев каждый раз упрямо, назло, кажется, самому себе, вопреки всякой логике следовал предписанию. Защитный комбинезон на нем уже не блестел в свете прожекторов, а лишь тускло отсвечивал.

— Холодно? — спросил Сурин, когда Гребнев вошел и, плотно притворив за собою дверь, постучал ногами у входа.

— Опять шерсть собачья на проволоке! — Он расстегнул воротник и только после этого потер подошвы о решетку. — В двух местах шерсть и кровь. Грызут они колючку, что ли? Пустили бы ток… И то легче… Поубивало бы их всех. Не мучились бы.

— Ты не видел. Тебя не было, когда пускали на пробу, — сказал Сурин, один за другим открывая высокие металлические шкафы. — По всему периметру черные тушки висели. Вонь была страшная.

В четвертом шкафчике он нашел то, что искал, и, достав комбинезон, стал натягивать его на себя. Обычно он не надевал комбинезона. Этот здесь оставил заносчивый владелец «Кадиллака». Пока ругались, разделся и дальше отправился уже в одном костюме.

— Ты куда? — спросил Гребнев.

— Пойду посмотрю. Я наряд вызвал. Но пока они приедут, сколько времени пройдет.

— А что случилось?

— Потом! — Сурин взял автомат и проверил обойму. — Вернусь, все расскажу. Поставь пока чайник. Горячего надо выпить.

3

Сильно похолодало, он не надел респиратора и, вдыхая зимний ночной воздух, почему-то подумал: «Температура падает, а радиация растет».

Мысль была дурацкая, но она (мысль) насмешила Сурина. Он остановился у шлагбаума, глянул за колючку, там за двумя рядами проволоки стояли другие шестнадцатиэтажные башни, пост номер три был совсем рядом, в километре, но видно его не было, улица шла вниз, и пост находился будто в яме. Только в дали неба легкий ореол от прожектора.

Было отчетливо слышно, как затормозил свинобус, даже долетали голоса. В вороте комбинезона сохранился чужой запах. Незнакомый терпкий одеколон, наверное, этот из «Кадиллака» пользовался только дорогими одеколонами. Сейчас он появится, по графику «Кадиллак» пойдет в 20.30. Сурин не хотел с ним столкнуться. Чужой запах раздражал.

Пнув ногой ящик стационарного дозиметра- дозиметр стоял прямо возле шлагбаума и часто попадал под ноги, — Сурин развернулся и зашагал к башне. Он задирал голову, желая сосредоточиться на выбранном окне, но жесткий воротник и чужой запах отвлекали его.

Окно было слепо, так же как и все остальные окна. Они в этой башне на редкость уцелели. За восемь лет, прошедших после катастрофы, наверное, во всей Припяти не нашлось бы еще одного такого целого дома. Внутреннюю планировку Сурин помнил. Еще год назад, когда его перевели сюда из Киева, ходил два месяца вместе с дозиметристами. Дозиметристы были молодые ребята из Киевского университета, почему-то считалось, что они ищут повсюду золото. Его обязанностью было проследить, чтобы ничего им в карман не попало. Позже, перейдя на работу в ГАИ и проверяя за смену десятки грязных машин, он ни разу так ни у кого золота и не видел. Даже обручальные кольца женщины оставляли дома. Снимет такая студенточка перчатку, а на пальчике белая полосочка.

Если окно слева от подъезда второе, значит, это первая дверь слева на четвертом этаже. Он не смотрел под ноги и споткнулся о выбоину в асфальте. Висящий на ремне автомат больно ударил в бок. Остановился. Улица перед ним была, как и положено, совершенно пуста. Дорога подмерзала, обращаясь в неровный каток. В свете фонарей клубился легкий мелкий снег, похожий на туман, и никакого больше движения. То ли тишина звенит, то ли в голове звон. Сурин взял автомат рукой. Автомат был тяжелый и теплый. Его тяжесть немного успокаивала. Сурин понял, что боится. Чего? Он не смог себе ответить на этот вопрос.

Вопреки ожиданию пломба на подъезде башни оказалась целехонькой. У Сурина в кармане был свой пломбир, хоть он и перешел теперь работать в ГАИ. Если не опечатать потом за собой, то придется слишком долго объяснять, почему пломбу сорвал. Сержант оторвал печать и вошел внутрь, в подъезд. Сюда давно уже никто не входил. После эвакуации старые хозяева возвращались на несколько часов: переломали замки, посрезали люстры, разбили грязные телевизоры, которые им не разрешалось вывозить, побросали на газоны ключи, а потом только дозиметристы ходили перед тем, как запломбировать подъезды. Почему-то не хотелось вынимать фонарик. В окно пробивался рыжий свет уличных фонарей, и, когда глаза немного попривыкли, в этом зыбком свете можно было разглядеть ступеньки, ведущие вверх. Дверь сомкнулась перед ним год назад. На ступеньках — можно ударить подошвой — так и валяются брошенные кем-то ключи. С той стороны у лифта был трехколесный детский велосипед, там какие-то коробки еще были, но в полумраке не разглядишь.

Нащупывая ногой каждую следующую ступеньку, он, так и не включив фонарика, поднялся на второй этаж. Двери квартир распахнуты, несколько раз пришлось переступить через брошенные на лестнице вещи, иногда под подошвой хрустело. Наступая и раздавливая мусор, Сурин пытался угадать по звуку, что это было. Радиолампа? Головка от пупса? Пластиковая упаковочка от часов? Сигаретная пачка? А это, похоже, просто сухая корка!

Дверь в интересующую его квартиру оказалась закрыта, остальные семь дверей на площадку, как и прочие в здании, распахнуты, сквозняк гуляет, а эту будто гвоздями забили. Сурин нажал ладонью на дверь. Без толку. Включил фонарик. Белый луч пробежал по кафельным синим стенам, проваливаясь в распахнутые проемы квартир, вытащил из темноты битое стекло, груды разодранных тряпок. На пороге следующей квартиры валялась новенькая дубленка с пушистым рыжим воротником. Луч замер на панели замка. В замке торчали ключи. Маленькое серебряное колечко и на нем два ключика. Сурин посветил под ноги. Повсюду кафельный пол и ступеньки покрывал опасный налет черной пыли. В пыли можно было увидеть собственные следы. Он даже поморщился от напряжения. Рядом с рубчатым отпечатком его ноги у двери явственно проступал еще один отпечаток. Он был очень странной формы, и Сурин не сразу сообразил, что это след маленькой женской туфельки на высоком каблучке.

Повернув ключ, он вошел в квартиру и зачем-то притворил за собою дверь. Далеко со стороны третьего поста принесло звук мотора. Он определил — БТР. Быстро они сориентировались, двадцати минут не прошло. В свете фонарика прямо перед собою он увидел вешалку. Обычная вешалка, шуба женская висит: пушистая, дорогая; плащик детский. Под вешалкой тапочки на паркетном полу. Тапочки напугали Сурина. Они были такими по виду теплыми, такими домашними, они так аккуратно стояли здесь, маленькие-маленькие, будто только что снятые то ли с женской, то ли с детской ноги, что никак не вязались со всем остальным.

Квартира стандартная, трехкомнатная. Распахивая ногой двери, Сурин одной рукой держал автомат, фонарик в другой его руке против желания неприятно подрагивал. Обои повсюду либо порваны, либо изрисованы детской рукой.

От движения поднялась пыль. Она клубилась в луче фонарика. Он пытался припомнить эту квартиру. Был же он здесь год назад. Но в памяти почему-то всплывали то детский велосипед под лестницей, то какая-то бутылка с серым комком на дне — кефир девятилетней выдержки.

«Я видел свет в окне… — подумал он и посветил на стену в поисках выключателя. — Может так быть, чтобы проводку не обрубили? Но если ее обрубили, откуда же свет? Явно же, горела люстра здесь!»

Не решившись все-таки нажать на белую широкую клавишу выключателя, Сурин положил автомат на стол и, задрав руку, пощупал плафоны люстры. Даже сквозь толстую перчатку комбинезона он почувствовал, что плафоны еще теплые. Не могли они быть теплыми. Свет в комнате горел не более тридцати секунд. Прошло уже около получаса. Даже если и горели эти лампочки, то обязаны были уже остыть.

Не считая аккуратной вешалки, эта квартира не отличалась от остальных. Такой же разгром. Повсюду осколки радиоаппаратуры, зеркал, открытые чемоданы. В полированном платяном шкафу проломлены две дыры, наверно, в ярости били чем-то вроде разводного ключа. Зеленое большое кресло во второй комнате распорото, рядом с креслом на полу валялся маленький автомобильный огнетушитель. Детские игрушки, посуда на кухне. Похоже, пока один из супругов уничтожал кресло и крушил шкафы, другой пытался навести какой-то последний порядок, посуда была вся перемыта и аккуратно расставлена в сушилке. Посредине кухонного стола вазочка, торчат засохшие стебельки, черные пятна много лет назад осыпавшихся лепестков покрывают пластик столешницы. В другой комнате аккуратно свернутые рулонами стояли в углу два больших ковра. Их приготовили к вывозу, но потом дозиметристы замерили, и вывоз отменился. Понятно, как можно вывозить ковры? Ковры — чистая пыль. Ни одного ковра из Припяти никто никогда не вывозил. И шубы не вывозили.

Обычная картина, знакомая. Сурин все время ловил себя на том, что ищет следы женщины. Свежие следы. Конечно, кроме того единственного следа на лестнице возле двери, других не было. Только в воздухе, казалось, присутствовал легкий запах духов. Но след на лестнице? Полная чушь, чиркнул сам подошвой и не заметил. Какие духи? Глупость, он сам принес этот запах. Это запах комбинезона.

Скрипнул шлагбаум. Кто-то крикнул внизу снаружи, но слов не разобрать. Сурин подошел к окну и выглянул. Внизу у подъезда стоял бронетранспортер. Люк открылся, из БТР выскакивали солдаты. Судя по тому, как тяжело они спрыгивали с брони, омоновцы все до единого были в бронежилетах. Поверх респираторов надвинуты зеленые каски. Отодвинув занавеску, он вдруг увидел, что занавеска эта желтая. Не сошел же он с ума?! Даже если ему и приснился этот женский силуэт в окне, он видел его на фоне именно этой самой желтой занавески.

4

Запутавшись в собственных чувствах и подозрениях, Сурин и не предполагал даже, что женщина, которую он видел из окна КПП, теперь находится совсем рядом, всего лишь в нескольких метрах от него, в соседней квартире. Припадая к стене, чувствуя между лопаток острый угол оборванных обоев, она стояла совершенно неподвижно. Замерла и не позволяла себе даже глубоко вздохнуть, что было сложно. Как ты сердце остановишь в груди?

Затаиться в темноте, исчезнуть. Но с каждой секундой в женщине все нарастало и нарастало беспокойство. Она хорошо знала, чем рискует. Незаконное проникновение в охраняемую зону — вполне достаточная причина, чтобы открыть уголовное дело, если, конечно, до всего остального не докопаются. Если узнают про контейнер, на всю катушку можно схлопотать, теперь с этим строго. А могут и прямо здесь, на месте, пристрелить, как собаку, имеют право.

Так что выходило, на выбор: мгновенная смерть от пули или постыдный публичный суд. И то и другое в том, конечно, случае, если она будет обнаружена. Нужно затихнуть. Не шевелиться, не дышать, унять грохочущее в груди сердце, но раздражение было сильнее страха. Здесь рядом, за тонкой стеной, чужой человек бродил по ее квартире. Он трогал руками ее вещи, может быть, он сейчас брезгливо приподнимал покрывало на постели или отодвигал занавески, может быть, наступил неосторожно на детскую игрушку, а потом стволом автомата раздвинул вещи на вешалке в коридоре. Она не была дома несколько лет, с самого того страшного дня, и теперь бессмысленно ревновала к давно утраченным вещам.

«Не нужно было всего этого, — убеждала она себя. — Не нужно было и затевать! Мертвые на кладбище… Что я забыла здесь? Почему столько лет рвалась в эту квартиру? Нет здесь ничего… — И тут же сама возражала себе: — Я хотела проститься! — Сердце закололо так, что дыхание ее почти остановилось. — Дура! С чем я хотела проститься? С домом, потерянным навсегда? Со своей мечтой о нормальной жизни? Что я делаю? Мне же хочется взять со стола нож и зарезать этого человека. Но почему мне хочется убить этого мента? В чем он виноват? Пусть он наступил на игрушку. Пусть. Он же никогда не видел ребенка, которому она принадлежала».

Она слышала приближающийся звук мотора. Прижала ухо к стене. Но отсюда, из соседней квартиры, шелест занавески было не уловить, так же как и осторожный шорох шагов. Зато замершая у стены женщина ясно услышала, как водитель на улице заглушил БТР. Потом лязгнул люк. Топот подкованных сапог, резкие короткие команды. В считанные минуты омоновцы проникли в подъезд и рассредоточились по этажам. Сердце ее перестало колотиться. Больше никто не ходил по ее квартире. Вышел.

— Что стряслось, сержант? Опять пломба нарушена? — Голоса звучали уже совсем рядом с ней на лестничной площадке. — Может быть, сам плохо опечатал?

— Да ерунда какая-то! — Голос немного сиплый. — Показалось мне, наверное. Пломбы-то все в порядке…

— Так что ж ты, мать твою! — и уже громко, так, что эхо умножило и подхватило усталые слова: — Отбой, ребята! Приснилось сержанту. Кошмарный сон! Ложная тревога…

Они ходили совсем рядом, заглядывали даже в квартиру, но здесь было достаточно темно. Луч фонарика скользнул по полу, потом по стене, зацепил край ее черной юбки, но не притормозил, двинулся дальше по рваным обоям. Главное было не выдать себя каким-нибудь движением или звуком. Ей казалось, что часы на собственной руке тикают слишком громко и металлическое пощелкивание обязательно услышат. Она затягивала ремешок очень туго, так что, когда на ночь снимала с руки часы, на запястье оставалась глубокая белая полоса. На самом деле тиканья слышно не было. Просто вдавленный в кожу металлический корпус передавал свой ритм, и женщина могла почувствовать движение секундной стрелки.

Все происшедшее с ней за последние двадцать часов теперь казалось просто глупостью, бессмысленным кошмарным сном. После катастрофы, потеряв всю свою семью, Татьяна, как сумасшедшая, рвалась назад в Припять, но не могла получить разрешение на въезд. Чиновники шарахались от нее, как от прокаженной. Въезд в зону был разрешен только по специальным пропускам. У нее не было никаких оснований к возвращению домой. В Припять могли попасть лишь люди, работающие там. Она даже попыталась устроиться на работу, но квалификация не та. В мертвом городе уже не нужен был мастер-парикмахер даже самого высшего разряда. Результатом всех стараний были лишь регулярные денежные компенсации. Те самые деньги, что другие жертвы аварии не смогли получить до сих пор. Но она не хотела получать никаких денег. После смерти детей она хотела домой. Бессмысленное, безумное желание всецело охватило ее, и в результате Татьяна пошла на преступление.

Все произошло так быстро, что она даже не успела осмыслить происходящего. Короткий анонимный визит, несколько вопросов о муже, погибшем из-за аварии. Поездка через зону в кузове грузовика. Тайное проникновение в город.

Снаружи подъезд был опломбирован. Ее провели по канализации, потом через подвал. Поднявшись по лестнице, Татьяна некоторое время постояла перед дверью в свою квартиру. Оказавшись здесь, она почему-то не могла понять, зачем приехала. Вынула ключи, открыла. Ключи так и остались в замке. Опять постояла во мраке. Вид собственного дома поразил ее, она, оказывается, успела позабыть, что собственными руками сделала с квартирой во время эвакуации. Татьяна была как во сне. Она вымыла посуду, протерла стол. Подняв вазочку с пола, поставила в центр стола. Наклонилась за детской игрушкой и, задохнувшись от горя, не смогла поднять. В это мгновение ей почудилось, что сзади, за спиной, кто-то стоит. Она почти услышала голос своего покойного мужа. Повернулась, ударила рукой по выключателю. Никого. Лампочка мигнула и погасла сама.

«Дура! — повторяла она. — Дура! Дура! Он умер! Он давно умер! Его больше нет! Мне лечиться нужно. Я сумасшедшая. Зачем? Зачем я сюда полезла? Дура!»

Она провела в квартире минут двадцать, прежде чем раздались шаги на лестнице. На счастье, это произошло, когда Татьяна уже вышла. Она повернула в замке ключ и бесшумно скользнула в ближайшую открытую дверь, замерла, припав спиною к стене.

Ей показалось, что прошло очень много времени. По всему дому разносились голоса и шаги. Хлопали двери. Омоновцы явно покидали здание. Взревел мотор БТР. Она стояла в черноте за косяком приоткрытой двери, а в окно между кривыми занавесями лился рыжий свет уличных фонарей.

Глаза немного попривыкли, и в этом зыбком свете Татьяна могла теперь разглядеть чужую квартиру, куда она ворвалась, спасаясь от милиции. Такой же разгром и запустение, как и в ее собственном доме. Грязь, осколки на полу, скатанные ковры, разбросанные детские игрушки в черной радиоактивной пыли!

Все-таки ее не нашли. БТР уехал. Подъезд опять опечатали снаружи. Когда шум мотора уже нельзя было услышать, она вышла из своего укрытия. Лестницы почти не видно. Каждую ступеньку приходилось ощупывать ногой, но она не решалась воспользоваться своим фонариком. Она задыхалась, по лицу потекли слезы. Осторожно переступив трехколесный детский велосипед и какие-то старые коробки, Татьяна спустилась вниз, в подвал.

Тяжелая металлическая дверь, перекрывающая проход, была плотно прикрыта. Нажала плечом. Дверь пронзительно скрипнула и подалась.

— Дура! — сказала она, уже не опасаясь, что кто-нибудь может услышать ее. — Последняя сентиментальная дура! Зачем я сюда полезла? Идиотка!

Круглая металлическая крышка канализационного люка была чуть сдвинута. Если бы омоновцам пришло в голову осмотреть подвал, они неизбежно обнаружили бы это. Бетонный пол покрыт, как и все в городе, неприятным черным осадком, и в этой густой пыли были ясно видны отпечатки ее маленьких сапожек, похожие на отпечатки дорогих туфелек.

Отодвинув крышку, Татьяна спустилась вниз по металлической лестнице. Ледяные перекладины обожгли ладони. Но застоявшаяся вонь канализации почему-то подействовала на нее успокаивающе. Слезы перестали течь. Опасность миновала. Теперь нужно просто выбраться из города.

Направляя луч фонарика вдоль грязно-серой трубы, Татьяна подумала: «Ну вот и попрощалась с прошлым. Не нужно было! Не нужно! Как теперь выкручиваться буду? Эти люди хотят, чтобы я показала место, где Иван спрятал контейнер. Нельзя показывать-то. Не стану. Пусть делают со мной что угодно. Я совсем с ума сошла. О чем я думала, когда согласилась? Нужно выбраться… Нужно только из города выбраться!.. Нужно выбраться!..»

Труба изгибалась. Освещая себе путь фонариком, Татьяна шла по узкой бетонной полосе, осторожно ставила ноги в своих изящных резиновых сапожках на каблуке. Очень не хотелось сделать неверный шаг и угодить в грязно-коричневый пенистый поток нечистот. Минут через двадцать она свернула по туннелю и оказалась под другим зданием. Посветила на часы, посмотрела, но время не зафиксировалось в памяти. Запрокинула голову. Посмотрела вверх. Люк был открыт. Сверху в него заглядывало неприятное желтое лицо.

5

Узкая кожаная куртка, перехваченная солдатским ремнем, немного скрывала худобу, но неестественный цвет лица, выступающие острые скулы и запавшие глаза выдавали обреченность этого человека. Он прятал подбородок и губы в большом коричневом кашне, охватывающем горло. Голос звучал сквозь толстую шерсть очень тихо, неестественно. Дорогое новенькое кашне странно дисгармонировало со всем его обликом. Ватник, разбитые сапоги, брезентовые рабочие штаны с несимметричными кожаными заплатами на коленях.

Подавая Татьяне руку и помогая ей выбраться, он не сказал ни слова. Он вообще очень мало говорил. С самого начала, с того момента, когда Татьяна села в газик на шоссе, этот человек произнес в лучшем случае три-четыре фразы. Два бритоголовых зека в черных промороженных робах, прихваченных ими возле какого-то заброшенного кафе уже в десятикилометровой зоне, трепались взахлеб, отпускали мерзкие шуточки и все пытались расшевелить спокойного шофера, но никакого результата. Только один раз, на самом въезде в Припять, он осадил их. Всего два коротких непонятных слова. Наверное, что-то на блатном жаргоне, и зеки сразу поутихли, перестали суетиться.

Выбравшись из подвала, Татьяна прошла по узкому грязному коридору вслед за своим безмолвным провожатым и опять оказалась в подъезде жилого дома. Фонарик погас. Сквозь стеклянную наружную дверь на кафельные стены падал ровный фонарный свет. Света было достаточно даже для того, чтобы разглядеть номера на почтовых ящиках. Человек в ватнике остановился.

— Ну как, отвела душу? — вдруг спросил он, не поворачиваясь, хриплым неестественным голосом.

— Посуду вымыла, дура! — отозвалась Татьяна. — Я совсем с ума сошла! Володя, я хочу назад в Киев! Когда я смогу вернуться? — Лучше было, конечно, промолчать, но нервное возбуждение подталкивало ее изнутри, заставляло говорить. — Я сама не знаю, что делаю, понимаешь? Не нужно было мне все это! Совсем не нужно! Я хочу вернуться. Понимаешь?

В ответ ни слова. Он только поправил свое коричневое кашне. Накладываясь на фонарный свет, по ступеням качнулось зыбкое желтое пламя. Татьяна с трудом заставила себя замолчать, ее охватила дрожь. Только теперь со всею ясностью женщина осознала: «Они не выпустят меня отсюда! Я теперь опасный свидетель!»

На лестнице появилась незнакомая фигура. Человек держал в руке керосиновую лампу. В глаза бросились круглые желтые очки и борода.

— Пойдемте, вас ждут, — сказал он и сделал приглашающий жест.

В маленькой квартире на втором этаже, куда Татьяна вошла вслед за водителем, оказалось неожиданно чисто. Здесь стояла дорогая финская мебель. Столик из карельской березы, ручки изящных кресел и изогнутые панели, отражая свет керосиновой лампы, просто лучились теплом. Зеркало в коридоре вымыто. На окне маскировка. Плотная темная ткань прихвачена обойными гвоздями к стене. Так что с улицы невозможно заметить свет. На столе маленькие рюмки, распечатанная бутылка коньяка, консервированные ананасы в открытой железной банке.

— А вот и наша Татьяна Борисовна!

— Вы? — искренне удивилась женщина. — Вы здесь?

Одетый в белый защитный комбинезон, он сидел, вытянув ноги почти до середины маленькой комнаты, так что квадратные матовые подошвы торчали носками вверх, будто вырастая из красного глубокого ковра. Вертел в пальцах полную, тяжелую рюмку. Под комбинезоном был, вероятно, тот же самый двубортный серый костюмчик, в котором Анатолий Сергеевич явился к Татьяне в Киеве и предложил эту поездку в обмен на контейнер. Тогда он, правда, выглядел более подтянутым, не было этой развязной улыбочки, не было этого неприятного прямого взгляда. Все очень конкретно, без фамильярности, без лишних слов. Договорились в первую же встречу.

— Вы привлекли к себе внимание, — сказал он, нарочно глядя на Татьяну сквозь рюмку. — И это плохо. Это очень плохо. Мы так не договаривались. Хотите коньяка?

— Нет. — Она повернулась к молчаливому водителю. — Володя, у тебя не найдется сигаретки?

Водитель отрицательно качнул головой.

Анатолий Сергеевич протянул пачку. Она взяла сигарету и сразу закурила. Присела в свободное кресло, заставила себя вытянуть ноги.

— Действительно, я чуть не попалась, — сказала она. Курить было очень приятно, и она успокаивалась с каждой затяжкой. — Но видите, обошлось. Анатолий Сергеевич, я хотела бы побыстрее выбраться отсюда. Когда мы поедем?

— Сразу же по завершении нашего дела! Вы, Татьяна Борисовна, зря отказываетесь от коньяка. Здесь очень высокий фон, а алкоголь хоть и частично, но защищает нас от радиации!

Он проглотил коньяк и, взяв пальцами прямо из банки ломтик ананаса, положил его себе в рот.

— Хорошо вы здесь устроились! — сказала Татьяна. — Уютно. Я смотрю, мебель из карельской березы…

— Здесь вообще много мебели осталось. — Он налил себе новую рюмку. — Грех не воспользоваться. Но — увы. Нам нужно идти. — Он опять вертел рюмку в пальцах. — Вы очень задержали нас, Татьяна Борисовна. Мы должны взять контейнер из тайника и вывезти его хотя бы за пределы десятки. А сделать это можно только ночью. Так что мы с вами совсем не располагаем временем.

Водитель так и не присел. Стоял возле стены, трогал рукой шарф у себя на горле. Татьяна беспомощно взглянула на него.

— Я обманула вас, — сказала она. — Я не знаю, где Иван спрятал контейнер.

Теперь она смотрела на свои черные резиновые сапожки. Все-таки испачкалась в канализации. В каком-то отупении Татьяна следила за жирной желтой каплей, медленно переходящей с каблучка на ковер.

— Интересно! Выходит, вы, Татьяна Борисовна, обманули меня?

— Я очень хотела пробраться в Припять. Наверное, у меня душевное расстройство, — с трудом подбирая слова, говорила женщина. — Поэтому обманула. Я правда не знаю, где контейнер. Иван никогда не делился со мной подобными вещами. Обманула! Пожалуйста, отвезите меня домой.

Сигарета догорела в ее пальцах. Татьяна поискала пепельницу и не нашла. На столе только коньяк, ананасы и рюмки.

— Дайте сюда!

Когда он поднялся из кресла, белый комбинезон, казалось, занял половину комнаты. Выхватил раздраженно из руки Татьяны дымящийся бумажный цилиндрик, бросил на ковер, под ноги и растер подошвой.

— Вы, Татьяна Борисовна, надеюсь, понимаете, что выбраться из города сможете только в комплекте с контейнером? — спросил он.

— Убьете меня?

— Пока нет. Вы срываете нам сроки, зато у вас будет время подумать. Я надеюсь, память вернется. Если нет, я вам обещаю, вы еще будете умолять о том, чтобы вас просто убили.

Ворс на ковре тлел, и маленькое облачко дыма быстро окутало квадратные ботинки и ножки кресла. С раздражением он затоптал ковер. Ничего больше не говоря, допил коньяк, одну за другой наполнив и проглотив четыре рюмки, после чего сразу вышел из комнаты. Татьяна услышала, как он сбежал вниз, прыгая через ступеньку. Удивительно, у этого человека оказалась легкая мальчишеская походка.

6

Ни звука в городе, только еле различимый шорох — будто маленький дождь или снег идет.

— Ну и что теперь будет? — спросила Татьяна.

Но вопрос провалился в пустоту. В комнате никого. Она одна. Стол из карельской березы, закопченная керосиновая лампа. Стол был неестественно желтым, шевелились яркие блики. У женщины слипались глаза от усталости. Страх прошел. Татьяна была почти безразлична к своей судьбе. Она бы теперь выпила коньяка, но коньяка не осталось в бутылке. Только банка с ананасами на столе.

Если бы не холод, она, наверное, заснула бы. Так устала после пережитого, что в какую-то минуту даже умереть, наверное, была готова, только бы не вставать на ноги. Но холод отрезвил. Конечно, здесь не топили уже несколько лет. Правда, все щели тщательно закупорены, и в первые несколько минут вполне терпимо, но потом промозглый стоячий воздух начинает проедать тело будто изнутри. Нервная дрожь сменилась ледяным покалыванием.

«А ведь полы здесь вымыли совсем недавно, — отметила она. — И пыль везде вытерта! Здесь живут! Определенно живут. Сколько их здесь, этих людей? Это же невозможно! Город перекрыт. Тройное кольцо колючки. Посты. Постоянные проверки. Все здания опломбированы. А они в самом центре обставляют вот такую «малину» с дорогими коврами и финской мебелью. Кто эти люди? Я ничего о них не знаю. Я знаю лишь то, что они хотят вывезти из зоны контейнер с радиоактивным сырьем. Господи, ну зачем же Иван рассказал мне об этом контейнере. Не знала б ничего, была бы цела. Нужно как-то теперь выбираться! Нужно выбираться».

Татьяна поднялась из кресла, размяла ноги. Не особенно размышляя над тем, что делает, прошла в другую комнату, открыла шкаф. В груде чужих вещей нашла толстую оранжевую кофту. Кофта оказалась твердой, но женщина надела ее. Белые костяные пуговицы никак не хотели пролезать в петли. С лампой в руке Татьяна остановилась перед зеркалом. Всмотрелась в собственное отражение. В кофте оказалось еще холоднее.

Керосиновая лампа горела вспышками неровно, но ярко. Желтый масляный круг отсвечивал и мешал как следует рассмотреть себя. Женщина поморщилась и немного отвела руку с лампой. Оказывается, глаза начисто потеряли голубизну, губы растрескались, посерели и как-то неприятно увеличились, волосы свисают неряшливыми паклями.

— Ну вот! — сказала она, обращаясь к своему отражению и затевая, как это часто теперь случалось, безумный диалог со. своим покойным мужем. — Видишь, Иван, какая я стала некрасивая. Ты бы, наверное, со мной развелся, с такой, если бы был жив. Видишь, до дому добралась, а квартирку нашу как следует так и не прибрала. Только посуду помыла. Чуть не попалась! Ты прости меня, Иван. Но мне помешали… — Она смотрела в собственные глаза и видела глаза мужа. — Не успела я! Что делать-то теперь?

— Уходи!

— Что?

Зеркало будто качнулось на нее, но это лишь качнулась лампа в собственной руке. Засмотревшись, она пропустила тихие шаги. В зеркале рядом с ее отражением появилось желтое уродливое лицо.

— Уходи! — еле слышным голосом повторил водитель, доставивший ее сюда. Его кожаная куртка темной полосой оттеняла чужую оранжевую кофту. — Уходи. — Ему явно было очень трудно говорить, он отнял у женщины лампу, вернулся в комнату и поставил ее на стол. Сказал, не поворачиваясь: — Уходи пешком. Убьют тебя иначе!

— Ты не поможешь мне? — шепотом спросила Татьяна.

— Нет.

— У меня сил не хватит самой!

Она присела в кресло, а он так и остался стоять посреди комнаты. После долгой паузы он сказал:

— Я отвезу тебя, если ты скажешь, где контейнер. — Каким-то болезненным движением он поправил у себя на шее шарф.

— Я не скажу! Не могу сказать…

Он молчал. По лестнице зашуршали две пары ног.

— Я не знаю, где он! Нет, правда, я не знаю!..

Дверь отворилась. Женщина испуганно повернула голову. Это были те самые зеки, что сели в машину возле заброшенного кафе. Один помоложе весь в каких-то гнилых прыщах. В машине он всю дорогу суетился и много курил, все время стрелял у шофера папиросы. Другой — темнолицый, спокойный, заметно припадающий на левую ногу. Татьяна знала, что в десятикилометровой зоне прячется с полсотни беглых уголовников.

Судя по всему, молодой, прыщавый, — это консерв, таких старые уголовники обычно подбивали на побег исключительно для того, чтобы потом сунуть под милицейские пули или просто зарезать и съесть, а второй, по всей вероятности, опытный рецидивист, который ушел из зоны, опасаясь раскрутки.

Татьяне, правда, казалось, что беглые зеки за колючку лезть не любят. Она не раз слышала, что они как огня боятся оцепленной радиоактивной закрытой зоны.

— Здрасте! — сказал тощий прыщавый зек, первым вошедший в комнату. Он чуть склонил бритую голову набок, посмотрел жадно на Татьяну и скорчил ехидную рожу.

Черные промороженные робы исчезли. На молодом зеке был светло-серый костюм, голубая рубашка, расстегнутая в вороте, и зимние узкие сапожки, а на старом темно-синий спортивный костюм «Адидас» и черная кирза. Он держал в руке сильно початую бутылку водки, но вовсе не выглядел пьяным.

— Ну что, допрыгалась, кобылка? — спросил он, опускаясь в кресло напротив Татьяны и закидывая ногу на ногу. — Хочешь выпить?

Он поманил женщину бутылкой. Татьяна даже не шелохнулась. Сидела на месте, чувствовала, как ее ощупывают две пары голодных глаз. Молодой зек зачем-то оправил на себе дорогой костюмный пиджак и, пристроившись на краешке стола, чуть наклонился вперед. Узкие его губы растянулись в улыбке. Стали видны ровные мелкие зубы.

— Выпьешь, Финик?

Молодой схватил протянутую бутылку и сделал жадный глоток. Он весь дрожал. Татьяна прикинула. Лет двадцать — двадцать пять ему, никак не больше. И кличка какая-то странная, не русская. Мальчишка совсем, дурак сопливый.

— Давай, Финик! — сказал темнолицый зек.

Зек вернул бутылку, поддернул костюмные брюки и вдруг вытащил нож. Свет лампы масляной струйкой изогнулся на тонком лезвии.

— Володя? — Она вопросительно посмотрела на водителя.

— Не!.. — сказал молодой и покосился, ища поддержки у темнолицего. — Володя уже ушел!

Он махнул ножом, показывая на приоткрытую дверь. Водитель опять поправил свое кашне, хотел что-то сказать, но не смог. Он взял Татьяну за руку, ладонь у него оказалась узкая, неожиданно теплая, потянул так, что женщина сразу поднялась из кресла.

— Ты, падла! Я сказал, ушел!

Старый зек сделал еще один глоток и широко улыбнулся. Ему доставляло удовольствие наблюдать за ее страхом.

Водитель повернулся и слегка подтолкнул женщину к двери.

Но выйти она, конечно, не смогла. Взмахнув руками, шофер полетел на пол. Подсечку сделал тот зек, что сидел в кресле. Играя ножом, молодой уголовник по кличке Финик также заулыбался во весь рот. Несколько секунд водитель лежал совершенно неподвижно, потом тихонечко ко захрипел. Руки его напряглись, но, похоже, сил в этих руках не было. При падении шарф на горле сбился, и теперь съехал на ковер коричневой пушистой волной. Татьяна вскрикнула. Из тонкого желтого горла шофера торчала короткая стеклянная трубка.

— Ну, ты, падаль!

Сделав шаг, молодой зек ударил водителя ногой в бок. На этот раз тот даже не крикнул. По горлу прошла судорога, и из стеклянной трубки раздался только странный свист. Он посмотрел на Татьяну. В глазах было столько боли, что женщина не выдержала взгляда.

— Володя!.. — всхлипнула она. — Володя!..

— Замочить его?

— Нет, нельзя! Держи…

Бутылка опять перешла из рук в руки. Финик сделал еще один большой глоток из горлышка и смачно рыгнул. Закусил ананасом. Водитель так и не поднялся на ноги. Получив еще один удар в бок, он медленно на четвереньках выполз из квартиры. Скрипнули металлические перила, когда, ухватившись за них, он приподнялся и пошел по лестнице.

— Зачем вы его? — спросила Татьяна. — Чего вы от меня хотите?

— Любви… — вдруг пропел сидящий в кресле темнолицый уголовник. — Любви большой и неподкупной… — И повторил с проникновенным пафосом: — Нежности. Взаимности в высоком чувстве. Ты пойми, телка, душу!.. — В интонациях его появилась даже какая-то искренность. — Я два года живую бабу не видел.

— Голова, а ты и мертвую не видел! — хохотнул Финик и добавил, обращаясь к Татьяне: — Колись, сука! Где контейнер? — Играя ножом, он повернулся к женщине. Губы Финика были мокрыми от водки и слюны. — Колись!

7

Перила на лестнице еще поскрипывали. Покалеченный водитель медленно сползал вниз. Татьяна замерла. Зек по кличке Финик надвигался на нее, чуть приседая, раскинув тощие руки. Жрал глазами.

— Голова, я больше не могу! — сказал он. — Голова, мне невтерпеж уже! Пиписька болит! — Он дернул головой как при судороге. — Я ее прирежу! Прирежу сейчас! — Он почти завизжал. — Не могу удержаться!

— Кончай базар! — обрезал темнолицый рецидивист. Он так и сидел, развалившись в кресле. — Врубись, шмара, — сказал он. — Мне очень хочется знать, где спрятан контейнер.

«Голова! — как-то отстраненно подумала Татьяна. — Кличка Голова. Нужно запомнить… Зачем? Наверное, у него фамилия Голованов или Головачев. А может быть, и нет. О чем я думаю?! Какая мне разница, кличка или фамилия».

— Я не знаю!.. — сказала она без интонации. — Я уже сказала… Я не знаю!

Короткий хлесткий удар в лицо. Она даже не поняла, как он это сделал. Все спуталось в голове. Вкус собственной крови и невыносимая боль. Молодой уголовник развернул женщину, толкнул вперед. У него были, казалось, ледяные железные пальцы. Татьяна задохнулась от крика. Зек ударил ее кулаком по спине и сразу же об стол грудью. Одним движением разодрал юбку.

— Голова, давай ты! — прохрипел он.

— Давай сам!

Перед глазами Татьяны оказалась керосиновая лампа — черно-желтое грязное пятно света, а дальше черная драпировка на окне, поблескивающие шляпки обойных гвоздей. Она будто выпала куда-то. Провалилась, перестала чувствовать боль. Ею овладело какое-то отупение. Будто насиловали кого-то другого. Раскачивался перед самым лицом горячий круг лампы. Парнишка хрипел, он толкал ее сзади, и от этих судорожных рывков внизу живота у женщины быстро скапливался огонь.

— Кончай сеанс!

От темнолицего рецидивиста разило водкой и одеколоном, наверное, вылил на себя полчаса назад целую бутылку.

Татьяну повалили на ковер, на спину. Сверху нависло темное веселое лицо зека.

— Выпей!

Стеклянное горлышко бутылки опрокинулось прямо на нее, с силой продавилось между зубов, и Татьяна почувствовала, как жидкая сивуха побежала по горлу внутрь.

— Где контейнер?

Перед глазами мелькнула узкая сталь, и возле ее горла оказался нож.

— Ну, сучка!

Нож медленно отступил от горла. Изо всей силы Татьяна мотнула головой. Ударилась затылком о ковер.

Пауза продолжалась довольно долго. Лежа на спине, она слышала их голоса, но смысл не доходил. Зеки пересыпали свою речь блатным жаргоном. Осторожно она ощупала себя. Кофта мокрая, воняет водкой, юбка разорвана в клочья. Чулки сползли. Металлическая застежка на перекошенном бюстгальтере повернулась на ребро и режет между лопаток.

— Убейте меня, — попросила Татьяна.

— Не дождешься, сучка!

Темнолицый уголовник по кличке Голова прихватил рукой ее волосы и приподнял. Другой рукой он развязывал на себе брюки.

— Давай не ленись!

Синие спортивные брюки упали. Перед ней оказались мужские голые ноги. К горлу подступила мгновенная тошнота.

— Убери! Откушу! — сквозь сцепленные зубы выдохнула она.

Наверное, он ударил ее головой о стену. Сознание ушло, но, увы, быстро вернулось. Удары ног и кулаков сыпались, казалось, со всех сторон. Женщина захлебывалась в собственной крови, но не кричала.

— Где контейнер?! — повторялась одна и та же фраза. — Где контейнер, сука?! Где контейнер?

Изящные ножки стола будто подпрыгивали перед ней. Много раз она падала лицом в ковер и опять поднималась. Новый удар, новое падение. Пальцы глубоко вошли в мягкий ворс. Удар в бок, удар по голове. Комната перевернулась и встала на место. Закрепилась.

Опять удар по голове. Фраза, пересыпанная матом, была одна и та же:

— Говори!

Лезвие скользнуло по спине, разрезая кофту. Еще раз скользнуло. Татьяна поняла, что если не скажет теперь же, то, конечно, убьют. Нужно было сказать. Хоть что-нибудь сказать, хотя бы ложь. Но ее заклинило. Ни слова из себя не выдавить. После следующего удара она все-таки потеряла сознание, обмякла и замерла.

8

Снег повалил густо, накрыл Припять темным теплым ковром. Зазвенел негромко дозиметр рядом со шлагбаумом, засвистел. В снегу оказалось черной пыли больше, чем в дожде. Патруль убрался. Пошумели немного сонно, но морду бить все-таки не стали, только пообещали сделать это, если еще раз без надобности разбудит.

Шлагбаум опять заклинило, и пришлось выходить, чинить. Сурин так вдруг устал, что казалось, каждый черный собственный след, оставленный в свежем снегу, звенит. Чайник остыл. Проглатывая теплую сладкую воду, Сурин почти спал. Бессмысленная прогулка в башню совершенно измотала его. Гребнев же только повеселел после визита патруля.

— Приедем в Киев, к доктору пойду! — сказал он бодро.

— А чего так? — без всякого интереса в голосе полюбопытствовал Сурин. — Голова болит?

Тряхнув пустой медный чайник, Гребнев поставил его на табурет и, отвинтив черную пластмассовую крышку канистры, наполнил доверху водой.

— В том-то и дело, что нет. Понимаешь, не болит. У всех болит, а у меня нет. Даже с похмелья перестала стучать.

Он поставил чайник на плитку и до отказа вывернул регулятор. Вода, вылившаяся на коричневый круг, сразу слегка зашипела.

— Это же ненормально, такие отклонения от нормы, — сказал Гребнев, присаживаясь на табуретку, подпирая голову рукой и глядя, как в зеркало, в выпуклый бок чайника. — Скажу: доктор, наверное, я большую дозу где-то схватил. Проверить меня надо. Бюллетень мне нужен! Устал!..

— В десятке головная боль не обязательна, — сказал Сурин. — Многие даже бодрее становятся. Старые болячки проходят. Я слышал, тут подстрелили зека, так пулю из сердца вынули, и как ты думаешь, жив! Уже опять, наверное, сидит… Так что не всем здесь плохо. Хотя детей рожать, конечно, бабам все равно не стоит.

— Так мы ж не в десятке, — вздохнул Гребнев. — Мы в центре, считай!

За снегом башню было почти не разглядеть- тень в белом водовороте, размытая бетонная свая.

— Я вот только не пойму, — Сурин указал на башню рукой, — почему эту шестнадцатиэтажку не обесточили? Не должно там электричества быть.

— По-моему, обесточили, — сказал неуверенно Гребнев, снимая с плитки чайник. — Точно обесточили! Устал ты, Петрович! А хочешь, приляг! Часа через два я тебя разбужу, приляг, поспи.

Полная крепко заваренного парящего чая кружка так и осталась стоять, нетронутая, на столе рядом с телефонным аппаратом. Он заснул, повалившись на бок, подломив под голову руку, выпал, будто в другое пространство.

Прожектор сквозь оконное стекло бил прямо в лицо, а он даже голову не повернул, так и замер, только глаза сомкнулись. Сон вышел тяжелый, без воздуха какой-то сон, но вполне осознанный. Во сне Сурин догадывался, что все происходит не наяву, только доказательств не имел. Приснилось, что щеголь из «Кадиллака» приехал-таки, встал над топчаном, расстегнул пиджак, правую ногу в блестящем полуботинке поставил на табуретку и ругается, ругается ленивым таким трехэтажным матом.

Сурин попытался уловить смысл и уловил. Ругал тот, оказывается, его. По какой-то причине нельзя было костюм из шкафчика брать.

— А какой у вас одеколон? Каким одеколоном пользуетесь? — спрашивал во сне Сурин. — Пахнет ваш комбинезончик. Так сильно, знаете, пахнет… И в квартире в башне на четвертом этаже такой же запах… Совсем такой же, я и перепутал. Сразу можно было понять, а я перепутал!

Сурин хотел заглянуть в нахальные глазки щеголя, взять его за галстук и повторить свой вопрос шепотом прямо в морду, но не получилось. Щеголь вывернулся и вдруг оказался одетым в роскошную песцовую шубу. Он завертелся по дежурке, закружился, поднимая по-бабьи полы, захохотал. Не страшно захохотал, хотя, ясное дело, напугать хотел. Не страшно, но противно очень.

9

Судя по шороху за черной драпировкой, там, далеко за окном в мертвом городе, густо сыпался снег. От этого стало немного теплее. Почему-то она думала о том человеке, что бродил в темноте по квартире. Он больше не вызывал раздражения. Татьяна лежала на спине. Она очнулась и не смогла в первую минуту вспомнить, что произошло.

— Не пойму, Финик, замочил ты ее, что ли? — спросил рядом незнакомый, неприятный голос.

— Да не! — отозвался другой голос, помоложе. — Смотри, Голова, смотри. Дышит, падла! Точно дышит…

Сквозь кровь на лице, Татьяна увидела темный потолок над собою. По потолку бродили широкие желтые блики. Вспомнила: «Здесь нет электричества, это керосинка так странно горит».

— Связать ее надо! — сказал первый голос, и женщина припомнила темнолицего зека-рецидивиста. Она закрыла глаза, замерла.

— Давай! — сказал молодой зек. — Давай на кресло ее посадим! А то захлебнется кровищей и кони кинет!

Ее взяли за ноги и волоком потащили по ковру. Татьяна не сопротивлялась, только застонала тихонечко. Разрезанная кофта задралась, тело заскользило по колючему ворсу. Во рту больно кололи выбитые собственные зубы. Кровь текла внутрь, в горло, и, чтобы не захлебнуться, женщина чуть повернула голову. С трудом разлепив горячие слипающиеся от крови веки, она увидела перед собою синий костюм с белой надписью «АДИДАС» через всю грудь.

— Финик, — сказал темнолицый зек, — там где-то проволока была в парадняке, я видел. Принеси. — Заметив, что женщина открыла глаза, он приблизил свое лицо к ее лицу. — Ты скажешь, сука, где контейнер? — спросил он. — Или продолжим игру?

С нее сорвали одежду и усадили в то же кресло. Теперь она не могла шевельнуться, руки плотно прихвачены к подлокотникам проволочными тугими кольцами. Ясность постепенно возвращалась к Татьяне, а вместе с ясностью возвращался и страх.

Пустая водочная бутылка на столе рядом с лампой. Вещи разбросаны по комнате. Грязным пятном лежала на ковре оранжевая кофта. Трусики, бюстгальтер — все разорванное, грязное, раскидано в разные стороны, и кругом пятна подсыхающей темной крови.

— Ты думаешь, я тебя сразу зарежу? — спросил темнолицый зек, показывая ей нож. — Нет, пока не скажешь, я тебя буду медленно по кусочкам кромсать, ласково…

На этот раз она даже не шевельнулась, только сглотнула кровь. Темнолицый присел на корточки и рукой провел по женской ноге, снизу вверх. Прихватил капроновый чулок, потянул.

— Сначала мизинчик на ноге, — сказал он, — потом буфера подправим!.. Скажи добром. Ты все равно скажешь, когда я тебе губы отрежу, падла… Скажешь!..

— Хорошо… — выдохнула Татьяна. — Я скажу… Я скажу!..

Темнолицый зек наклонился над ней сверху. Татьяна почувствовала, как лезвие проникло за левое ухо. Ей стало щекотно.

— Рассказывай.

— Я не знаю… Иван хотел мне сказать. Он не сказал… — простонала тихонечко она. — Не сказал. Он не успел.

— Иван? Кто это у нас Иван? — Лезвие опять осторожно пощекотало женщину за левым ухом.

— Он умер!

На лестнице раздались быстрые шаги.

— Финик, посмотри.

Татьяна морщилась и пыталась подвинуть голову, но это не получалось, она была притянута проволокой к креслу. Она зажмурилась и вдруг услышала напуганный голос молодого зека:

— Ты чего? Ты чего, мужик!.. Убери пушку…

Потом будто хлопок, резкий короткий шелест. Звон посыпавшегося кафеля. Лезвие вошло глубоко за ухо. Боль оказалась нестерпимой. Комната разъехалась и помутнела перед глазами Татьяны, но все же она успела увидеть, как в дверном проеме возникла фигура в сером костюме. Зек по кличке Финик сделал шаг, нелепо взмахнул тощими руками и повалился. Наверное, он умер не сразу. Пиджак на спине Финика задрался, и острая складка мелко дрожала.

В дверном проеме стоял водитель. В руке его был пистолет с длинным стволом.

— Шум будет, — сказал, отступая, темнолицый зек. — Нет, в натуре, шум будет. Менты набегут. Брось, мужик… Брось пушку то!.. Брось!..

Но никакого шума. Пистолет был с глушителем. С шелестом пуля ударила в грудь темнолицего, вторая в голову. Труп отбросило назад, и он спиною повалился на стол.

— Володя! — прошептала Татьяна.

На мгновение придя в сознание, она еще увидела, как распались на руках проволочные кольца. Комната медленно проваливалась куда-то вниз, было ощущение, будто мягко рухнуло все здание.

— Поедем! — говорил водитель. — Поедем! Я тебя вывезу отсюда! — Из его желтого, теперь открытого горла торчала странная стеклянная трубка, и голос его шел из этой трубки, слабый, еле слышный, не похожий на человеческий голос. — Хоть одну живую душу спасу! Я тебя вывезу!..

Уже отключаясь, падая куда-то вниз, Татьяна отрицательно качнула головой.

— Нет! — сказала она. — Я никуда не поеду! Я хочу остаться здесь. Здесь мой дом!..

10

Сон был таким глубоким и таким сладким, что выстрели у сержанта под ухом хоть всю обойму из автомата, все равно бы не очнулся, а очнулся странно: от еле различимого, возникшего еще совсем далеко звука мотора. Сразу присел на топчане, преодолев непослушность собственной затекшей руки, схватил кружку с чаем, отхлебнул. Потом спросил:

— Этот не проезжал? «Кадиллак»?

— Не было!

— Да вот!.. Слышишь?

Но звук приближающегося мотора никак не напоминал «Кадиллак». Сурин чуть повернул голову, прислушался. Больше было похоже на газик. И шла машина вовсе не со стороны станции, звук приближался откуда-то из северной части города. Машина шла по пустому району. Многолетняя практика не позволяла ошибиться, по звуку можно было даже нарисовать на карте маршрут.

— Там же вообще никого не должно быть? — сказал Гребнев и вопросительно посмотрел на напарника. — Опять пьяный шофер указатели перепутал.

— Не думаю.

Поднявшись с топчана, Сурин накинул свой черный полушубок, затянул ремень. Он даже не глянул в сторону шкафчика с комбинезоном, взял автомат.

— Хватит на сегодня снов наяву. Пойдем встретим!

Он вышел и нарочно не притворил дверь. Снег, похоже, еще усилился. Сквозь мокрую вату раздражающе пищал и пищал в кружащей темноте дозиметр. Города стало почти не видно, он, как и ряды колючки, утонул в густо кружащемся потоке, только фонари остались. Яркие точки — оранжевые звезды, пробивая мрак, складывались в несимметричную фигуру. Прожектор залепило. Вокруг шлагбаума гуляла кривая темнота.

— Центральная! — сказал Гребнев в трубку. — Центральная! Четвертый пост беспокоит. Сержант Гребнев. — Из трубки в ответ раздалось сонное мычание. — Конечно, я прошу прощения, что разбудил, но у нас опять ЧП.

— Опять баба в окне? — спросили в трубке.

— Похоже, нас опять на таран брать будут. Пьяный по городу кружит.

В открытую дверь Гребнев видел, как Сурин, сделав несколько шагов, встал возле шлагбаума. Черный полушубок напарника на глазах зарастал снегом. Золотая кокарда на ушанке отсверкивала чуть-чуть. Сурин снял с плеча автомат, проверил.

— Я сообщу! — обещал дежурный, судя по изменению в голосе, он все-таки проснулся. — Что поделаешь, пришлем вам группу!

— Спасибо!

«Минут через десять — пятнадцать они приедут, — подумал Гребнев, подправляя опущенную на рычажки трубку. Он прислушался. Мотор звучал глухо, но уже совсем рядом. — Не успеют!..»

Напрягая глаза, Сурин смотрел сквозь несущийся снег.

Было такое впечатление, что из подъезда кто-то должен выйти.

«Пломбу сорвут. Снова пломбу сорвут. Придется новую ставить».

Рука непроизвольно сжалась и разжалась на автомате так, будто он соединил длинные рычажки пломбира. В голове играла тихая-тихая сонная флейта, опять захотелось спать. Он зевнул. Дверь дежурки закрылась, и, чиркая сапогами, чему-то улыбаясь, Гребнев шагнул к шлагбауму. Автомата в руках Гребнева не было. На этот раз он, так же как и Сурин, не надел защитного комбинезона.

— Сообщил?

Гребнев кивнул. Задирая голову, он посмотрел на почти ослепший прожектор, по горячему стеклу которого текла вода. Растопленный снег замерзал уже на черном ободе.

«Завтра смену не примут, заставят прожектор чистить ото льда. Если заметят. Хорошо бы не заметили. Надо будет утром вовремя выключить!»

Две прыгающие точки, две зажженные фары появились в другом конце улицы в соответствии с ожиданием. Потом стало видно, что это газик. Сурин еще раньше и по звуку мотора определил марку машины, но приятно оказалось проверить. За рулем сидел пьяный, это без всякого сомнения. Газик шел неровно. Потрепанный брезентовый верх был немного надорван, и слева от машины полоскало рывками треугольное небольшое полотнище, похожее на флаг. Сурину показалось, что возле башни машина притормозила немного, но не остановилась. Он даже услышал бешеный скрип рванувшихся колес. Газик на последних ста метрах прибавил, и его включенные фары ослепили стоящих у шлагбаума.

— Стреляй, Петрович!

— Рано!

Сурин не ошибся, в последний момент машина вильнула, колеса соскочили с асфальта и с ревом завертелись по обледенелой земле. Газик врезался в колючку. Фары его погасли. Мотор сразу заглох. Задранные колеса еще крутились. В свалившейся тишине опять зазвенел настырный дозиметр.

— Эй! Выходи! — крикнул Гребнев, вглядываясь в машину.

Краем сознания он уловил за шорохом снега и звоном дозиметра еще один звук. На сей раз точно проклятый «Кадиллак». «Кадиллак» шел с приличным опозданием, следовало щеголя наказать. С другой стороны, также по звуку двигателя можно было опознать БТР, но БТР был еще далеко, и двигалась опергруппа очень медленно.

— Выходите! — крикнул Сурин.

Он не услышал выстрела, увидел только, как опустилось стекло. Голову сверху обожгло. Автомат подпрыгнул в его руках. Свинец дважды с коротким интервалом хлестнул по брезентовому кузову, и опять стало тихо. Сурин пощупал, шапки на голове не было.

Отодвинув автомат на ремне, Сурин осторожно подошел и сильным нажатием распахнул дверцу. Из машины выпал человек. В свете прожектора запрокинулось немолодое лицо. Трехдневная щетина, мертвые глаза, казалось, хитро прищурились, кожаная куртка задралась, и Сурин разглядел на запястье убитого им водителя татуировку: красивый синий якорь, оплетенный морским чудовищем.

Прожектор совсем ослаб, в добавление к липкому снегу начались и какие-то перебои в электричестве. Как и городские фонари, он светил теперь неровно, как бы толчками. Желая рассмотреть убитого получше, Гребнев достал фонарик. Лицо мертвеца показалось странным, приходилось ему видеть странные лица, начисто лишенные волос, покрытые рыжими жидковатыми пятнами, лица, натянутые на череп, как сморщенные бледные маски из магазина смешных ужасов. На первый взгляд этот был почти нормальным, но, присмотревшись, Гребнев увидел перед собой застывшую странную гримасу. Коричневый шарф затянут на шее так сильно, будто он хотел удавиться. Возникло ощущение, что и после смерти человек все еще оставался в объятии невидимого методичного палача. Показавшийся в первый миг лукавым, прищур его темных глаз обернулся бездонной застывшей болью, кроме того, лицо мертвеца было в свете фонарика какого-то нереального соломенного цвета.

— У мамы было такое лицо в гробу, — сказал Сурин. — Точно такое же… — Он снял перчатку и голой рукой провел ото лба вниз по запрокинутому лицу незнакомца, закрыв ему глаза. — Мама у меня от рака горла умерла пять лет назад.

Глава вторая

Печальная суета

1

— Ты слышь, слышь!.. Счас объявят. — Язык у попутчика заплетался, но говорил тот по-русски без акцента. — На четвертый путь прибывает скорый поезд номер двести три «Москва — Киев», радиация поезда измеряется с головного вагона. Мы прибываем! Слышь?..

В поезде сыпали под водочку анекдотами, жутковатый юмор настраивал против воли, и сама собою вырисовывалась картинка если не русской Хиросимы, то чего-то подобного. Макар Иванович ехал в одном купе с возвращающимися в Киев челноками, он молчал, разглядывая огромные кожаные баулы, до отказа набитые такими же свернутыми туго баулами, в них возили дешевые продукты на продажу в столицу, и не решался померить пустую продовольственную тару на радиацию, не решался, хотя очень хотелось. Только перед тем, как покинуть вагон, он вынул и включил миниатюрный приборчик.

Дозиметр, купленный у японца, — изящная булавка, ее можно было просто воткнуть в отворот плаща или пиджака, никто не обратит внимания — нынешняя русская мода все перепутала- не поймут, кто-то, наверное, даже позавидует и сделает себе такую же. Почему не сделать, все, что нужно для такого украшения: толстая швейная игла, кусочек свинца и немного автомобильной краски. Оригинальное изделие, вполне товар для мелкого кооператива, вот только, в отличие от японской, такая булавочка не будет потрескивать при изменении радиационного фона. Собственно, он не купил дозиметр, а выменял его у вежливого Накумото Секо на металлическую матрешечку с маленьким треугольником, нарисованным на выпуклом животике. В треугольнике три красные точки. Матрешечка сочетала сразу два качества для японца: во-первых, «рашен сувенир», а во-вторых, жутковатая в таком сочетании символика. Подобный значок ставят в зонах повышенного радиоактивного загрязнения. На лбу матрешки было мелкими красными буковками написано: «Чернобыль АЭС».

Он не был в Киеве, наверное, лет шесть. Тогда, шесть лет назад, здесь творилась такая неразбериха, что было не до матери, только работа. Даже на обратном пути в плацкартном вагоне, набитом бегущими из города паникерами, он заканчивал свою статью о радиомании. Тогда он и сам себе пытался доказать, что не так страшен черт, как его малюют. Он собирался в Киев не реже чем раз в полгода. Он часто звонил матери, она особенно не звала, но следовало все-таки ее навестить. А еще лучше сразу приехать и забрать, увезти с собой. Все не получалось. Должность заведующего отделом такой мощной газеты, как «События и факты», пожирала практически все время без остатка, а если и был остаток, то он тратился на отдых с семьей где-нибудь в Болгарии или Греции. Теперь вырвался. Официальная командировка — самый лучший рычаг для того, чтобы наконец эвакуировать мать.

Киев поразил его тем, что на первый взгляд вовсе не изменился. Поставив легкий чемодан на ступеньку, Макар Иванович замер, вглядываясь в этот город. Ничего нового! Совсем ничего нового…

«Радиация поезда измеряется с головного вагона».

Бородатый невеселый анекдот засел в голове и против воли прокручивался, как иногда, бывает, прокручивается какая-нибудь глупая собственная фраза или мелодия — несколько неотвязных звуков, взятых случайно из обрывка радиотрансляции. Макар Иванович пошел пешком. Он очень хотел убедиться, что город действительно в порядке. Воткнутый в отворот его подбитого мехом плаща дозиметр молчал, и с каждым следующим шагом это молчание прибавляло уверенности и сил.

Не было судорожного блеска в глазах, не было черной пыли на улицах, тротуары очищены от снега, посыпаны песочком, сугробы влажно посверкивают, и, хоть повсюду украинская речь, не было вокруг давно обещанных обескровленных лиц. И если бы навстречу ему не попалась эта женщина, Макар Иванович смог бы мысленно погладить себя по головке и сказать себе: «Хороший мальчик, не бойся, ничего страшного не произошло, ты не подлец, ты приехал вовремя».

Красивая, длинноногая, лет тридцати пяти — сорока, в распахнутой норковой шубе, женщина поднималась медленно навстречу, и роскошные полы ее шубы подметали грязные ступеньки подземного перехода. Никакой охраны. Он знал, сколько стоит такая шуба. Тысяч десять в СКВ, не меньше. Женщина смотрела прямо на него. Но глаза ее были настолько пусты, что не определить сразу даже, какого они цвета. Движения, как у лунатика, неосознанны, неряшливы, тонкая рука в перчатке будто пытается все время отодвинуть несуществующее препятствие. Роскошная прическа растрепалась, и во все стороны торчат серебряные шпильки. Шелковая белая блузка под шубой промерзла, верхняя пуговка с мясом оторвана- белое твердое пятно в покачивающемся разрезе темного меха. Когда, поравнявшись с ним, женщина сильно качнулась и задела рукавом, Макар Иванович услышал то, чего боялся все последние несколько часов, — неприятный, назойливый треск. Он не научился еще по звуку точно ориентироваться, сколько же эта шуба излучает рентген, но точная цифра и не требовалась. Счетчик просто захлебнулся, соприкоснувшись с длинным темным ворсом. Много.

Было тепло, снег вокруг подтаивал, чернея на глазах, не январь будто, а апрель уже. Легкий удар норкового рукава сразу поломал хорошее настроение. На какую-то секунду лицо женщины оказалось прямо перед его лицом. Теперь он разглядел, у нее были большие бесцветные глаза. Нелепо оттолкнувшись от невидимой преграды, она, с трудом владея своими руками, попробовала застегнуть шубу.

— Простите!

Дозиметр не унимался. Воткнутый в отворот плаща, он захлебывался в треске. Макар Иванович испытал неловкость. Женщина, наконец справившись с пуговицей, остановилась, чуть покачиваясь, перед ним, взгляд ее замер на говорящей булавке. И вдруг он увидел, как медленно растягиваются ее большие пунцовые губы. Она улыбалась.

2

«Зачем, дурак, записал ее телефон? Я что, буду заниматься этой проблемой? Да здесь и проблемы никакой, по всей вероятности, нет, — разглядывая мелко исписанную цифрами и именами страничку записной книжки, спрашивал он себя. — Все очень банально. Вывозили из Припяти и шубы во время эвакуации, не могли же каждую шмотку прозвонить. Взяла в комиссионке по дешевке. Получила дозу! Можно подумать по ее виду, что после аборта дамочка. Ну а кого можно родить, если ты ходишь в такой шубе восемь лет? Ничего хорошего родить нельзя!»

Он постучал закрытой авторучкой по страничке с уродующим ее строгую прямолинейность криво записанным телефонным номером, закрыл книжку и, как в детстве, уставился в незашторенное окно. Он сидел за своим старым письменным столом, оставалось только удивляться, что мать стол этот не выбросила, не вынесла на помойку, такой он был неудобный, потрепанный. Вместо того чтобы заниматься статьей, ради которой, собственно, и приехал в Киев, он, как в детстве, просто сидел и смотрел на проезжающие внизу машины, на фигурки пешеходов, на то, как в светофоре меняются разноцветные огоньки. Солнце припекало лицо, и собственная мысль сбивалась на идиотическое повторение.

«Мама не поедет… мама не поедет… мама не хочет ехать… — повторял он одно и то же про себя. — Мама не хочет ехать, мама хочет остаться здесь… она здесь привыкла. Она здесь живет с сорок шестого года… Сейчас она вернется из магазина и принесет полную сумку продуктов. Нужно куда-нибудь подальше засунуть дозиметр, иначе я не смогу ничего съесть, а она обидится!.. Нужно было раньше думать. Нужно было еще десять лет назад ее отсюда забрать!.. Теперь она не хочет ехать из принципа, все бегут, а она не будет… Десять лет назад она с радостью бы отсюда уехала, а теперь не будет».

Потребовалось усилие, чтобы оторваться от окна и вернуться к уже законченной, лежащей перед ним на столе статье. Текст показался нелепым, каким-то неряшливым, кривым.

«Пустые города. Квартиры с мебелью и коврами. — Он читал, как иногда случалось, сам себе шепотом. — Можно подняться, скажем, на третий этаж, войти и, опустившись в кресло, включить телевизор. Только за окном на улице ни одного человека, только во всем доме тишина. Припять — мертвый город, город, в котором открыты все двери…»

Обнаружив, что некоторые цифры в памяти его отсутствуют, Макар Иванович отложил статью и хотел сделать несколько телефонных звонков, сориентироваться и уже только после этого снова взяться за текст, но сперва застрял на зачем-то записанном, совершенно ненужном телефонном номере, а потом и вообще отключился. Стыдно. Срок командировки заканчивается послезавтра утром. И так здесь без дела уже четыре дня проторчал. Нужно было работать. Он опустил штору, снял с авторучки колпачок, поправил листок на столе. Привязанность к клавиатуре и тексту на экране монитора, которых здесь не было, неприятно напомнила о себе. Телефон стоял тут же на столе, под рукой — нелепый, массивный красный аппарат, и, когда он зазвонил, Макар Иванович сразу схватил трубку. Собственная, уже начатая статья вызывала такое отвращение, что он даже позабыл, что находится хоть и у себя дома, но не в Москве.

— Лейтенант? — Голос был знакомый, но понять, кто это, сразу не удалось.

— Вам кого? — на всякий случай спросил Макар Иванович, лихорадочно прокручивая варианты. Чей же это голос?

— Не узнал меня, лейтенант? Не узнал! Нехорошо старых друзей забывать, нехорошо. Ну, ты теперь, я слышал, большой человек…

— Кто говорит?

— Макарушка, это же я! Ну я, Макс! Помнишь Чехословакию? Градусник, зеркальце?

— Максим?

— Ну, наконец-то. А я уж думал, вообще боевого друга позабыл, журналист!

— Да неожиданно как-то получилось, — попытался оправдаться Макар Иванович. — Я же здесь случайно. Приехал на несколько дней. Сижу, понимаешь, над статьей, и вдруг звонок. Ты вообще как сам-то, жив? Тянет чешская пуля?

— Был жив! — Голос в телефонной трубке сразу переменился, стал жестче. — Ну это не важно. Я просто так позвонил, вроде отметиться. Прощай, лейтенант.

— Погоди! Погоди, не бросай трубку-то, — почувствовав неладное, попросил Макар Иванович. — Ты откуда звонишь, Макс? Макс, ты меня слышишь?

— Из больницы! — после приличной паузы сказал он. — Рак у меня, лейтенант. Так что прощай. Зря я тебе позвонил. Не надо было. Зачем, спрашивается, потревожил чужого человека. Прощай, не держи зла, лейтенант.

Какое-то время Макар Иванович сидел неподвижно, глядя на закрытую штору, сквозь которую прорезался солнечный диск. Красные огромные цветы, нарисованные на ткани, чуть покачивались. Телефон звонил долго, он снял трубку, сообразив, что это междугороднее соединение.

— Макар Иванович, приветствую. Самарин беспокоит. Макар Иванович, я чего звоню. Отправил я твоего Пашу в

Чечню. Во-первых, там что-то опять интересненькое раскручивается, а во-вторых, он очень просился. Так что ты не задерживайся там. Ты же его знаешь, привезет такой материал, что хоть со святыми выноси, и я его похабщину без твоей визы не выпущу. Ты меня хорошо понял? — Да, вполне!

— Ну так когда мы тебя ждем?

— Через три дня!

— А пораньше если?

— Пораньше, извини, Михаил Львович, не получится!

— Ладно! Я знаю твою ситуацию. Пусть через три дня.

Но не позже. Через три дня я хочу видеть тебя на рабочем месте прямо с утра. Маме привет передавай.

«Хороший человек, а какая сволочь… — подумал Макар Иванович, снова открывая записную книжку и перелистывая странички. — Привет матери. Будто он видел ее когда? Хотя видел, наверно, лет пять назад, когда она в Москву приезжала зубы чинить. Да должен быть у меня здесь телефон Макса, должен быть, или не переписал?»

Все-таки номер нашелся, он оказался в старой записной книжке, которую мать заботливо сохранила в ящике письменного стола. Диск аппарата под нажимом пальца поворачивался со скрипом, туго. После нескольких гудков, когда Макар Иванович, отчаявшись, хотел положить трубку (сколько все-таки лет прошло, номер мог сто раз измениться), на том конце отозвался немолодой женский голос:

— Слушаю вас, говорите.

— Добрый день. Извините, я узнал случайно, что Максим Данилович в больнице. Это старый друг его говорит, мы вместе в Чехословакии были, может быть, он рассказывал? Макар меня зовут. Макар Дмитриев.

— Рассказывал.

— Это его жена?

— Жена.

— Я хотел бы его навестить. Вы не могли бы мне сказать, в какой Макс больнице? — Нет,

— Почему же нет?

— Макс уже дома.

— Значит, он из дома звонил. Вот подлец. А сказал, что из больницы. Простите, а нельзя мне этого подлеца попросить к телефону.

— Максим умер.

— Вы же только что сказали, что он дома.

— Мы привезли тело из больницы сегодня утром. Максим Данилович умер два дня назад.

3

Статья лежала на столе перед ним, и ничего, кроме отвращения, не вызывала. Из всего написанного устраивало, пожалуй, только название: «Прозрачная граница», это терпимо, но это и все. Четыре дня были потеряны. Изматывающая поездка в Припять практически не принесла никаких свежих данных. Нужно было чем-то удивлять, но выходило — удивлять нечем.

«Нет новых фактов, так нужна какая-нибудь сентиментальная страшная история… Нечто душещипательное… — стараясь избавиться от неприятного осадка, вызванного последним телефонным звонком, соображал Дмитриев. — Какой-то оригинальный поворот, личная трагедия, какой-то простой пугающий случай!»

Он опять отодвинул рукопись и взял записную книжку.

«Женская мода, — сказал он себе, открывая книжку. — Дорогие читатели, сейчас вы узнаете всю правду о модных шубах. — Он быстро набрал номер и прижал трубку к уху, собственный цинизм помогал сосредоточиться. — Иначе у меня статья не клеится…»

— Я не поняла, повторите?

Голос на том конце оказался таким неожиданно беспомощным, таким нежным и тихим, что Макар Иванович моментально утерял весь свой цинизм.

— Моя фамилия Дмитриев, — сказал он осторожно. — Дмитриев Макар Иванович, я корреспондент газеты «События и факты». Несколько дней назад мы с вами познакомились на улице. Помните, вы дали мне своей телефон?

— И что? — отозвалось эхом в трубке.

— Я хотел бы встретиться с вами, Зоя. Вас действительно зовут Зоя?

— Зачем нам встречаться?

— Видите ли, Зоя… — стандартным своим оборотом было начал Макар Иванович и сам себя перебил, вдруг решившись идти напролом: — Вы знаете, что носите радиоактивную шубу?

— Знаю!

— Давно вы в ней ходите?

— Не первый год. — Вероятно, произошло какое-то переподключение на линии, и женский голос зазвучал громче. — Если вы хотите купить мою шубу… — Ее голос звучал так сильно, что заболело ухо. — То она не продается.

— Вы не хотите об этом говорить?

— А вы бы на моем месте стали об этом говорить?

— Хорошо, — сказал Макар Иванович. — Предположим, я хочу просто встретиться с вами. Просто, — он постарался, чтобы в интонациях не было фальши, — пригласить в ресторан. Это возможно?

— Возможно!

На линии снова произошло какое-то переключение, и слабый голос Зои звучал опять очень далеко.

— Например, сегодня вечером вы свободны?

— Нет, сегодня нет! Позвоните завтра. Во второй половине дня. Извините, Макар Иванович, но сейчас я занята. Всего хорошего!

«Сентиментальная история не получилась!.. Ладно! — Он захлопнул записную книжку и придавил ее пальцами к крышке стола. — Будем исходить из того, что есть!»

Он заставил себя. Напрягся и, шевеля губами, перечитал текст статьи.

«Пустые города. Квартиры с мебелью и коврами. Можно подняться, скажем, на третий этаж, войти и, опустившись в кресло, включить телевизор. Только за окном на улице ни одного человека, только во всем доме тишина. Припять — мертвый город, город, в котором открыты все двери, город, наполненный потерявшими прежнее значение вещами.

На первый взгляд попасть туда непросто. После жутковатого трафарета: «Город Припять. Опасная зона. Въезд строго по пропускам» ваш путь преградит пограничный шлагбаум, сразу за шлагбаумом — служба дозиметрического контроля проводит радиационный досмотр. Кроме стационарного дозиметра, который можно приравнять по пропускной способности и мощности, пожалуй, к грузовым весам на элеваторе, только при таком сравнении придется поменять знак плодородия на знак гибели, здесь проводится и личный осмотр. Дозиметр поднесут к каждому колесу вашей машины, им прощупают ваши карманы и ваши руки, его приставят к подметкам вашей обуви. Конечно, такой тщательный досмотр только при выезде из зоны, при въезде- строгая проверка документов. И все-таки за пределы тридцатикилометровой зоны уходят радиоактивные вещи. Сегодня радиационный фон в зоне достигает 1 р./ч, что в сто тысяч раз больше допустимой для человека нормы, и при этом около 40 тыс. человек работают в пределах зоны. Возникает вопрос: неужели эти люди сделаны из другого материала? В городе Припять они не живут, работа организована вахтовым методом, сотрудники АЭС размещаются в общежитиях. Кроме самой станции, которую никто и не думает замораживать, здесь проводятся работы по дегазации, дезактивации, поддержанию жизнеобеспечения нежилого фонда, поддержанию жизненно важных коммуникаций. А теперь прибавим к этому еще и охрану. Кроме специалистов в зоне работает более тысячи сотрудников милиции.

А радиационное пятно продолжает разрастаться. Оно растет под воздействием ветра, от постоянного, несмотря на все принимаемые меры, загрязнения вод реки Припять. И появившиеся в зоне «сталкеры», а точнее сказать — мародеры, становятся еще одной причиной разрастания пятна.

Сразу после пункта досмотра дорога на Чернобыль, уставленная множеством предостерегающих щитов, а за ними: вертолет с откинутой дверью, колонна неподвижных машин. Их так и оставили после катастрофы. Выглядят они как новенькие, может, и баки полны бензина — сел за руль и поехал! Огромная колонна красных пожарных машин, уже не участвующих в тушении пожаров, они тоже заражены. Технику приходится демонтировать и закапывать. На территории тридцатикилометровой зоны уже более 800 таких могильников, и некоторые из них столь опасны, что работы производятся только при помощи автоматики, эти могильники обслуживают роботы. А охраняют? Пожалуй, милиционеров приравняли к механизмам.

Один из сотрудников милиции рассказывал:

— Вот здесь, на этом месте, стоял мотоцикл «Урал», а теперь его нет, увели!

Неужели из зоны увели? Если бы только это! Из могильников выкапывают запчасти, в могильниках роются в поисках ценностей, угоняют и машины целиком. Вывозят и продают. Ближайшая точка, где дефицитные запчасти найдут сбыт, — Киев. Покупателя, конечно, никто не предупреждает, откуда взялся, скажем, распредвал. Он и не спросит, довольный тем, что купил дешевле, и не подозревает, что дешевая покупка обойдется ему ценой жизни, что, оснастив свой автомобиль зараженными запчастями, он превратил его в источник постоянного излучения и теперь подвергает себя большей опасности, чем даже работник зоны, потому что главный фактор радиационного воздействия — время.

Эта проблема касается не только России, по некоторым данным, распространение пятна значительно шире. Через произведения искусства… Представьте себе старинную гравюру, несущую вам 20 рентген в час».

4

Отпевали в маленькой сельской церкви. Таксист попался молодой, наглый, запутавшись на окраине, он не сразу захотел признать свою ошибку, и Макар Иванович, расплатившись и имея ориентиром лишь золотой купол да сверкающий над деревней высокий золотой крест, вынужден был лезть через сугробы, срезать угол. Все равно он опоздал. Чувствуя, как насквозь промокли и заледенели ноги, он, комкая в ладонях шапку, тихо вошел в храм. Вошел, перекрестился на ближайшую от входа икону, хоть и был не крещен, и присоединился к толпе. Батюшка как раз закончил. Всего было четыре гроба. Родственники подходили по очереди и прощались с покойными.

Несколько раз уже участвуя в подобных церемониях, Дмитриев знал заранее, что первым идти ему все равно нельзя. Боялся перепутать. Наделенный великолепной зрительной памятью, он почему-то никак не мог научиться опознавать даже хорошо знакомого человека, лежащего в гробу. Ладно, если гроб один, но обычно в подобных случаях их было несколько.

Печальная молитва, пение, полумрак, шепот — все это одновременно успокаивало и раздражало его. Запах ладана и растаявшего снега. Женщина закричала неожиданно рядом, страшно на высокой ноте, но крик сразу оборвался. Бессознательно Макар Иванович прислушался к своему дозиметру. Шли нечастые, негромкие щелчки. Значит, какая-то радиация здесь была. Фон несколько завышен.

К каждому гробу выстроилось подобие очереди. Люди подходили, некоторые просто крестились над телом, кто-то, прощаясь, целовал в лоб.

Макса Дмитриев опознал сразу, даже сам себе удивился, ведь сколько лет не виделись. Нужный гроб стоял крайним справа, лицо Макса будто выдувалось из него огромной яркой маской. Такие лица- Макар Иванович это хорошо знал — бывают только у утопленников, после того как над ними тщательно поработает гример. Губы сильно накрашены. Глаза обведены тушью. На щеках толстым слоем лежит пудра. Не имеющий обыкновения целовать мертвых, даже самых близких, Макар Иванович пытался уяснить себе происходящее. Мысль его была холодна, он жалел, что вообще поехал на это отпевание, делать, что ли, больше нечего, он пытался понять, зачем лицо его друга так непристойно размалевали? Откуда такая неистовая воинственная пошлость вообще в людях берется? Он даже прикинул, что, в общем-то, это не плохая тема для статьи, как минимум, затравка для очерка, чудная иллюстративная картинка, и вдруг будто проснулся.

Дозиметр жужжал, как бешеный, наращивая и наращивая обороты. Стоя у гроба Макса, Макар Иванович чуть наклонился вперед, и жужжание переросло в душераздирающий писк. Несколько человек повернули головы в его сторону. Быстрым движением Дмитриев вытащил иголку-дозиметр из отворота своего мехового плаща и сжал ее в кулаке за спиной. Жужжание не прекратилось, но теперь его, по крайней мере, никому не было слышно. Было такое ощущение, что в кулаке зажата живая пчела.

«Будто его в реакторном отстойнике искупали! — подумал Дмитриев, осторожно проверяя, не вызывает ли у кого-нибудь подозрения. К счастью, он был последним в скорбной очереди. — Интересно, где в Киеве есть такой отстойник для мертвецов?»

Все-таки он привлек внимание. Откуда-то из полутьмы слева возникла женщина, укутанная в черное.

— Это вы звонили? — спросила она, и из-под туго завязанного платка на него глянули мокрые от слез, усталые, но очень красивые глаза. — Вы Дмитриев?

— Ольга Алексеевна?

— Поедете с нами?

«Конечно, как же я упустил, — подумал Макар Иванович. — Еще же поминки. Водку пить придется. Не отвертишься».

— Поеду!

Он испугался, что эта женщина может услышать звук дозиметра, и, желая ее отодвинуть, глухо кашлянул. Все-таки он прощался со своим боевым товарищем, можно понять.

— Простите, — сказала она и отступила.

Мертвец был заражен весь, но мелькнула догадка, что как к костюму, так и к ботинкам это не относится. Обручальное кольцо на руке также излучало значительно меньше. У Дмитриева была в распоряжении минута, чтобы проверить свою догадку. Кольцо действительно реагировало слабее, радиоактивным было только тело. Осторожно двигая кулак с зажатым в нем дозиметром, Дмитриев ясно ощущал, когда пчела в кулаке начинала затихать, стоило руке опуститься вниз, спрятаться за деревом гроба, и как она приходила в бешенство, когда рука приближалась к этому ужасному накрашенному лицу.

В глубине храма в противоположном его конце начиналось какое-то ритуальное действие, зазвучал громко, умножаясь под куполом, голос батюшки, и за счет этого у Макара Ивановича образовалось еще некоторое время. Прижимая кулак с зажатым в нем японским подарочком к обручальному кольцу, он немножко перестарался. Рукав костюма немного отодвинулся, и стало видно белое запястье. На запястье была татуировка. Тонкий высокий якорь в объятиях дракона. Надо будет спросить у его жены. Она-то точно знает, какие татуировки у мужа были. Хотелось расстегнуть на покойнике пиджак, задрать рубашку и посмотреть, есть ли на теле след от пули чешского снайпера. Но на это он не решился. Только склонился и поцеловал в лоб. Он окончательно убедился, что в гробу вовсе не Макс, в гробу кто-то другой, тщательно загримированный под Макса. Да не так уж и тщательно. Лицо, конечно, похоже сделали, но татуировку могли бы и снять. Мертвому — не живому, татуировку свести — раз плюнуть, не больно.

5

На поминках он позволил себе напиться. Водка «Абсолют» никогда не привлекала Дмитриева, он предпочитал всему хороший французский коньяк, и то в очень ограниченных количествах, но здесь сказала слово сама ситуация. Он хотел задать несколько вопросов вдове. Но как ты спросишь, была ли такая татуировка на руке у вашего мужа, когда к женщине и подойти страшно. Тут не подсядешь с комплиментом и тостом, не именины — поминки.

Водки было бутылок двадцать, а народу за столом совсем немного, да и пили-то, кажется, далеко не все. Проснувшись утром от лютой головной боли, он припомнил, как зачем-то обсуждал с какими-то мрачными шоферами, кажется, коллегами Макса, особенности новейших автомобильных моторов, припомнил, как плакал, положив голову на стол, как потом его долго под снегом сажали в такси, сажали и все никак не могли посадить. К Ольге Алексеевне он все-таки подошел в какую-то минуту, но даже пьяной решимости хватило лишь на то, чтобы узнать название больницы, где скончался Макс. Ни про обручальное кольцо, ни про костюм спросить язык не повернулся. Припоминая отдельные слова и фразы из общего разговора за столом, он теперь смог вычислить некоторую последовательность событий.

Макар Иванович лежал на спине с закрытыми глазами, по своему обыкновению согревая руки на груди, и, превозмогая головную боль, один за другим пересчитывал факты. Вариантов получилось два. Допустить, что Макс в середине дня встал из гроба за спиной своей жены, набрал номер и поведал ему, что лежит в больнице и умирает от рака, Макар Иванович не смог бы даже в кошмарном сне. Но если покойный не мог ему позвонить, выходило одно из двух: либо кто-то звонил, изображая голос Макса, либо в гробу лежало тело совсем другого человека.

Первое предположение Макар Иванович сразу же отмел. Здесь не было абсолютно никакой логики, Макс, собственно, ничего ему не сказал, просто позвонил отметиться. Так бывает в минуты душевного кризиса, вдруг всплывет в мозгу какой-то давно затертый телефонный номер, и, особенно не отдавая себе отчета в том, что ты делаешь, звонишь и все. Оставалось последнее. Радиоактивный мертвец, труп, который искупали зачем-то, как минимум, в отстойнике АЭС, не был его другом Максом. Тело подменили. И, опираясь на мелочи, запомнившиеся во время разговоров на поминках, можно было определить, что подменили его в больнице. Это могло означать, что Макс еще жив.

Головная боль постепенно стихала. Следовало подняться с постели. Судя по солнцу, согревающему лицо, было уже довольно много времени, и он проспал все свои деловые свидания и звонки, но Макар Иванович все не мог решиться отбросить одеяло и, как обычно, рывком сесть на кровати. Он не мог даже решиться на то, чтобы открыть глаза.

— Макар, — позвал рядом голос' матери. — Просыпайся уже. Тебе из Москвы звонили. Я не стала тебя такого будить. Сказали, очень срочно. Позвони им, я телефон записала.

— Спасибо, ма, телефон я как раз помню!

Выбравшись из постели, он сунул ноги в тапочки и, как был, в пижаме, пристроился у стола крутить телефонный тугой диск. Головная боль сперва резко усилилась, потом отпустила. Собственное тело было ватным, противным. Но все-таки он проснулся. Какое-то время линия была забита, потом соединили.

— Михаил Львович, ты мне звонил?

Голос у главного был нехороший, такой голос у него появлялся только в минуты крайних неприятностей.

— Макар Иванович, вылетай ближайшим самолетом!

— Когда… Погоди, какой самолет, у меня билет на поезд в кармане.

— Выброси его, этот билет на поезд. Ты должен быть здесь в худшем случае к вечеру.

— Что случилось?

— Ничего особенного… Пашку твоего дудаевские ребята в заложники взяли. Может, на обмен, а может, и расстреляют для острастки на глазах у других чересчур активных работников пера. Так что давай, жду.

— Погоди, Михаил Львович, а что изменится от того, что я полечу в Москву. Мне в Грозный надо лететь.

— Конечно, в Грозный. Но сперва в Москву!.. Мы организовали комиссию его защиты, ты председатель.

— Можно было и у меня сначала спросить. — Дмитриев уже расстегивал на себе пижамную куртку, он поискал глазами по комнате и не нашел своего костюма. — Предположим, я председатель, но, Михаил Львович, — он нажал голосом, — все равно мне не понятно, зачем в Москву? Может, я прямо отсюда и полечу?

В дверях комнаты стояла мать, чуть наклонив седую голову к левому плечу, укоризненно смотрела на Дмитриева. Она поняла уже, что сын уезжает. Главный помолчал, пожевал беззвучно губами (хорошо зная его, это можно было и не видеть, можно было просто представить себе, не ошибешься), взял сигарету, зажимая телефонную трубку плечом, прикусил фильтр. Главный бросил курить и теперь только портил сигареты. Стрелял у сотрудников и портил. Иногда покупал и портил.

— Ладно. Согласен. — Главный смял целую сигарету в стеклянной пепельнице. Было слышно, как бумага лопнула и как пальцы раскрошили сухой табак. — Лети прямо из Киева. Дам команду, военные, думаю, помогут побыстрее добраться. Свяжешься со мной сам, когда долетишь.

Горячий завтрак, как в детстве, ожидал его на кухне.

Точно такой же, как много лет назад. Яйцо всмятку на специальной подставке, кусочек ветчины, совсем немного жареной картошки, стакан молока. Все это он проглатывал за секунду и бежал в школу. Теперь Дмитриев ел очень медленно, он почему-то очень боялся обидеть мать. Она сидела рядышком за столом и смотрела на него.

— Уезжаешь? — спросила она.

Дмитриев, с трудом преодолев отвращение, большими медленными глотками пил молоко. Почему-то он не сомневался, что молоко заражено, и очень не хотел этого своего страха показать.

— Уезжаю.

— Когда поезд?

— Наверное, я теперь на поезде не поеду. Срочное дело, ма, полечу на самолете. Когда? — Он взглянул на часы. — Не знаю, нужно это еще выяснить.

Он был в ванной, когда зазвонил телефон.

— Макар, — сказала мать через дверь. — Это тебя. Подойдешь, или сказать чтобы перезвонили?

— Кто?

— Женщина какая-то. Ольга Алексеевна. Она сказала, что ты сам просил.

— Да… — Он ополоснул бритву под струйкой горячей воды, положил ее на стеклянную полочку, взял полотенце, промокнул щеки. — Сейчас! Иду! Ольга Алексеевна? — спросил он, поднимая трубку. — Не ожидал.

— Я обещала позвонить, — сказала мягко она. — Вы забыли. Вы хотели о чем-то меня спросить. Вы сказали вчера, что на поминках неловко задавать некоторые вопросы. Спрашивайте.

— Ольга Алексеевна, — все-таки получилось неловко, — простите меня за этот вопрос, но мне очень нужно это знать.

— Пожалуйста. Спрашивайте… Спрашивайте все, что хотите. Вы зря беспокоитесь, мне скрывать, в общем-то, нечего.

— Хорошо! Спасибо! — сказал Дмитриев. Следующая фраза потребовала некоторого усилия, нужно было поговорить немного с этой женщиной, войти в контакт, а не рубить сразу, но на «поговорить» не было времени. — Скажите, Ольга Алексеевна, кто обряжал Максима. Вы?

— Нет, это сделали в больнице. — Ему показалось, что голос в трубке чуть подсел. — Когда они узнали, что мы забираем тело домой, а потом уже повезем на отпевание, они сказали, что все сделают сами. Я только привезла вещи.

6

Военный самолет поднимется с аэродрома в девятнадцать ноль-ноль. Пропуск они сами приготовят, его можно получить прямо при посадке, очень удобно. Быстрее все равно не получится. Если бы не связи главного, то и этого не получилось бы. Гражданские самолеты в Ханкалу не летают. Пришлось бы в Москву ехать и уже там российских военных просить. Комиссия по расследованию чисто украинская. Удачно получилось, как раз накануне взяли двух украинских боевиков, и теперь они должны как-то смягчить, им совсем неуправляемый журналист на борту не нужен. Но с другой стороны, и отношений портить не хотят.

Дмитриев, уже в костюме, с вымытой и высушенной феном головой, поправлял перед зеркалом галстук. На часах два, до аэродрома на такси минут сорок — пятьдесят. Если не тянуть, то он вполне успеет в больницу.

Сама снимая цепочку и открывая дверь, мать повернулась и посмотрела на Дмитриева. Она стояла, кутаясь в синий байковый халатик, и по всему ее виду было понятно, не хочет отпускать. Но никаких лишних эмоциональных проявлений себе просто из гордости не позволит.

— Макар, ты еще вернешься сегодня? — спросила она. Он отрицательно качнул головой, наклонился и поцеловал ее в лоб. — Ладно тебе… — Она неловко отстранилась. — Позвони, когда долетишь.

— Обязательно. — Он взял чемодан и зачем-то остановился на пороге.

— Обещай, что позвонишь.

— Обещаю, ма. А ты обещай мне, что подумаешь о том, чтобы к нам в Москву переехать.

— Обещаю. Подумаю.

Он ушел с таким чувством, будто только что попрощался с ней навсегда. Никуда она не поедет и думать не станет, все она уже решила. Если она что-то решила, тут все, точка, скала, не пробить. Раньше надо было думать, раньше. Но, уже сидя в такси, Макар Иванович переключился. Не выходил из памяти телефонный звонок главного. Наверно, в редакции паника, траурные речи готовят. Ходят из комнаты в комнату с темными лицами, и всем про всех все понятно. Кто-то шутит, предполагая за шуткой таким образом скрытую скорбь. А в общем-то, всем наплевать на Пашу, если чеченцы его укокошат, то тираж газеты автоматически вырастет, тираж вырастет, и зарплата у всех вырастет.

Корпуса Малого онкологического центра стояли на возвышенности, и огромная серая новостройка была как бы под ними. Бетонные серые волны девятиэтажек в движении легкого снега и солнца, казалось, облизывают красивые стеклянные скалы. Увидев эти шикарные корпуса, Дмитриев припомнил, что писал когда-то о Малом онкологическом, несмотря на все финансовые сложности все же открывшемся в Киеве. Припоминая фамилии и лица людей, с которыми тогда работал, он расплатился и вышел из такси. Поставив чемодан на промороженный асфальт, он вытянул иголку-дозиметр из отворота плаща и воткнул ее себе в пояс. Если защелкает, пиджак погасит звук.

Он был здесь в восемьдесят пятом, еще в начале перестройки, и, вероятно, те люди, с которыми он тогда встречался, больше не работают здесь. Но время было ограничено, и, убавляя шаг, Макар Иванович восстановил постепенно все имена, все лица, с которыми тогда встречался. Он даже еще раз, много лет спустя, прокрутил в памяти весь скандал. Тогда он писал для «Известий», и скандал подавался с конкретной позиции. Позиция его тогда была глубоко партийной.

7

Огромный мраморный холл первого этажа был совершенно пуст. Окошки регистратуры закрыты. На ярких мозаичных панно, изображающих подвиги советских хирургов, лежит солнце. Фонтан не работает. Небольшая чаша пуста, торчат вверх, как трубы органа, сложенные в обойму бронзовые рассекатели. Нигде никакого объявления. Металлические белые двери, ведущие во внутренние помещения, также плотно закрыты. На секунду Дмитриев растерялся. Толкнул огромную стеклянную вертушку, вошел — гулко прозвучали собственные шаги — и замер. Присел на кушетку. Он с удовольствием сейчас, как и главный, раскрошил бы в пальцах парочку сигарет, стряхнул желтые крошки на этот до блеска вымытый пол, не курил уже три года, а вот, захотелось покурить.

Кушетка была розовая, изящная, он припомнил: вся мебель приобреталась в Швеции за валюту, за государственный счет, потом не хватило на операционное оборудование, в смету не уложились, это была только часть скандала, разразившегося здесь много лет назад.

«Тимофеев… — всплыла в памяти нужная фамилия. — Тимофеев Александр Алексеевич. Разглашение медицинской тайны, дело о хищении в особо крупных размерах. Тогда он был главным врачом клиники и под суд не попал. Моя статья в «Известиях», кажется, спасла его от экзекуции. Может быть, он и теперь здесь работает? Ну, не главным, ну, хотя бы просто хирургом. Кажется, он был гениальным хирургом. И тема у него была хорошая… по медицинской радиологии что-то».

Внутренний телефон находился за мраморным выступом слева от закрытых окошечек регистратуры. Дмитриев снял трубку.

— Справочная! Говорите!

— Меня интересует, работает ли еще в клинике Тимофеев Александр Алексеевич.

— Да, это наш главный врач. — Голос у диспетчера был холодный и звонкий.

— В таком случае как бы я мог с ним связаться. Он сейчас здесь?

— По какому вопросу?

— Я журналист. «События и факты».

— Хорошо. Соединяю с его кабинетом.

В трубке защелкало, и через секунду уже другой, не такой холодный и не такой звонкий женский голос сказал:

— Александра Алексеевича нет. Он на операции. — Голос показался Дмитриеву знакомым. — Пожалуйста, представьтесь, я должна зафиксировать ваш звонок.

«Ну и порядки… Даже в Кремле они помягче. Пентагон какой-то, а не больница. Хотя, может быть, так оно правильнее даже. Все официально, ничего лишнего… — И вдруг он вспомнил этот голос. — Неужели она? Как она могла оказаться здесь, да еще в роли секретарши?»

— Простите, — сказал Дмитриев осторожно. — Вы ведь Валентина Владиславовна Иващенко, обозреватель из московского радио? Простите, если ошибся.

— Нет, Макар Иванович, ты не ошибся, — вздохнула она. — Только вот с добавлением «экс». — Она постучала ноготком в микрофон. — Ты меня слышишь, Макар.

— Вполне. Очень хорошо слышно.

Он пытался сообразить, что же еще можно сказать этой женщине. Когда-то они плотно общались, и их отношения можно было назвать даже дружбой. Небольшая совместная работа, несколько ночей, проведенных вместе. Жена ничего так и не узнала. Никто ничего так и не узнал, Валентина умела помолчать, когда надо. А потом она как-то выпала из поля зрения.

— Зачем тебе наш Тимофеев понадобился? — спросила она. — Скажи честно, Макар, я ведь тебя знаю, ты мелкую яму копать не станешь.

— Может быть, мы без помощи телефона как-нибудь поговорим? Я ведь рядом, Валя, я в холле стою. Давай-ка я лучше поднимусь к тебе. Или, может быть, ты ко мне сюда спустишься.

Непонятно почему, но почти целую минуту она думала, взвешивала, вероятно, что-то.

— Ладно, поднимайся. Четвертый этаж, комната четыреста семьдесят четыре. Там кодовый замок, не ломай его. Я сама открою.

8

За прошедшие после строительства годы в клинику не было вложено ни одного государственного рубля, он почти наверняка знал это, но все, начиная от розовой шведской кушетки в роскошном холле и кончая дверью с кодовым замком, выглядело как новенькое. Здесь работали, как следует, и, вероятно, за хорошие деньги работали.

Новенькими выглядели даже кремовые ковровые дорожки, застилающие полутемные тихие коридоры. Дорожка глушила шаги и быстро впитывала в себя темные мокрые отпечатки его обуви. Валентина уже поджидала его. Она стояла в проеме раскрытой двери, и в руке ее была зажженная сигарета.

— Ну и порядки у вас!

— Тише говори! — попросила она, указывая сигаретой направление. — Курить можно. Шуметь нельзя.

— А почему курить можно? — игривым шепотом поинтересовался он.

— Вытяжка хорошая!

После всей этой роскоши Макар Иванович ожидал увидеть за кодовой дверью что-то совсем уже фантастическое, но апартаменты главного врача оказались не столь шикарны. Он прошел за Валентиной по коридору, мимо каких-то стеклянных пустых стеллажей, потом была еще одна дверь с кодовым замком, и только уже за ней кабинет и маленькая приемная, всего две комнаты.

— У нас есть два часа! — указывая на кресло, сказала Валентина и затушила свою сигарету в пепельнице. — Дольше операция продлиться не может. Когда шеф вернется, тебе лучше здесь не находиться.

— А если я хочу взять у него интервью?

— Он не дает интервью. — Она вынула из пачки и прикурила новую сигарету. — Он вообще с журналистами не разговаривает. Какое у тебя дело?

На мониторе компьютера, стоящего на столе, быстро сменялись какие-то цифры. Поворачиваясь в кресле, Валентина следила за ними.

— Почему ты ушла из «Останкино»?

— Не из «Останкино». — Уловив что-то на экране, она зафиксировала изображение. — Из Москвы я уехала.

— Почему?

— Была причина.

— А все-таки?

Продолжая свою работу на компьютере, она не смогла посмотреть на него, хотя голова Валентины вздрогнула и на шее заметно надулись вены.

— Влюбилась! — глухим голосом сказала она. — Замуж вышла. А он фанатик. Знаешь, Макар, какое это несчастье влюбиться в сорок лет, да еще и в фанатика.

— Кто он?

— Не поверишь! — Она усмехнулась. — Депутат.

— В думе, что ли, сидит? В украинской Раде?

— Ну! — Все-таки она обернулась. — Надеюсь, ты не ревнуешь?

— Нет!

— Жалко, что не ревнуешь, было бы приятно.

— Ну, хорошо, а сюда-то ты как попала? Понятно, влюбилась, понятно, переехала к мужу. Но сюда-то как?

— Я работаю здесь два месяца, — сказала Валентина. — Тимофеев мне сам предложил это место. Был небольшой фуршет, мы разговорились, он вообще-то ничего мужик, когда немножечко выпьет, я пожаловалась на безработицу, а он предложил. Я не знаю, по какому принципу он меня выбирал. Вообще-то он просто так ничего никому не предложит. Буквально на следующий день позвонил домой и сказал, что за работу секретаря-референта я буду иметь семьсот баксов в месяц. Ты сам понимаешь, выбора у меня никакого. Для журналиста московского радио в Киеве работы не существует.

— Неужели ни одна газета не берет?

— Может, и взяли бы, не знаю. Но языка у меня нет, обивать пороги я не привыкла. И потом, жена депутата все-таки, небезопасно, что могут подумать? Ну ладно, Макар, говори, зачем пришел, ты же не в любви объясняться пришел. Выкладывай, времени у нас немного.

— А если в любви объясняться?

— Макар, мне работать надо. Давай по делу.

Она отвлеклась, снова фиксируя и обрабатывая какие-то данные на компьютере, и у Дмитриева образовалась минутка обдумать дальнейший свой ход. Было бы у него побольше времени, он не стал бы ничего рассказывать этой женщине, но времени не было, и он решил идти напролом.

— Ну, так я тебя слушаю!

В последний раз щелкнув по клавишам, она повернулась вместе с креслом. Вытянула из пачки еще одну сигарету, но не прикурила. Дмитриев взял со стола зажигалку, щелкнул, поднес огонек к кончику сигареты. Валентина выдохнула струйку дыма прямо ему в лицо, так она делала иногда в постели после близости. Запах дыма показался ему острым и сладким.

Он не стал рассказывать ей всего. В своем кратком рассказе Макар Иванович не упомянул ни разу ни о японском сувенире, ни о реакции этого сувенира на гроб с телом Макса. Он только перечислил факты. Телефонный звонок с того света, размалеванный труп, поминки. Из разговоров за траурным пьяным столом следовало со всею определенностью, что Макс за день до своей смерти от рака желудка был в полном порядке, на боли не жаловался. Пошел на работу утром и не вернулся.

— Это все? — выпустив в лицо Дмитриеву еще одну струйку дыма, спросила Валентина. Он кивнул. — Бред какой-то. Тебе очень надо в этом копаться?

— Он был моим другом. Вместе в Чехословакии воевали.

— Понятно. И что ты хочешь узнать?

Макар Иванович отвернулся к окну. Солнце заливало огромный район новостройки. В серой бетонной ленте будто были разлиты капельки раскаленного золота. Снег больше не падал.

— Хорошо, — сказала она- Попробуем найти санитара, который вашего приятеля оформлял. Какое это было число? — Она поиграла клавишами своего компьютера. — Вот, — сухие длинные пальцы забегали опять, и на экране появился нужный список, — если это первая половина дня у нас, то работали четыре санитара: Прыгунов, Мытищев, Сайко и Парамонов. Тебе повезло, Макар. — Она покосилась на Дмитриева. — Повезло, но не очень.

Список исчез с экрана.

— Из них только один сейчас здесь, долги отрабатывает. Не та смена. Ты можешь завтра зайти?

— Нет.

— Тогда только один. Мытищев остается. Будем надеяться, тебе повезет.

Она повернулась в кресле и так же, как на компьютере, быстро защелкала клавишами селектора.

— Приемный покой? Мытищев там далеко у вас?

— Рядом! — прозвучал слегка напуганный голос из динамика. И Дмитриев снова отдал должное порядку в клинике.

— Пожалуйста, пусть он подойдет в кабинет главного врача.

— Когда он должен подойти?

— Чем быстрее, тем для него лучше.

9

Подбитый мехом плащ, снятый Дмитриевым и пристроенный на вешалку в углу, неприятно потек. На ковре под вешалкой образовались черные пятна от падающих капель. Валентина обязательно заметит, и, как часто бывает, такая мелочь может все дело испортить. Макар Иванович посмотрел на свои ноги. Вокруг ботинок также расплывались неприятные черные лужи. Желая поставить подошвы точно на пятна, он неосторожно повернулся. Дозиметр в поясе больно уколол в пах, и Макар Иванович подумал, что больше в этих стенах японский сувенирчик никак себя не проявил.

— Ну давай пока посмотрим, что у нас есть на твоего боевого друга, — предложила Валентина, вызывая на экран компьютера нужный файл. — Как, ты говоришь, его?

— Максим Шкловский.

Получение справки не заняло и двух минут. Из белой щели принтера медленно выехал листочек с распечаткой. Дмитриев взял его. Солнце светило прямо в окно, слепило. Прежде чем прочесть, пришлось опустить штору.

«М.Д. Шкловский доставлен 28.1 в 14.45 бригадой «скорой помощи». Без сознания. Экспресс-анализы: анализ крови, анализ слюны. Рентген. Подозрение на рак верхней стенки желудка. В 17.00 была сделана операция. Пятая операционная. Хирург Н.Н. Кублаков. Диагноз: обширная опухоль верхней стенки желудка, метастазы, неоперабелен. Состояние комы. Скончался 29.1, не приходя в сознание, в 9.15. Было произведено вскрытие. Вскрытие подтвердило диагноз. Тело передано родственникам». -Это все? — Дмитриев вопросительно посмотрел на свою бывшую любовницу.

— Все. — Они помолчали. — Есть, конечно, некоторые предположения, — после паузы как-то неохотно добавила она. — Но их нет в компьютере.

— Почему?

— Потому что это просто сплетни! Если тебе интересно, могу поделиться местным фольклором.

Шагов в коридоре слышно не было, и от неожиданного легкого стука в двери Дмитриев вздрогнул.

— Войдите!

Нелепая тощая фигура насмешила его. Санитар, возникнув на пороге, взмахнул очень длинными руками, затворил за собой дверь и тут же оказался стоящим перед Валентиной в позе провинившегося раба. Голова опущена, левая коленка дрожит, одна рука в кармане, другая щиплет какую-то завязку. Сквозь тоненькую, хорошо проглаженную ткань халата проступала клетчатая рубашка с красными и черными квадратиками.

— Двадцать восьмого числа ты принимал больного? — спросила Валентина нарочито строго.

— Больных много. — Голова санитара опустилась еще ниже, слова он тихо бубнил.

— На «скорой» привезли его, на «скорой», — сказал Макар Иванович. — Рак желудка. Вспомни?

— Точно, был один рак желудка двадцать восьмого. На «скорой» привезли! — обрадовался санитар.

— Он был без сознания?

— Почти все время. Только один раз очнулся, когда я его к дверям оперблока доставил, открыл глаза, попросил жене позвонить. Они там такие сволочи, Валентина Владиславовна, вы знаете, я кричу, кричу, у меня больной с каталки готов уже убежать, а они говорят: кати сам. Я без бахил. А им наплевать даже на дезинфекцию.

— Понятно! — Валентина с трудом прятала иронию за жестким начальственным тоном. — Значит, ты его в опер-блок доставил.

— А не нужно было? — В глазах санитара появился испуг. — Я, Валентина Владиславовна, все по инструкции.

— Тебя как зовут-то, Мытищев? — спросил Макар Иванович, как смог поласковее.

— Василий!

— Скажи, Вася, было на руке у больного обручальное кольцо?

— Нет, то есть было, когда его привезли, но с больного положено все снимать, бусы, там, сережки, крестики, я снял по инструкции. Сделал опись. Сдал пакет. Во время операции наш пациент должен быть совершенно голый. Разве не так? — Он заискивающе посмотрел на Валентину.

— После операции его куда отвезли?

— После операции его, Валентина Владиславовна, отвезли в семьсот седьмую.

— Ты сам отвез?

— Нет, Сайко.

— Он тебе это рассказал?

— Понятно, рассказал. — Прыщавое лицо расплылось в улыбке. — Если бы еще куда, а то в семьсот седьмую. Интересно же.

Он хотел еще что-то добавить, но Валентина не дала.

— Понятно, — жестко подытожила она. — Ты свободен. Можешь идти на свое рабочее место.

10

Когда дверь за санитаром закрылась, Валентина поднялась из своего кресла и поправила плащ на вешалке. Мокрые пятна на ковре быстро подсыхали, но пятна не интересовали ее. Валентина прошла, распрямляя спину, через кабинет, открыла шторы. Солнце больше не било в окно, становилось уже темновато.

— Странно, — сказала она. Голос ее сделался каким-то задумчивым, нехорошим. — Скончался не приходя в сознание. После операции был в коме, а санитар его отвез вовсе не в реанимацию, а в семьсот седьмую.

— Мы говорили о сплетнях.

— Да! — Валентина встряхнула головой, прогоняя какие-то внутренние свои неприятные ассоциации. — О сплетнях. Только ты обещай мне, что пока ничего не будешь писать.

— Пока не буду, — пообещал Макар Иванович. — А что, хороший материал?

— Может быть. Может быть. — Она задумчиво, так же, как санитар, теребила завязку на халате, крутила в пальцах маленькую белую зажигалку. — Я уже говорила, я работаю здесь всего несколько месяцев. Мне не особенно доверяют. Я человек главного, меня даже боятся, кажется. Но кое-что все-таки удалось услышать. По клинике ходят упорные слухи, что некоторых наших больных подвергают эвтаназии. Я проверила по картотеке. Действительно так. Было несколько случаев. Они идентичны. В клинику поступает неоперабельный больной. Его разрезают, зашивают и, ничего не сказав, отправляют умирать домой. Обычно в подобных случаях человек может прожить от двух недель до нескольких месяцев. Сам понимаешь, в страшных мучениях. За последний месяц я вычислила двоих. Все то же самое, но смерть наступает сразу, через несколько часов после операции. Грубо говоря, кто-то производит эвтаназию, а это, как ты понимаешь, в нашей стране незаконно.

— По-моему, это гуманное дело.

— Я бы с тобой согласилась, если бы сама не работала здесь. Ты знаешь, Макар, как люди цепляются за последние часы жизни, знаешь? — Голос Валентины делался все громче и громче, она почти кричала. — Они хотят только двух вещей — знать всю правду и иметь достаточно морфия, чтобы смягчить боль. И вот еще, что любопытно. — Валентина отодвинула ящик и, порывшись в нем, вынула какой-то листок. — Посмотри. Здесь полностью данные этих двоих. Так же, как и твой Максим, оба были шоферами. — Она всмотрелась в листок, почти поднесла его к глазам. — Нет, больше никаких совпадений. Возраст разный, заболевания разные. Ничего больше.

Она замолчала, схватила еще одну сигарету, поперхнулась дымом, закашляла.

— Он сказал семьсот седьмая? — осторожно спросил Макар Иванович. — Что это за палата такая особенная, что всем санитарам любопытно, кого туда отвезли?

— Двухместная палата. Для особых случаев. Если тебе любопытно, то в такой же палате муж мой лежал, когда у него было подозрение на саркому. Слава Богу, обошлось.

— Депутатская, что ли? Для избранных?

— Ну!

— Можно мне посмотреть эту палату?

— Только если там сейчас никого нет. — Она проверила данные при помощи все того же компьютера. — Сейчас там свободно. Пойдем.

Скоростной лифт не заставил себя ждать, двери распахнулись сразу после нажатия красной кнопки. Выйдя из лифта на седьмом этаже, Дмитриев в неловко накинутом белом халате с трудом поспевал за своей провожатой. Он ничего больше не спрашивал. В клинике царила тишина. Только теперь, в этом широком полутемном коридоре, он понял, для чего нужна идеальная вентиляция. Практически отсутствовали вокруг угнетающие больничные запахи. Только иногда из-за какой-нибудь полуоткрытой двери, мимо которой они проходили, обдавало густым запахом смерти. Это мог быть запах рвоты, запах лекарства, запах кала- во всех случаях это был один и тот же запах боли, запах неминуемой смерти, запах, присущий только подобным онкологическим больницам.

Они вошли в палату. Валентина притворила дверь. Ничего особенного. Никакой особенной роскоши. Две чисто застеленные кровати. В головах каждой кровати кнопки «Радио» и «Вызов сестры». Небольшой полированный стол, две тумбочки. Все выдержано, правда, в одном стиле без обычной аляповатости, но не исключено, что в этой клинике и палаты на шесть человек выглядят так же.

Но было и что-то еще. Что-то невидимое глазу, но вполне ощутимое. Было какое-то несоответствие. Только несколько часов спустя, уже сидя в военном самолете, закрыв глаза и под рев двигателя сосредоточившись, восстанавливая всю картину последовательно, Дмитриев понял: в палате как-то неправильно пахло. Нигде не пахло, в клинике фантастическая вентиляция, Валентина все время курила, дым сразу затягивало куда-то, а в той палате сохранялся запах. Но запах, не имеющий никакого отношения ни к раковым опухолям, ни к смерти вообще. Он попробовал сопоставить. Конечно, запах коньяка, там был запах хорошего коньяка, и в вазочке на столе стояли шикарные свежие розы.

11

Самолет приземлился на ближайшем к Грозному аэродроме в семь часов утра. Дмитриева разбудили только по


Содержание:
 0  вы читаете: Зона поражения : Александр Бородыня  1  Глава первая Тень за занавеской : Александр Бородыня
 6  6 : Александр Бородыня  12  2 : Александр Бородыня
 18  8 : Александр Бородыня  24  4 : Александр Бородыня
 30  10 : Александр Бородыня  36  5 : Александр Бородыня
 42  11 : Александр Бородыня  48  6 : Александр Бородыня
 54  2 : Александр Бородыня  60  8 : Александр Бородыня
 66  4 : Александр Бородыня  72  10 : Александр Бородыня
 78  3 : Александр Бородыня  84  9 : Александр Бородыня
 90  2 : Александр Бородыня  96  8 : Александр Бородыня
 102  14 : Александр Бородыня  108  6 : Александр Бородыня
 114  12 : Александр Бородыня  120  4 : Александр Бородыня
 126  3 : Александр Бородыня  132  2 : Александр Бородыня
 138  8 : Александр Бородыня  144  3 : Александр Бородыня
 150  9 : Александр Бородыня  156  4 : Александр Бородыня
 162  2 : Александр Бородыня  168  8 : Александр Бородыня
 174  1 : Александр Бородыня  180  2 : Александр Бородыня
 186  8 : Александр Бородыня  192  6 : Александр Бородыня
 198  4 : Александр Бородыня  204  4 : Александр Бородыня
 206  6 : Александр Бородыня  207  Эпилог Женщина на дороге : Александр Бородыня
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap