Детективы и Триллеры : Триллер : Сесквоч Naked Came the Sasquatch : Джон Бостон

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47

вы читаете книгу

В Калифорнии, в маленьком горном городке, рассказывают о встречах со Снежным Человеком, которого здесь называют Сесквоч, и существует поверье о Мандранго — порождении сил зла, который в назначенный срок выходит из-под земли, чтобы найти себе невесту. В городе и его окрестностях происходит серия жутких убийств, и некто похищает журналистку Элен, с которой происходят невероятные и драматические приключения.

Моему отцу, Уолту Киплику, который был моим дорогим другом, советчиком и опорой, с тех пор как я себя помню.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Фенберг не верил ни в монстров, ни в женщин. Но он верил в существование маньяков. И год назад он узнал обо всем этом много нового.

Глава I

Фенберг

Маленькие, темные, похожие на поросячьи зрачки осмотрели окрашенный в зеленый цвет коридор в поисках нарушителя. Медсестра Дорис Лагорис снова услышала шум.

Шуршание целлофана. Именно оно нарушало тишину старого госпиталя. Источником его являлся высокий человек, находившийся в приемной. Вот уже два часа он сидел там, положив ноги на деревянный стул. На лице посетителя блуждала полуулыбка-полуусмешка.

Это был Фенберг.

Фенберг задумчиво жевал печенье. Он не отрываясь глядел на старую, сморщенную фотографию размером с бумажник, покрытую пожелтевшей целлофановой пленкой, с любовью рассматривая цветущую блондинку с ребенком на руках. Ребенок на фотографии скорчил рожицу.

Жена умерла. Ребенок тоже. Похороны стоимостью четыре тысячи долларов под мелким моросящим дождем. И все. Много лет назад Фенберг примирился с фактом, что все самые близкие ему люди умерли или были не в своем уме.

«Идут под дробь другого барабана», — предпочитал думать он.

Брат Фенберга был сумасшедшим. По крайней мере, так считали люди. Во время длительных прогулок, когда Фенберг брел по лесу, заложив руки за спину и глядя вдаль, он много размышлял о смысле жизни. И все же душа его брата оставалась для него темной и непонятной. Брат любил побуянить. Он раздражал людей, и иногда в него пытались запустить стулом. Или бутылками. Один раз это было банджо. Брат был восемь раз ранен ножом, один раз его пытались отравить и шестнадцать раз в него стреляли. Правда, почти всегда промахивались. Если хорошенько все взвесить, то брат Майка был крепким орешком. Крепче, чем оба брата Магоногоновича, вместе взятые. Он гнул железо голыми руками и никогда не замерзал. Но все истории с драками и демонстрацией физической силы были мелочью по сравнению с эпизодом, когда несколько лет назад его имя появилось в краткой сводке национальных новостей, а в «Бэсин Вэли Багл» оно было напечатано шрифтом, которым обычно набирают сообщения об объявлении войны:

31 РАНЕНЫЙ ВО ВРЕМЯ РЕЗНИ В БАРЕ «ВИДАЛ ИХ В ГРОБУ»

Туберский заявил, что они споткнулись.

Брат Фенберга еще в старые времена официально сменил свое имя на Туберского по соображениям карьеры, что укрепило мнение о том, что он сумасшедший, потому что у него не было никакой карьеры.

Туберский верил в реинкарнацию. Вслух Фенберг насмехался над существованием вечной жизни, но втайне лелеял мысль о том, что его жена и сын могут появиться поблизости в виде невинных младенцев. Фенберг ловил себя на том, что вглядывается в лица детей, надеясь увидеть в их глазах знак, что они узнают его, или какой-нибудь знакомый жест.

Нет.

Сестра Лагорис тихо прикрыла за собой дверь. Она сунула записку в карман и подозрительно взглянула на Фенберга. Она сочувствовала молодому вдовцу, как подобало всем сестрам и вообще приличным людям. Фенберг потерял жену и ребенка в автомобильной катастрофе, а вскоре в авиакатастрофе бесследно исчезли его отец и мать. Но с тех пор рождество отмечалось уже пять раз. И вот теперь сестра Лагорис стояла в тихой приемной и смотрела на приближающегося к ней издателя газеты.

— Он успокоился, — сказала она, встав в проходе между Фенбергом и дверью в комнату, где лежал репортер. Сестра была женщиной устрашающе огромных пропорций, и подбородков у нее было больше, чем страниц в китайской телефонной книге. От нее пахло затхлостью, запах этот заглушался тальковой пудрой.

— Как он себя чувствует? — спросил Фенберг. — С ним все будет в порядке?

— Он не сказал. А я не спрашивала. Его усыпили, — голос ее прозвучал хрипло. Фенберг кивнул.

— Он что-нибудь сказал перед этим? — спросил Фенберг. — Просил что-нибудь передать? Может быть, ему что-нибудь надо?

— Вот, — ответила сестра и сунула руку в карман. — Он передал вам это письмо.

В госпитале было тихо и прохладно. От беленых стен цвета шербета пахло сосновой аэрозолью и аммиаком. Сестра Лагорис увидела, как шевелятся губы Фенберга, пока он читал письмо. Она оперлась локтями о свой белый передвижной столик и спросила:

— Вы не скажете… что же все-таки произошло с этим парнем?

— В него стрелял индеец, — ответил он, не отрываясь от письма, в котором было написано следующее.

«Дорогой Майк!

Прости, что ставлю тебя в такое положение. Я хочу, чтобы ты знал, что здесь нет ничего личного. Но я ухожу с работы».

— Ну и ну, — сказал Фенберг и сменил положение. — Шестой репортер за год. Просто великолепно.

«Это не имеет никакого отношения к тому, что в меня стреляли в рабочее время, лично против тебя я ничего не имею. Ты относился ко мне более чем хорошо, ты был мне другом, и с тобой было легко; работать. Но с тех пор как я поступил на эту работу два месяца назад, на меня начались нападения со стороны незнакомых лиц, не говоря о проделках членов твоей семьи».

— О каких проделках он пишет?

Фенберг поднял голову и увидел, что Дорис Лагорис читает письмо, заглядывая ему через плечо. В уме у него мелькнули язвительные замечания о сиделках, любящих пончики, и все-таки он промолчал, помня о том, что его тоже может когда-нибудь прихватить, а это был единственный госпиталь в городе.

— Несколько месяцев назад? День на озере? — подсказал Фенберг.

Лагорис наморщилась и вспомнила:

— О, да. Теперь припоминаю. Бедный мальчик.

— Да-да.

Братьев Фенберг было четверо. Тридцатидвухлетний Майк был старшим. Джон на год моложе. Потом шел Злючка Джо, ему было тринадцать. Джо постоянно мучило что-то, это был бездонный океан гормонов. Он был враждебно настроен ко всем. И никто, кроме Майка, не осмеливался спросить почему. Любимцем семьи был шестилетний Клиффорд. Он воображал себя Норманом Бэйтсом. Ни для кого не было секретом, что Злючке Джо и Клиффорду нравилось терроризировать слабого и миролюбивого Генри Дарича. Однажды в жаркий полдень на озере они подменили Даричу лосьон для загара на жидкость для сведения волос. Это оголило Дарича. Он лишился бровей, и в течение нескольких недель вода стекала с него как с ощипанного цыпленка.

Фенберг продолжал читать.

«Я презираю ваших братьев и не испытываю никакого чувства привязанности к обществу, члены которого увлекаются лишь пьянством, игрой в футбол и смотрят театральные представления из окон автомобилей.

Это место, в котором не движется время. Не знаю, почему вы остаетесь здесь.

Вероятно, вы заколдованы. Ваш Генри Дарич.

PS. Был бы очень признателен за рекомендательное письмо».

Фенберг улыбнулся, прочитав постскриптум. Дарич был его лучшим репортером за весь прошлый год.

— Мне страшно не хочется терять тебя, — подумал он вслух.

— Что?

— Ничего, — ответил Фенберг сестре. — Позаботьтесь, чтобы за ним хорошо ухаживали и ни в чем не отказывали.

Он развернулся и вышел.

— Эй! — окликнула его сестра. — А как насчет всех этих историй в вашей газете? Это розыгрыши?

— О чем вы? — спросил Фенберг, возвращаясь.

— Насчет монстра, который обитает где-то поблизости. — Сестре Лагорис очень хотелось узнать побольше.

— Это не монстр, — ответил Фенберг. Затем продолжил, обращаясь скорее к себе: — Это больше похоже на маньяка.

* * *

— Нет, это монстр, — поправил старый индеец. Он вытянулся на койке и потер сухие руки.

Фенберг сидел на холодном цементном полу напротив него, опершись спиной о решетку, и машинально продолжал стенографировать.

— Почему ты так думаешь?

Стены тюрьмы были белыми. В ней не было никого, кроме еще одного индейца, Рассмуссена Рыжей Собаки, в камере ярусом выше.

— Такое уже случалось, когда я был мальчишкой. Это было после первой мировой войны, осенью. И я помню, как отец рассказывал мне истории, которые передавались из поколения в поколение.

Фенберг время от времени обращался к Чарли Джонсону по прозвищу Два Парящих Орла за сведениями. Чарли был на семь восьмых алликликом, остальная кровь шведская. Лицо Чарли было загрубевшим и обветренным, и он знал что почем.

— Ты мне нравишься, Фенберг. И люди моего народа любят тебя, — сказал индеец.

— Приятно, когда тебя любят, — ответил Фенберг.

— Но я должен спросить тебя кое о чем, что давно тревожит меня, — сказал Чарли Джонсон Два Парящих Орла.

Фенберг пожал плечами:

— Что ж, давай.

— Почему ты никогда не подавал паса сыну моего сына? — Внук Чарли играл в одной из двух команд в школьном чемпионате на первенство штата, а Фенберг был защитником.

Фенберг задумался.

— Твой внук бегал как олень. Его ноги и сердце носились как ветер. Но его руки, — Фенберг тяжело поднял сжатые в кулаки руки, — его руки были как будто из куска железа. Он не смог бы взять пас, даже если бы от этого зависело благополучие всего народа алликлика.

— Да, должно быть, так, — неохотно признал старый индеец. Он переместился на нижнюю кровать и обхватил руками голову. — Может, его стоило использовать в заключительной стадии атаки?

Фенберг ничего не ответил.

— Настало время Мандранго, — твердо произнес старый индеец.

— Напоминает что-то таитянское.

— Не могу сказать.

— Можешь продиктовать по буквам?

— Пишется как произносится.

Фенберг быстро нацарапал буквы. Это будет заголовком завтрашней заметки в газете.

— Мандранго — дьявол белого человека. В переводе это значит бездонная яма. — На языке Алликликов слово имело еще второе значение, о котором старый индеец ничего не сказал из уважения к овдовевшему Фенбергу. — Мандранго очень голоден. Он состоит из всех плохих вещей и дурных мыслей, которые имеются на земле.

— Похоже на миссис Вилларил, — сказал Фенберг, вспомнив предыдущую свекровь Туберского.

— Да. Она была уродливой и неуживчивой, — согласился Чарли Два Парящих Орла и уставился на выпирающие матраса пружины. — Я слышал, она отравила твоего брата, того, что уже большой, несколько лет назад.

— Не насмерть, но достаточно, чтобы достигнуть своей цели.

— В твоем брате живет дух. Многие из нашего племени ходят к нему за Советом.

— Может, мы слишком близки, я никогда не замечал за ним такого. Мне всегда казалось, что это просто лень.

— В отдыхе нет ничего плохого, — сказал Чарли как само собой разумеющееся. Он сидел по обвинению в бродяжничестве. — Мандранго появляется из-под земли раз в сто лет, чтобы соединиться с женщиной. С особенной женщиной. Легенды говорят, что он будет убивать в ночь полнолуния до тех пор, пока не найдет себе невесту. Это будет раз, два, может, больше, пока он не насытится кровью.

— А так как он бездонная яма, то он может никогда не насытиться?

— Да.

— Или прекратит, встретив эту особенную женщину?

— Да.

Фенберг уловил несоответствие в выражении «каждые сто лет», но не стал вдаваться в детали. Чарли прожил восемьдесят семь лет и не мог привести доказательств правдивости мифа. Простая математика. Но Фенберг также знал, что индейский фольклор был во многом основан на метафорах и природа его часто бывала даже психологической.

— А ты можешь описать это существо?

— Да. Оно большое. Покрыто шерстью, как бизон, и с клыками льва. Оно видит в темноте и чувствует на большом расстоянии конкретные запахи, страха, например. Оно видит, как бьется твое сердце. Оно на одну голову и еще на половину выше самого высокого мужчины. Сильное и неутомимое. Никакие преграды не останавливают его, но он почему-то не может покинуть мест своего обитания. Я слышал, что они по-на- стоящему сильны, но, к счастью, никогда не видел ни одного.

— Звучит заманчиво. Ты разбогател бы, поймав хоть одного.

— Да. Но он бы съел меня, — стоически ответил индеец.

— Ты упомянул, что это уже было, перед войной?.. — Фенберг перелистнул страницу и потерся спиной о решетку. Рассмуссен Рыжая Собака из верхней камеры с удивлением уставился на незащищенные почки издателя. Лицо его было топорной работы.

— В нашем племени была свадьба одного мужчины и одной женщины, — вспомнил Чарли Два Парящих Орла. — Мужчина был сыном человека, который хорошо ставил капканы и был опытным проводником. Сын решил отделиться от племени и жить по-современному. Он построил хижину у подножия скалы, знаешь, там, у губы Вебстера. Там не дул холодный ветер, и она находилась так высоко, что оставалась сухой и весной, когда вода стекала с гор. Это была хорошая хижина, я помню, но ее больше нет. Старики предупреждали его о приближении времени Мандранго и говорили, что в деревне он будет в безопасности, а один беззащитен. Ну, а он не послушал. Дождей не было. Урожай высох. Звери не шли в его капканы. Белые охотники, которые приходили в Бэсин Вэли, никогда не просили его быть проводником. Его жене стало нечего есть и ему тоже. Этот молодой человек нашел себе работу в городе на конюшне и считал это счастьем. Я ведь уже вроде говорил, что он увлекался всеми этими современными штучками?

— Да.

— Из-за этого его уши и сердце стали глухими. Несколько дней он уходил из дому ранним утром. Каждый раз утро было ясным и чистым. Только бриза совсем не было. Не пели птицы. Не тарахтели белки. Я помню, что в деревне женщины выкладывали вокруг домов камни и пели, ну, ты знаешь. А мужчины в это время разговаривали и курили. Молодой человек ни о чем таком и не подумал. Он пошел в город делать свою работу. В этот день он получил плату, поэтому он не сразу пошел домой. Он пришел в салун и потратил часть денег на выпивку. Он смеялся и чувствовал себя очень уютно, и вдруг, так мне рассказывали, улыбка застыла у него на лице, и кровь превратилась в ледяную воду. Глаза его широко раскрылись, и он выбежал из салуна, выкрикивая имя своей нареченной. Всю дорогу домой он пробежал, а это не близко. Но ночь была светлой. Стояла полная луна, и он добежал быстро, потому что сильно испугался.

Фенберг прекратил писать.

— Он звал свою суженую, когда пробегал через лес и поляну перед домом. Но она не отвечала. Дверь, мощная дверь, была сорвана с петель и валялась во дворе, как будто это была игрушка. Я сам видел потом эту дверь. На ней остались следы огромных когтей. — Чарли Два Орла перекатился на бок и, положив руку под голову, посмотрел на Фенберга. — Молодой индеец увидел кровь, кровь своей жены по всей хижине, потому что за ней охотились внутри. Но это было еще не все. Мандранго унес ее. Она была храбрая женщина и вырвала целые клоки шерсти из этой твари. Этот молодой индеец, он нашел эти клочки, взял их в руки и заплакал. И он услышал слабый голос, полный муки и печали, который звал его издалека. Это была его жена. И тут же молодой человек услышал громкий крик с далекой горной вершины. Это был безбожный крик. Он извещал леса и народ алликлик о победе Мандранго и насмехался над глупым молодым человеком.

— Обнаружили потом какие-нибудь следы женщины?

— Нет.

— А что случилось с парнем?

— Он стал как ходячий мертвец. Никому из наших людей не разрешалось разговаривать с ним или смотреть ему прямо в глаза. Тогда они тоже стали бы ходячими мертвецами. Он отправился в горы искать ее. Прошло совсем немного времени, и он умер от разрыва сердца. Мне кажется, это случилось через два года.

— А потом следов женщины так и не нашли?

— Мой отец говорил, что Волосатый грубо овладел ею и потом у нее родился от него ребенок. Он ходит в сумерках. Сейчас он здесь.

— Иисус.

— Вряд ли.

— Я просто хотел сказать, что это какой-то кошмар.

— Это все лес, — сказал индеец, кивнув в сторону леса, который темнел по другую сторону тюремной стены. — Там много вещей, о которых белый человек ничего не знает.

— Да. Это так.

Деревья, кусты, грязь. И всего этого много. Что еще мог сказать Фенберг?

— У меня много дел, — сказал он и потянулся. — Надо еще купить добрую половину рождественских подарков и напечатать все это, — сказал он, указав на исписанные листы. — Купить тебе пива, когда выйдешь?

— Не отказался бы, — сказал индеец с длинными седыми косичками.

Рассмуссен Рыжая Собака лениво наблюдал за редактором «Бэсин Вэли Багл», измеряя его взглядом. Фенберг спокойно посмотрел на него. Рыжая Собака отвел взгляд. Рыжая Собака был индейцем, который стрелял в Генри Дарича. Рыжему было наплевать на репортеров. Он так и говорил.

— Я слышал, у тебя появился конкурент в городе, Фенберг, — сказал Чарли. — Какая-то личность класса А, который строит из себя святого.

Их отвлек звон ключей.

Фенберг пожал плечами, пока охранник открывал дверь камеры.

— Я слышал, он открывает газету в здании прямо напротив твоего.

— М-да.

— Как, говоришь, его имя?

— Беган.

Чарли прислонился к решетке и на мгновенье задумался.

— Фенберг, я слышал о богатых чудаках, которые водятся среди вас, белых, которые осели в маленьких городках. Но я никогда не слышал ничего подобного о баптистах.

— Он принадлежит к школе, объединяющей все религии, — сказал Фенберг. — Баптисты просто разрешают ему пользоваться своей церковью, пока он не построит себе здание. Мы с женой собираемся послушать его на Рождество.

Чарли посмотрел на Фенберга и пожал плечами.

— Еще кое-что беспокоит меня, — сказал Два Орла.

— Что?

— Зачем человеку, который стоит много миллионов долларов и которому есть чем заняться, основывать церковь и газету в такой дыре, как Бэсин Вэли?

Фенберг криво усмехнулся:

— Говорит, что нравится воздух.

Охранник и Фенберг прошли уже полпути по холодному цементному коридору, когда Майкл обернулся:

— Когда ты выходишь?

— На Рождество.

— За что же они посадят тебя в следующий раз?

За улыбкой, в глубине глаз Фенберга Чарли Два Парящих Орла разглядел тревогу. Чарли сунул руки в карманы.

— У меня плохая осанка, — сказал индеец.

Фенберг понимающе кивнул и помахал на прощанье рукой.

* * *

Выйдя наружу, уже на ступеньках тюрьмы, Фенберг глубоко вздохнул.

— Зачем обладателю двадцати восьми миллионов открывать еще одну газету в такой глуши? Что ты об этом думаешь, дорогая? — Фенберг задумчиво погладил карман рубашки и успокоился, ощутив под пальцами знакомую фотографию.

Налетевший порыв ветра обдал его запахом дыма и сосен. Маленькая община Бэсин Вэли стояла в обрамлении молчаливых, покрытых снегом вершин Верхней Сьерры. В домах уютно горели камины. Меланхоличное настроение Майкла Фенберга идеально подходило к картине задумчивого неба, простиравшегося над великим Тихоокеанским Северо-Западом. Он был высокий, шесть футов и два дюйма, и представительный. Красивые губы слегка улыбались, а серые искрящиеся глаза казались почти серебряными на загорелом лице. Но когда он не разбивал сердца или не шутил с мальчишками, морщинки от улыбки становились глубже и что-то поднималось у него в груди, что приходилось со вздохом подавлять. Майкл покачал головой и погладил фотографию жены и ребенка.

Впереди был длинный день.

Ему надо было сделать множество дел, самым важным из которых было найти замену Генри Даричу.

Глава II

Элен Митикицкая

— Я чувствую себя вернувшейся домой, — сказала Элен. — Со своими чемоданами и своими родителями. Универсальный символ всех недавно разведенных женщин. Я имею в виду чемоданы, а не родителей.

Элен Митикицкая была поразительно похожа на живущего раздельно Сноу Уайта. Длинноногая, она по-прежнему обладала непринужденной осанкой. И все же что-то изменилось в ней.

— Что ты чувствуешь? — спросила терапевт.

— Я дома. С родителями и маленьким братом. Фотографии неразведенных сестер в очаровательных рамках. Еда подогрета и всегда вовремя. Не хватает приключений.

— Ты уклоняешься от ответа. Что ты чувствуешь? — Элен обхватила себя руками и сидела, слегка раскачиваясь и уставившись в пол пустым взглядом. Она избегала смотреть на маленькую сухую женщину с непомерно короткой стрижкой.

— Как будто я сбежала, и всему сразу пришел конец? Я не знаю. — Она знала. — Я плачу каждый день. Иногда не могу остановиться. Наверно, я принадлежу к тем незаурядным, талантливым женщинам, которые выходят замуж, следуя плохим советам. И я вижу сны. Плохие. На самом деле это один и тот же сон, который приходит каждую ночь.

У Элен Митикицкой были длинные волнистые волосы цвета воронова крыла, светло-голубые глаза, розовые щеки и полные губы. При этом красоту ее нельзя было назвать слащавой. Она была достаточно женственной, чтобы привлекать мужчин, но мужчин неординарных. Комната, где она находилась, была темной. Ее окружала деревянная мебель, громоздкая софа была надежной, как чрево матери.

— И день на день не приходится, — продолжала Элен. — Временами я чувствую себя собранной, исчезает путаница, и я все прощаю. А иногда наступает полное опустошение. Бывает еще злость, страшная злость.

Она закинула ногу за ногу.

— Иногда, наверно, я зря это говорю, но иногда мне хочется дать бывшему мужу по морде. — Элен сжала руку в кулак. — Размахнуться хорошенько и…

— Это просто мальчишки, — прервала ее терапевт.

— Что? — Элен потрясла головой, отвлекаясь от своих мыслей и возвращаясь в реальность. Она поморгала глазами, глядя на пускавшую клубы сигаретного дыма врача-психотерапевта.

— Мужчины. Это те же мальчишки. Я ненавижу их. — Похожая на птичку психотерапевт была одета во все черное и непрерывно курила терпкие коричневые сигареты от Шермана.

Митикицкая слегка повернула голову в сторону:

— Да. У них есть недостатки, конечно. Но мне кажется, и у них есть чувства и сомнения, они тоже испытывают боль, так же как…

— Ах, не говорите так. — Она снова со свистом затянулась. — Вы, конечно, знаете, что у меня сейчас тоже идет бракоразводный процесс?

— Ну, да…

— Мой собственный примитивный, тошнотворный, болезненный, страшный процесс, увеличивающий отвращение к жизни?

Митикицкая знала. Это было основной темой их разговоров за последние три визита.

— Они называют себя мужчинами. Не знаю почему. — Снова затяжка. Дым. — Надутые, пустые, деспотичные и эгоцентричные сукины сыны. Почти все из них такие.

Элен хотела добавить «фу», но промолчала.

— Лучшие годы моей жизни. Для кого? — хотела знать терапевт. Элен поправила подкладное плечо и вежливо улыбнулась. Пока худая женщина в черном с жаром рассказывала об этих годах, она кивала, делая вид, что слушает, и думала о своем. Она смотрела на вьющуюся за окном цветущую виноградную лозу.

В жизни Элен Митикицкой были веселые времена. Но она неудачно выходила замуж. Три раза. Элен хотела иметь детей и не могла. Врачи сказали, что по ее вине. Невезучая в любви — вынесла свой вердикт ее тетка, старая дева.

Элен рассталась с невинностью относительно поздно. Она отдала ее в двадцать один год невзрачному Луису Тинкеру. Друзья называли его Моченым. Элен узнала причину в свадебную ночь в гостинице «Холидей Инн» во Фресно. Его мочевой пузырь был размером с наперсток, и он мочился по ночам. Овладев Митикицкой, он уснул и написал ей на ногу.

— Это мерзко. Мокрый противный цыпленок. Я сразу сказала, что не надо выходить за него, — говорила ей сестра Камали Молли Митикицкая.

Но Элен была доброй душой и винила во всем шампанское. Она решила про себя ограничить его в потреблении спиртного во время следующей вечеринки. Но это состояние было хроническим и, что еще хуже, преднамеренным. Прошло еще восемнадцать мокрых и вонючих ночей, перед тем как однажды Митикицкая вытянула из Луиса, что ему нравится писать в кровать.

— Ха-ха. Ты заставила меня сказать это, и я рад, что сказал.

Этой же ночью она написала:

«Дорогой Луис!

Я понимаю, что мы были женаты лишь три недели, но я поняла, что мы разные люди. Пожалуйста, постарайся простить меня. Дело не в том, что хорошо и что плохо и кто из нас прав. Здесь некого винить. Мне очень жаль. Прости, пожалуйста.

Всего тебе хорошего.

Элен Митикицкая.

PS. Писун».

Элен забрала свои вещи и половину свадебных подарков, все еще не распакованных, и спокойно вернулась домой. Она избегала косых взглядов отца, который все еще был должен три тысячи долларов, потраченных на свадьбу.

Митикицкая год ни с кем не встречалась. Она чувствовала себя виноватой за расторгнутый брак и зря потраченные деньги. Она нашла утешение в Боге и также нашла Бобби Мальданадо, возродившегося велосипедиста, который также искал Бога. Элен и Бобби были женаты около года. За это время разошлись во взглядах с Христом и друг с другом.

Элен вернулась домой.

Три года Элен не выходила замуж.

Митикицкой было двадцать пять лет, и она заканчивала школу журналистов, когда наступил ее мормонский период. Она стала чуть больше краситься, носить красивое белье и успокаивала внутреннее и внешнее волнение, бросая камнями в морских чаек. Она была помолвлена с редким человеком — развращенным Мормоном.

— Этот еврей из Роки Маунтин — однажды назвал его отец.

Он обладал точеным лицом и приятной внешностью лыжного инструктора, широкой белозубой улыбкой и копной светлых вьющихся волос. Норман Мормон был самым красивым и привлекательным из всех поклонников Элен Митикицкой. Элен вскоре узнала ходящие между женщинами слухи о том, что такие красивые, испорченные мужчины бывают прекрасными любовниками, но они долго не удерживаются. Через два быстро промелькнувших месяца Элен и Мормон поженились.

Но опять появились знакомые предзнаменования, и, спустя некоторое время после этого, Элен сказала:

— О боже!

Боясь проклятия свыше за то, что не достигнув двадцати шести лет, она уже три раза выходила замуж, Митикицкая сначала старалась изо всех сил. В душе Элен была очень домашней. Потереться о плечо, послать открытку, уютный обед при свечах. Не пойти ли нам куда-нибудь в кино? В общем, женщина определенной атмосферы. Норман Мормон был совсем другим. И в то время как Митикицкая разрабатывала разные планы спасения их брака, устраивая изысканные домашние обеды, шведский массаж, проявляла интерес к боксу и помогала ему выбирать сигары или прибегала к прочим немудреным хитростям, Норман оставался ко всему этому абсолютно холоден. За шесть месяцев жизни с Норманом Элен сделала следующие открытия: он

1) отказывался работать;

2) старался, чтобы это делала Элен;

3) крал деньги из ее кошелька («это не воровство, когда ты берешь у жены»);

4) пытался соблазнить лучших подруг Элен, а также

5) скучал за кофе или, более точно, скучал практически всегда.

Если быть справедливым, то это обычные атрибуты несчастливых браков. Но Норман Мормон дошел до крайностей. За то, что Элен не могла иметь детей, он бил ее и называл старухой. Затем он поехал на ее машине грабить магазин «Все для дома». Элен пришлось занять денег, чтобы взять его на поруки. Не сказав ни слова благодарности, Норман молча шел позади Элен по тюремным коридорам. На его руке висела подружка на пятом месяце беременности.

На следующей неделе против Элен был возбужден иск о разводе и алиментах.

Мужчины.

Действительно, фу!

Элен робко попыталась покончить жизнь самоубийством в дешевом отеле. Отец привез ее домой. Странно, но в этой истории больше всего ее обидело то, что он не обнял ее и не сказал, что все будет хорошо.

* * *

В углу рта терапевта висела сигарета.

— Господи, я не знаю, — сказала врач. — Что-то не так устроено в этой жизни.

— Мне всего лишь хотелось быть репортером и иметь детей от кого-либо повыше меня ростом, чтобы у него было чувство юмора и он любил обниматься, — сказала Элен.

Психолог пожелала ей счастья.

«…и может быть, у него будут широкие плечи, а когда я попрошу о чем-нибудь, глаза будут добрыми». Элен размечталась. Она открыла рот. Но время визита закончилось. Терапевт сказала, что у Элен есть сдвиг в лучшую сторону и взяла чек на восемьдесят пять долларов.

* * *

Во время обеда Элен молча копалась вилкой в рисе с горошком, почти не притрагиваясь к еде. Остальные члены семьи тоже молчали. Лавонна Митикицкая беспокоилась о дочери. Она собиралась прямо спросить ее о кошмарах и о чиханье, но так и не смогла.

— Как прошел визит, дочка? — спросила она.

— Мой терапевт ненавидит мужчин, — сказала Элен, не поднимая глаз.

— Ну. Гм-м. — Лавонна вежливо помолчала. — А ты?

— Мне на самом деле наплевать на троих.

Отец перестал жевать и начал вычислять, каких троих она имела в виду. Наконец решил, что бывших мужей, и продолжил обед.

— Я видела, ты сегодня получила почту, родная. Что-нибудь важное? — спросила мать.

Примерно месяц назад Элен разослала около сотни резюме своих статей в гаге ты, находящиеся в разных концах страны. Это послужило причиной раздора между ней и родителями. Отец не хотел отпускать ее в дорогу в таком состоянии.

— Нет. Просто вежливые формальные письма. «Мы известим вас в случае смерти одного из сотрудников». Те же старые… — сказала Элен и не закончила фразы.

Зазвонил телефон, и отец вскочил, чтобы взять трубку в гостиной. Он крикнул, что просят Элен.

— Может быть, это о свиданье, — сухо сказала Элен, смяв салфетку и бросив ее на стол. Мать слабо улыбнулась.

— Да, — ответила Элен.

— Алле, — произнес кто-то фальцетом. — Будьте добры, Элен Митикицкую.

— Да, говорите. — Она держала трубку на некотором расстоянии от уха. Голос был высоким и резким.

— А, очень приятно, моя дорогая. Вам должен был позвонить мой сын. Он редактор, и я очень горжусь им.

— Извините. Вы говорите слишком громко, — ответила Элен. — Не могли бы вы говорить потише? Ваш голос режет уши.

— Я не кричу, — ответил голос Микки Мауса слегка обиженно. Элен подумала, что голос принадлежит женщине. Пожилой женщине. — Я звоню, чтобы сообщить новость. Хорошую новость. Старым людям приходится иногда говорить громко, понимаете?

— Извините. С кем я говорю?

— Это миссис Фенберг. Славная миссис Фенберг.

«Итак?» — подумала Митикицкая.

— Я являюсь владельцем и издателем «Бэсин Вэли Багл», местной газеты в Бэсин Вэли, в Калифорнии…

— Да-да.

— …и я звоню, чтобы сообщить, что мы берем вас на работу.

— На работу? — Элен встала на цыпочки. Господи, работа, мелькнуло в голове. В уме мысленно пронеслись все резюме, посланные в конвертах в разные газеты, в попытке вспомнить именно эту.

— Не насмехайтесь, — сказал фальцет.

— Я не насмехаюсь, мадам. Извините, но вы сказали, что берете меня. На какую должность?

— Миссионера. Ха-ха. Это шутка. Вы будете получать тысячу долларов в неделю.

— Дай мне трубку, — сказал отдаленный голос.

— Нет! — возмущенно произнес первый голос. — Я хотела сообщить ей хорошие новости. Ты никогда не даешь мне!..

— Дай… мне… трубку. Пожалуйста.

Голос принадлежал мужчине. Элен напряженно вслушивалась. Она поняла, что идет борьба за трубку и услышала, как женщина жалуется, что ей сломали руку. Затем послышался плач.

— У нас небольшие трудности, — раздался мужской голос. — Могу я перезвонить вам через несколько минут?

Опять возня и все затихло.

— Да, конечно. — Элен была озадачена. Она пожала плечами, повесила трубку и, оглянувшись, встретилась взглядом с озабоченными и взволнованными родителями.

— Странно, — сказала она и снова пожала плечами.

Майкл Фенберг сдержал обещание и перезвонил через несколько минут, уверив Элен, что ничья рука не была сломана.

— Это был Клиффорд, — сказал Фенберг. — Мой младший брат, он в переходном возрасте и имитирует женщин. На прошлой неделе ночью он видел «Психо» по кабельному каналу и с тех пор ходит по дому в шали и говорит писклявым голосом.

Родители Элен потихоньку поднялись наверх, чтобы подслушать разговор по спаренному телефону. — Да. Я знаю, какими бывают младшие братья в таком возрасте, — ответила Элен и посмотрела на веснушчатое лицо собственного брата, стоявшего рядом. Ему было восемь лет. Она отстранила его. — По правде говоря, я предположила нечто такое, когда он предложил мне тысячу долларов в неделю.

— Минутку. Я действительно звонил, чтобы предложить вам работу, — сказал Фенберг. — Это, конечно, не та категория, когда платят пятьдесят тысяч в год, но это место обозревателя криминальной хроники, или, скажем, место криминального репортера.

Фенберг ничего не сказал о том, что она была пятнадцатой по счету из тех, кому он предлагал это место. Из ее рекомендаций следовало, что у нее было мало опыта, а он не доверял начинающим. Он предпочел бы кого-нибудь слегка пьющего и имеющего какие-то трудности, а также хотя бы года на четыре постарше и без амбиций. Яркие личности, звезды колледжей обычно не задерживались в «Багл» больше чем на три месяца и использовали газету в качестве трамплина.

— Мне кажется, вас это заинтересует?

Элен, конечно, захотела побольше узнать о Бэсин Вэли и о будущей работе. Фенберг солгал и о том и о другом. У Генри Дарича была непристойно низкая ставка для американской мечты — индивидуала, окончившего колледж — двести пятьдесят долларов в неделю. Рассчитывая, что можно сэкономить на молодой и неопытной женщине, Фенберг предложил Митикицкой сто сорок долларов. Митикицкая постучала по телефону и спросила Фенберга, не звонит ли он от Мак-Дональдса из Боливии, где такая зарплата могла бы считаться огромным везением. Фенберг нервно засмеялся.

— Я, хм, не очень хорошо расслышал, — ответил он. Разговор вскоре прервался. Элен подождала пять секунд и положила трубку.

— Вы тоже можете положить трубку, папа и мама, — сказала она.

* * *

Через два часа о звонке забыли. Элен была в постели в просторной фланелевой ночной рубашке и с ватными тампонами между пальцами ног. Она сосредоточенно красила ногти на ногах огненно-красным лаком. Работал телевизор. Покончив с ногтями, Элен полистала журналы и добавила несколько важных записей в список дел, которые ей предстояло сделать завтра. Затем она перевернулась на живот, чтобы почитать один из пяти начатых ее романов. Что угодно, чтобы заснуть. Что угодно, лишь бы только не этот сон.

Но сон всегда возвращался.

Тихоокеанским Северо-Западом в этих местах называли район между «Ангелами Чарли» и Бетти Буп.

Элен преследовал один и тот же кошмар. Она была привязана к столбу в фешенебельном, но слишком открытом индейском костюме из кожи и перьев. Ее окружали бывшие приятели и мужья. Они кружились вокруг нее в косматых шубах и клыкастых страшных масках. Точно ли это были они? Элен не могла сказать уверенно. Она помнила зловонное дыхание. Они корчились и изгибались, гладя ее обнаженные бедра холодными, толстыми, извивающимися змеями, и когда она молила — о, нет, они говорили — о, да, и не надо было быть Фрейдом, чтобы понять, что это значило.

Какой-то человек, старше других (ее отец?), являлся высшим жрецом. У него была седая борода и густые брови. Он возглавлял следствие и рвал коробки со свадебными подарками, в которых было много хрусталя и бытовых электроприборов, подаренных во время ее трех неудачных свадеб. Потом появлялся человек-животное, который кромсал ковры и вдребезги разбивал приборы. Элен отпускала одно из своих знаменитых саркастических замечаний, и монстры замирали. Теперь все их внимание было сосредоточено на Элен. То, что следовало дальше, затрагивало самые чувствительные струны, запрятанные в глубине ее души. Это было что-то сексуальное, чего Элен Митикицкая избегала даже в лучшие времена.

Она опять чихнула.

* * *

На следующий день в Лос-Анджелесе шел мелкий дождь. Было холодно. Длинные черные волосы Элен слегка завивались от влаги. В желтом непромокаемом плаще она ехала в машине с открытыми окнами мимо аккуратных газонов, тянущихся вдоль бульвара Сансет. Последние два месяца после возвращения домой ее распорядок дня повторялся из дня в день. Она давала уроки танцев в местной студии четыре часа в день, потом ехала на велосипеде в страховую компанию отца отвечать на звонки до вечера. Иногда она навещала подруг или сестру Камали Молли. Все ее подруги, кроме Молли, были замужем, преуспевали и имели не менее одного ребенка. Митикицкая могла провести много часов, нянчась с чужими детьми, выпивая галлоны настоянного на травах чая и выслушивая планы будущих перемен в доме и саду, смешные истории о детях и разговоры о проблемах мужей на работе. Элен больше слушала, чем говорила. Да. Она послала резюме. Нет. Ничего обещающего. Нет. Она ни с кем не договаривалась о встрече. Друзья вряд ли смогут помочь.

Но сегодня Митикицкая взяла семейную машину, чтобы заехать в университет и провести небольшую разведку. Она всегда была одной из лучших на журналистском факультете и до сих пор имела свободный вход в Калифорнийский университет. Элен заняла свободный столик. Полистав справочник местных калифорнийских газет, она нашла упоминание о «Бэсин Вэли Багл» как об отличной маленькой газете со странной историей. Газете было 128 лет. У нее было много государственных и местных наград за заслуги. Ее доставляли бесплатно, хотели вы или нет. На первой странице было по-прежнему восемь колонок, тематика которых не менялась в течение последних пятнадцати тысяч выпусков. «Багл» включала статьи о спорте, событиях в высшем свете, дорожных происшествиях, убийствах, рождениях и помолвках, маньяках (когда они появлялись), пожарах и политике. Там также были сменяющие друг друга фотографии капитанов местной промышленности, пожимающих друг другу руки и улыбающихся пустыми глазами во время очередной церемонии по случаю основания того, что еще до сих пор не было основано в Бэсин Вэли. Кроме того, имелось много описаний шумных историй в барах (в которых часто фигурировал человек по имени Джон Туберский), о том, кто хорошо выглядел во время прогулки, у кого были сердечные приступы, печатались фотографии маленьких детей и щенков и сенсация года о том, как опять из-за наводнений была разрушена стоянка передвижных домов-автофургонов, принадлежащих горожанам, устроенная в затопляемой зоне. Сама община Бэсин Вэли была изолирована от внешнего мира. Там было жарко летом, холодно зимой и соблюдался баланс между частной и общественной жизнью. Здесь был самый высокий уровень убийств в Соединенных Штатах Америки.

— Я не совсем понимаю, где это находится, — сказал ее бывший инструктор.

— Здесь говорится, что в Калифорнии, — ответила Элен.

— Это не то, что обычно называют Калифорнией. Там совсем другой мир. — Профессор спросил Элен, читала ли она сегодняшние газеты. Нет. Он показал ей маленькую заметку на 24 странице.

В РЕПОРТЕРА СТРЕЛЯЮТ

НА РАБОЧЕМ МЕСТЕ

Бэсин Вэли, Калиф. — Генри Дарич, редактор газеты «Бэсин Вэли Багл» в горной общине, был ранен выстрелом в грудь вчера утром, когда он находился на своем рабочем месте.

Двадцатидевятилетний Генри Дарич находится в удовлетворительном состоянии.

Митикицкая улыбнулась.

«Ах, ты, вонючка», — подумала она о Майкле Фенберге.

* * *

— Хелло. Это снова я, — сказал Фенберг, опять позвонив после обеда.

Элен схватила телефонную трубку и закричала:

— Кто это я?

— Майк Фенберг из «Багл». Я звонил вам вчера. Здравствуйте. Как поживаете? Как дела? — спрашивал он, может быть, слишком участливо.

Какой ужасный день) После впустую проведенного утра в школе (Злючка Джо и Клиффорд совершили очередное ужасное зверство). Фенберг вернулся в газету, чтобы поработать над самым большим выпуском. Потом он позвонил еще двадцати потенциальным репортерам с просьбой работать на него. Никто не заинтересовался.

— О, да. Да. Все в порядке, — сказала Митикицкая. Сегодня она получила приглашение из ежедневной газеты в Сан-Франциско. К сожалению, ей предлагалась должность секретаря. — Это была удачная неделя. «Кроникл» предложила мне работу. Не много для начала, но с большой перспективой. Как Клиффорд?

— «Сан-Франциско Кроникл»? — Фенберг сделал удивленное лицо. — Эта газетенка десятилетиями была тряпкой. Вы не должны работать там. Клиффорд в порядке. Сегодня утром он проткнул занавеску в душе пластиковой вилкой, выпачканной в кетчупе и напугал Туберского почти до смерти.

— Кто такой Туберский?

— Джон Туберский, мой брат.

— Ах, да, — сказала Элен. — Наполовину брат.

— Нет.

Фенберг разъяснил, что Джон был стопроцентный брат. Один и тот же отец, одна мать.

— Тогда почему у него другая фамилия?

Фенберг тяжело вздохнул, затем покорно произнес стандартный ответ:

— Он изменил свою фамилию много лет назад по соображениям карьеры. Хотя никакой карьеры у него не было и нет. Я думаю, это было выступление против родительской власти. Митикицкая, я предлагаю вам большую практику, сельское великолепие, спокойствие покрытого в декабре снегом пустынного, заросшего лесами края и непревзойденные сто семьдесят пять долларов в неделю плюс издержки.

— Не беспокойтесь о Клиффорде, — сказала Митикицкая, теребя почти обломившийся ноготь. Митикицкая прощупывала. Она побывала сегодня у Камали Молли. После этого она всегда доверяла своему чутью больше, чем своей способности к анализу.

— Я думаю, что все дети, когда они растут, проходят через, в некотором роде, роковую стадию. Вы не сказали мне, что в другого репортера стреляли, — сказала Элен. Она улыбнулась и оперлась о перила.

— О, вы слышали?

— Ага, — сказала Элен. — Сто семьдесят пять недостаточно. Что с ним случилось?

Фенберг сидел на краю своего стола и умножал числа в блокноте. Интересно, толстая Элен или нет. У нее был приятный голос. Глубокий, с озорными нотками. Женщины с такими голосами всегда были толстыми.

— О, вы можете поверить мне. Это, в любом случае, несерьезное дело.

— Расскажите мне.

— Индейцы.

— Прошу прощения, что?

— Индейцы. В Генри, репортера, стреляли индейцы. На самом деле один индеец.

— Вы правы, я вам не верю.

— Как насчет сто девяноста пяти?

— В неделю? «Кроникл» предлагала триста восемьдесят. Для начала, — сказала Элен.

Фенберг вздрогнул, затем солгал.

— Это на сто семьдесят пять больше, чем получал предыдущий репортер. Между прочим, стоимость жизни у нас ниже. Мы сами ловим в ловушки свою еду.

Митикицкая получала удовольствие от беседы, возможно потому, что у нее не было намерения во что бы ни стало работать на Фенберга или «Багл», где бы они не находились. Кроме того, она была под защитой большого расстояния. Приятно было улыбаться.

— Сто девяносто пять недостаточно. Ну, скажите же мне правду. Что случилось с репортером?

— В Генри правда стрелял индеец, — ответил Фенберг, поднимая руку, как это делали скауты, отдавая честь. Он начал рыться в ящике стола, вытащил фотографию скончавшейся жены в рамке и бросил ее на стол. Под ней были кулинарные рецепты. И заявление Митикицкой. Судя по ее публикациям, она была хороша, действительно хороша. Но двести пятьдесят в неделю было все, что он мог дать. Фенберг усмехнулся. Может быть, он поймает ее на сверхурочных.

— Вы хотите услышать, что случилось с Генри? — спросил Фенберг. Он начал ходить, временами останавливаясь, как будто пересказывая полицейский отчет. — Это случилось вчера, а джентльмен, о котором мы говорим, Генри Дарич, был редактором общего отдела этой газеты. Он сидел вот за этим столом. В вышедшем во вторник выпуске нашей газеты мы опубликовали рассказ об очень плохом человеке по имени мистер Рассмуссен Рыжая Собака. Мистер Рыжая Собака частично индеец. Его задержали за вождение в нетрезвом виде, и кто бы вы думали был с ним в машине?

— Мне кажется, этого я не знаю.

— Не кто иной, как некая мисс Бетти Бикрофт.

— Это мне ни о чем не говорит.

— Кроме того, что мисс Бикрофт была в нетрезвом состоянии, она была также обнаженной.

— Совсем?

— Даже без нижнего белья.

— У-у, — сказала Элен.

— Боже мой, — вырвалось у матери Элен, которая поднялась наверх, чтобы послушать разговор.

— Кто это? — спросил Фенберг.

— Моя мать, — ответила Элен. — Мои родители подслушивают иногда мои разговоры. Некоторые родители любят делать это.

— А, — сказал Фенберг. — Здравствуйте, миссис Митикицкая.

Трубку положили.

— Постойте, на чем я закончил? — спросил Фенберг. — О'кей. И что еще хуже, если вы следите за именами, мисс Бетти не была женой Рыжей Собаки. И когда законная жена Рыжей Собаки, женщина по имени Джейн Черная Ворона Рассмуссен, стопроцентная индианка алликлик и дама с не очень хорошим характером, прочитала, или ей прочитали, об этом эпизоде в газете… ну, Митикицкая, вы, наверное, догадываетесь, как она разозлилась. Как насчет двухсот десяти в месяц?

— Уже лучше. А что же все-таки случилось с репортером? — Элен, прижав трубку к уху, скользнула вниз по стене и села на пол, скрестив ноги. Она положила на колени подушку и оперлась на нее.

— Я уже подхожу к этому. Мистер Рыжая Собака, проживающий в индейской резервации за тридцать миль отсюда, приехал в город, чтобы снять скальп с некоего талантливого репортера, чья подпись, к несчастью, фигурировала под этой историей. Сначала Рыжая Собака зашел для храбрости в забегаловку под названием «Прими капельку». Процесс принятия алкоголя привел его в дурное расположение духа, и он ранил парочку джентльменов ножом длиной одиннадцать дюймов.

Митикицкая наморщила брови и потерла плечо под лямкой лифчика. Она порадовалась, что мать повесила трубку.

— Ну дает.

— Разрезал их в длину, как каноэ, эта Рыжая Собака. Потом направился в этот самый офис и выстрелил Генри прямо в грудь. Бах-бах! — крикнул Фенберг, делая вид, что стреляет в репортера.

Митикицкая промолчала.

— Его застрелили прямо за вашим столом, если вы, конечно, согласитесь, чтобы он стал вашим. Если бы вы были сейчас здесь, я показал бы вам следы от пуль в стене. Бедный Генри. Он разбил нос о край стола, когда падал. Ему повезло. Пройди пуля на несколько дюймов правее и ниже, и с ним было бы покончено. С другой стороны, несколько дюймов в другую сторону, и Рыжая Собака вообще бы промахнулся. Двести пятьдесят долларов моя последняя цена.

— Вы ломаете комедию?

Фенберг отрицательно покачал головой и прошелся пальцами по мятой пачке «Ореоса».

— Нет. Послушайте. Это случается очень редко. Сколько людей было убито индейцами в прошлом году? Может быть, сотня. Гораздо больше погибло от молнии. Итак, что вы думаете о двухсот пятидесяти в неделю? Вы ведь не боитесь, а?

— Думаю, здесь больше подходит слово озабочена, — она чихнула.

— Будьте здоровы.

— Спасибо. — Она потянулась к столику за бумажным носовым платком, а заодно прихватила записную книжку и ручку.

— Если я соглашусь на эту работу, чего я пока не обещаю, мне придется переехать в Бэсин Вэли. — Митикицкая потерла руки, покрывшиеся гусиной кожей.

— И вам здесь очень понравится. Здоровье, природа, простор. Развлечения, культура… — расписывал Фенберг. — А каждому репортеру, который может вставить в канву повествования фразу типа «Стояла темная штормовая ночь» положена стандартная премия в пятьдесят долларов. Да, я ведь вам не сказал еще о том, чем кончил редактор деловой хроники?

— Я боюсь спрашивать. Что же с ним случилось?

— Он умер, — ответил Фенберг. — Сердечный приступ. Он видел, как Рыжая Собака Рассмуссен стрелял в Генри. Плохое сердце, я полагаю. Но в этом нет ничего удивительного, ему было восемьдесят четыре.

— Мне очень жаль…

— Не надо сожалений. Он был не очень хорошим работником.

Элен посмотрела на трубку.

— Вы хотите сказать мне, что я буду совмещать обе должности?

— Митикицкая, — упрекнул Фенберг, — не будьте такой мрачной. Для парня, занимавшегося деловой хроникой, стало делом жизни растягивать фразу «низкие цены, дружеское отношение» на сорока восьми часовую рабочую неделю. Деловая хроника выходит только по воскресеньям. На первых порах я помогу.

У Митикицкой появилась идея. Она решила, что ничего не потеряет, если спросит.

— Позвольте мне сказать прямо, — начала Элен. — Вам не хватает двух репортеров, так? Я не хочу выглядеть корыстной или что-то в этом роде, но двухсот пятидесяти долларов явно маловато за две полных ставки. Я думаю, что смогла бы хорошо работать, мистер Фенберг. — Митикицкая покраснела. Она чувствовала, как бьется сердце. — Но за две ставки я прошу четыреста. В неделю.

Теперь наступила очередь Фенберга постучать по телефону.

— Извините, наверно, испортилась связь, потому что мне послышалось четыреста долларов в неделю.

— Плюс недельная зарплата в качестве компенсации расходов на переезд.

Фенберг громко рассмеялся:

Вы хотите, чтобы я бросился в микроволновую печь?

— Спасибо, нет. Трое уже бросились.

В голове Фенберга мелькнуло множество уловок. Он сказал:

— Слушайте, я не предлагаю вам место в Дженерал Моторс Корпорейшен или звезды в многосерийном сериале, Митикицкая. Я прошу вас быть репортером в очаровательной, но незначительной газете.

— Нет, вы предлагаете мне место двух репортеров в этой очаровательной, но незначительной газете.

Фенберг медленно перевел дыхание. Четыреста долларов в неделю? Черт, подумал он и потер сзади шею. Лицо его скривилось от боли, и он положил трубку на плечо. Черт, черт, черт. Он уже чувствовал, как эта новая газета ущипнула его, а ведь номер даже еще не вышел. И он не собирался лечь костьми, работая девятнадцать часов в день. Фенберг нащупал фотографию Трейси и ребенка.

— Митикицкая, я знаком с вами десять минут, и вы мне уже не нравитесь. Я согласен. Я согласен также на расходы по переезду, если вы даете слово джентльмена, что будете работать по меньшей мере три месяца. И еще одно условие. Вы начинаете работу через семьдесят два часа, то есть через три дня.

У Митикицкой подвело желудок:

— Да?

— Да. Договорились, маленькая бандитка? Кошмары. Тихоокеанский Северо-Запад. Так что же? Алле? Митикицкая?

Конец разговора происходил как бы под водой. Митикицкая не помнила, как сказала «да», но она должна была это сказать, и потом испугалась. До сих пор она никогда не была далеко от дома. А если и была, то с очередным идиотским мужем. И все равно могла всегда сбежать домой. Митикицкая все еще сидела с подушкой на коленях и телефоном на подушке и размышляла, что она натворила. Есть люди, которые делают неожиданные покупки.

— Я — импульсивный репортер.

Потом она улыбнулась. Может быть, это будет не так уж плохо. Да. Это будет приключением. Вызовом. Очищением. Это шанс походить по магазинам и купить сверхмодный зимний гардероб для этой лесной глухомани и удобный случай, чтобы послать к черту всех неординарных мужчин и оказаться на свежем воздухе, где никто не знает, что ее счет один к трем.

* * *

Девять тридцать вечера.

Прошло два часа с тех пор, как Фенберг говорил с Митикицкой. Конец еще одного длинного дня. Майкл выключил свет и закрыл дверь офиса «Бэсин Вэли Багл». Вечер был холодным даже для декабря, небо было чистым, ясным, свежим, красивым, и луна такой полной и большой, что казалась в пять раз больше обычной.

Глава III

Ночь первых убийств

Виктору Даффилду, приехавшему в отпуск из Айовы, Калифорния показалась яркой. Это было место, где полагалось носить темные очки, обниматься и загорать. Казалось странным, что в знаменитом Золотом Штате могут быть такие темные и заброшенные места. Может быть, это просто впечатление от ночного леса.

Даффилд, его жена и двое детей заканчивали вторую неделю отпуска и только что провели несколько дней в экскурсиях по большим развлекательным паркам. Следующим номером программы было пробежать галопом по национальным достопримечательностям. Виктор неправильно рассчитал, что может доехать до горы Шасту к завтрашнему полудню. Вся семья недавно закончила поздний обед в Бэсин Вэли, и теперь они медленно ехали в своем толстокожем доме на колесах на север, петляя и поднимаясь все выше в горы, и подыскивали место, где можно было стать на краю дороги и провести ночь.

Даффилд почувствовал одиночество. На это не было никакой причины. Он оторвался от руля своего огромного автомобиля-кэмпинга и оглянулся на жену и детей. Сын все еще слушал плейер, качая головой в такт барабанам и гитарам. Жена утомленно улыбалась. Устала, но все хорошо. На маленькой дочке была шляпа с Дональдом Даком и оранжевым пластиковым козырьком. Даффилд улыбнулся и успокоился. Может, просто соскучился по дому. Неплохо бы остановиться на привал. Было холодно, но развести огонь — дело нескольких минут.

В этот момент что-то большое и темное мелькнуло на обочине.

— Что это было? — вскрикнул Виктор. Он притормозил и осторожно оглянулся: — Как ты думаешь?

На семью это не произвело особого впечатления. Очередная грязная дорога, как те многие, на которых они уже останавливались, чтобы переночевать. Дочери хотелось остановиться в мотеле.

— Вот здесь и остановимся на ночь, — объявил Даффилд. При свете яркой деревянно-желтой луны, освещавшей трехрядную дорогу, Виктор отъехал на сотню ярдов от шоссе. Семья начала устраиваться. Виктор послал сына, долговязого двадцатилетнего парня, за ветками для костра.

— Да постарайся, чтобы они опять не оказались зелеными, — крикнул Виктор парню, который как будто и не слышал.

«Здоровый вроде, а все в этих наушниках», — подумал он, глядя на удаляющегося в кусты сына.

В автобусе Даффилда были все современные удобства — генератор, телевизор, видеоигры, кухня и ванная. Виктор даже прихватил на всякий случай винтовку девятого калибра. Они будут спать в машине, но сначала разведут костер, выпьют кофе, съедят десерт и посмотрят на живое пламя. Но костра не было. Сын Даффилда так и не вернулся.

— Чертенок теряет время, слушая свою проклятую музыку, — пожаловался отец.

— У него тоже каникулы, — напомнила миссис Даффилд, запихивая волосы под шапочку. — Может, он просто разминается. А может, увидел енота или еще кого-нибудь.

Прошло полчаса. Виктор пошел на поиски. Он нашел сына в нескольких ярдах от стоянки, мертвого, изуродованного и наполовину съеденного.

* * *

Евгении Даффилд и ее дочери было приказано оставаться в машине. Миссис Даффилд как раз запирала двери, когда услышала мучительный и изумленный крик. Кричал муж. Она знала.

— Виктор…

Миссис Даффилд снова услышала крик, но на этот раз он был другим. Это был крик ужаса. Последовали три выстрела. Еще крики и ужасное, дикое рычание. Крики затихли, и некоторое время она слышала только тихий плач дочери и хруст челюстей того, кто поедал ее мужа.

Она села на пол в задней части автобуса, держа дочь на руках. Огни были включены.

Дверь.

Она распахнулась. Она не закрыла ее, и дверь хлопнула под порывом ветра. Рычание прекратилось.

— Тихо, — прошептала миссис Даффилд. — Очень-очень тихо. Я пойду вперед, выключу огни и закрою дверь. Я сейчас вернусь.

Малышка запищала, уговаривая мать не уходить.

— Все хорошо. Я сейчас вернусь. Я хочу спасти нас с тобой. — Женщина погладила дочь по голове. Миссис Даффилд на цыпочках прошла по узкому проходу и выключила огни. Через несколько секунд ее глаза привыкли к темноте. Потом она поискала оружие. Единственное, что она нашла, был маленький нож. Миссис Даффилд прошла к двери. Кругом царила темнота. Она стояла и не решалась протянуть руку, чтобы закрыть дверь. Она подумала о дочери.

— Закрой дверь.

Миссис Даффилд была маленькой, примерно пять футов ростом. Даже вытянувшись, она не могла дотянуться до ручки.

Придется выйти и закрыть дверь.

Она прижалась к двери, как будто та могла защитить ее. Три длинных ступеньки к земле. Вот и ручка.

Она почувствовала какой-то запах. Пахло животным. Как от лошади, которая долго бежала. Ступенька, еще ступенька, наконец верхняя ступенька. Она уже была в автобусе, когда услышала злобное, радостное рычание, и что-то огромное и сильное набросилось на нее. Боль в плече и потом в позвоночнике. Она ткнулась в кофейный столик. Боль притупилась, и она почувствовала влагу, растекающуюся у ней на спине под блузкой. Смешно, подумала она. Не так уж и больно, а дочь, наверно, плачет. Голова миссис Даффилд была совсем легкой, когда она упала рядом с дочерью. Дверь все еще была открыта.

Тварь чувствовала муки матери и дочери. Она. впитывала их заглушенные рыдания. Она чувствовала, как они трепещут. Возраст ее племени равнялся десяти тысячам лет. Сосредоточие зла, Черное Братство, правящее добром и злом. В течение шести часов она кружила по их семейному дому на колесах, иногда из любопытства царапая алюминиевую обшивку, иногда злобно качая машину, пытаясь опрокинуть ее. За два часа до рассвета пытка закончилась. Мандранго Бэсин Вэли выбросил наружу два тела и перерыл в поисках весь автобус.

Ничего.

Здесь не было невесты.

Пока не было.

Глава IV

У маньяков есть деньги

Луна спокойно сияла на небе. Она благосклонно улыбалась темноте, проливая свет на дела праведные и неправедные и посылая свои лучи в комнату Фенберга.

Фенберг спал в эту ночь один. С ним не было девушки. В кровати не было свернувшейся в ногах кошки. Не было Клиффорда, притащившегося в полусне потому, что ему было одиноко или хотелось пить. Фенберг спал с открытым ртом, лицом к лесу, забывшись в крепком сне. Он не видел огромной тени, плавно скользившей мимо окна.

Фенберг видел сон.

И хотя почти все сны были неприятными, это был единственный шанс встретиться с женой и ребенком.

Представление «Трейси Фенберг и ребенок».

Этой ночью Фенберг ехал вдоль океана.

Он сидел за рулем своей старой, послушной машины с откидным верхом, весь в счастливом ожидании и не заботясь ни о чем в мире. Прекрасная блондинка с длинным развевающимся шарфом улыбнулась и махнула ему из своего седана, промчавшегося в противоположном направлении. Она была так близко. Фенберг чувствовал, что мог протянуть руку и потрогать ее лицо. Океанская волна перехлестнула через капот его автомобиля, и он захлебнулся в соленой воде, песке и пене. Он попытался развернуться, но блок регулировки мощности, или что-то еще, работал с перебоями, и он с трудом мог управлять автомобилем. Он приложил большие усилия, чтобы развернуться и начать погоню за блондинкой. Что у нее была за машина? Он не мог вспомнить. Потом, совершенно неожиданно, он оказался в машине последней модели с закрытым верхом. Медленной, еле тянущейся. Скрежеща зубами, он изо всех сил жал на педаль газа, но машина не увеличивала скорости. Трейси ускользала. Ребенок смотрел в заднее окно, улыбался и махал рукой. Вскоре они исчезли из виду.

Огромная фигура снаружи нетерпеливо возилась с окном. Оно было закрыто. Тень, удлиненная до бесконечности лунным светом, двинулась вдоль дома, ломая азалии на клумбе. Потом она попробовала открыть окно Клиффорда.

Представление под названием «Трейси и ребенок» каждую ночь было разным. Фенберг беспомощно смотрел, как они падают с мостов, скал и небоскребов. Их уносила волна, или они тонули в морской пучине, а кругом мелькали плавники акул. Медведи уносили их из лагеря, индейцы стреляли в них стрелами. Правительство преследовало их за неуплату налогов. Его сон, если это можно назвать сном, был ужасен, и каждое утро Фенберг просыпался с мешками под глазами, одеревеневшей шеей и утром был более утомлен чем вечером, когда ложился спать.

Задняя дверь была не заперта.

Фенберг спал, заваленный множеством подушек. Запатентованный подушечный форт Фенберга. Он положил одну ногу на подушку, другая подушка защищала его спину. Слава богу, сны закончились, и он мог отдохнуть.

В доме был запах, незнакомый, острый.

Фенберг подсознательно ощущал, как что-то бесшумное двигалось за шкафом, за фотографиями жены и ребенка. В мозгу шевелилась мысль о беде, но Фенберг был измучен и не разглядел огромной, нависшей над ним тени, закрывшей свет и уставившейся на него.

Шея Фенберга была беззащитной. Кровать заскрипела под огромной тяжестью. Глаза уставились в темноту и как будто освещали комнату. На физиономии гостя появилась улыбка, подобная дыре. Две мощных руки медленно протянулись вперед. Они остановились в сантиметре от шеи Фенберга.

— Ах, черт, — сказал гость и опустил руки. — Кого я разыгрываю? Он убьет меня.

Гость вздохнул:

— Майкл? Дорогой?

Фенберг застонал и повернулся спиной к нежно трясшему его гостю.

— Майк? Ну же, Майк…

Фенберг не пошевелился. Зажегся свет.

— Майкл, — прошептал гость. — Это я, твоя мертвая жена. Я вернулась, чтобы навестить тебя. Проснись, милый…

Фенберг улыбнулся и довольно зачмокал губами.

Гость облизал указательный палец и осторожно вставил его в ухо Фенбергу. Тот вскрикнул и, подскочив, перешел в сидячее положение.

Гость устроился на краю постели Фенберга и терпеливо ждал, когда Фенберг успокоится. Наконец-то.

— Я всю ночь проблуждал в лесу. Гулял. Ночь была такой темной. Можно сказать, для души.

Фенберг прерывисто дышал, затем его дыхание несколько успокоилось, стало тяжелым. Приложив руку козырьком, он загородился от слепящего верхнего света и сощурился, пытаясь сфокусировать взгляд.

Это был его брат, Джон Туберский.

У Джона Туберского, раньше носившего имя Норвуд 3. Фенберг, были такие же смеющиеся серые глаза, волнистые волосы и приятная внешность, как у всех братьев Фенберг. Но на этом их сходство и заканчивалось. Как будто его ДНК была перепутана самым причудливым образом. Туберский был похож одновременно на Кэри Гранта и жену Пупея — Блуто. Джон был ростом почти семь футов, весил 291 фунт, но голова у него была слишком маленькой для такого тела. Он был президентом местного отделения Клуба фанов Фэб Кейтс, где частью его официальных обязанностей, а также единственным случаем неспровоцированного насилия, было заставлять братьев Магоногонович, которые были вторым и третьим хулиганами в Бэсин Вэли, а может, и не только там, писать длинные письма похожей на ангела голливудской звезде. Он никогда не замерзал и никогда не платил подоходного налога. Он был лишен предрассудков и вообще редко отдавал долги. Если что-нибудь казалось Туберскому очень смешным, он сотрясал зал басистым утробным смехом, хотя чаще обходился своей туповатой пустой ухмылкой и коротким о'кей.

— После долгих душевных поисков я пришел к важному выводу, — сказал Туберский.

— О Иисус, — ответил Фенберг. — Он сидел, схватившись за сердце и покачиваясь из стороны в сторону, как наркоман.

— У маньяков есть деньги, — произнес брат Фенберга. Он улегся рядом, положив руку под голову.

— Что?

— У тебя мешки под глазами, — заметил Туберский. — Я только сказал, что у маньяков есть деньги.

Фенберг заморгал. Он все еще автоматически держал руку козырьком, как бы приветствуя брата. Затем Фенберг с трудом повернул голову в сторону дубового ночного столика, стоявшего в углу. Он искал глазами, просвечивающими все насквозь, как рентгеновская установка, какое-нибудь оружие — револьвер или хоть что-нибудь. Затем смутно вспомнил. Из-за Клиффорда и Злючки Джо он не держал дома оружия и взрывчатых веществ. Электронные часы показывали точное время: 03:00.

— Чего ты хочешь? — спросил Фенберг.

— Я хотел поговорить с тобой насчет того, как бы съездить на сафари.

— Я запретил тебе приходить в мою комнату.

— Мне это показалось важным.

— Что случилось с твоей майкой?

Туберский сам выполнял всю домашнюю работу. Однажды он справился с целой бандой мотоциклистов. Он взглянул на свою обычно идеально выглаженную белую майку. Она была вся в крови и еще в каких-то непонятных пятнах, вся разорвана. На его бицепсах остались следы царапин.

— Вероятно, подрался, — сказал Туберский. — Хочешь чаю?

Фенберг все еще сидел.

— Уходи.

— О'кей, — ответил Туберский, но вместо того чтобы уйти, он взбил подушку и подложил ее под руку.

— Убирайся с моей кровати, — вспылил Фенберг. — Убирайся из моей комнаты. Пожалуйста. Я ненавижу тебя.

Туберский репетировал весь вечер. Он посмотрел брату в глаза и выдержал паузу для эффекта.

— В мире, где не осталось больше тайн, где из любого города и любого местечка можно попасть куда угодно, и где сказки показывают детям по телевизору, а не читают у постели, мне приятно сознавать, что там, — Туберский сделал рукой жест в сторону леса, — где-то по ту сторону тени, окружающей цивилизацию, живет гигантский отшельник.

— Ты идиот, — сказал Фенберг. У него заложило ухо, и он потерся им о плечо.

— Он не только здесь. — Туберский покачал своей маленькой головой. — Он в уединенных маленьких городках и забытых Богом и людьми местечках, в названия которых чувствуется щемящее одиночество. Три Сестры Дикарки, Йолла Болли и Дьявольское Медвежье Горло — вот люди, Майкл, которые расскажут тебе о гигантской твари, не человеке и не обезьяне, крики которого разносятся эхом в ночи, пронзительные и высокие. Так кричат духи, которые предвещают смерть. Они расскажут о стопах длиной семнадцать дюймов и ширине шага восемь футов и покажут затерянные долины, где не слышно пенья птиц и нет животных, а тишина такая, что волосы встают дыбом. Это последняя американская легенда, Майки, и я предлагаю поймать ее.

Туберский сжал руку в кулак.

— Ты пришел, чтобы занять денег, так ведь? — спросил Фенберг.

— Нет, — кулак Туберского разжался.

— Сколько?

— Двенадцать тысяч долларов.

— На сафари?

— Точно.

— И эта сумма совершенно случайно совпадает с количеством денег на нашем совместном счету.

— Не так уж случайно.

Фенберг энергично потер руками лицо и заросшие щеки. Маленькие электронные часы показывали 3:04. Фенберг печально покачал головой.

— Что случится завтра утром, о Господи, уже сегодня утром, всего лишь через несколько часов?

— Я должен сказать? — Да.

Туберский вскинул голову и отвел взгляд.

— Против тебя будут протестовать, — неохотно сказал он.

— Кто?

— Баптист, Майк.

— Всего лишь баптист, Джон?

— Саддам Хусейн от баптистов, человек, который по неизвестным причинам поклялся похоронить тебя. Айятолла, взявший на себя руководство враждебной фирмой. Майк, я могу вернуть деньги через три недели. И с лихвой, — добавил Туберский.

— Ты не можешь сказать, что случится через двадцать восемь дней? — спросил Фенберг.

— Нужно будет платить последний взнос за ранчо, — ответил Туберский. Он устал и уткнулся лицом в подушку.

— И какова же сумма этого взноса за ранчо, которое было построено потом наших дорогих покойных родителей и которое является единственной крышей над головами двух наших презренных братцев?

— Пятнадцать тысяч долларов, Майк, — сдавленно произнес Туберский.

— Что на три тысячи больше, чем на нашем счету в банке. Я не ошибся в вычислениях?

— Нет.

— И ты хочешь снять все наши сбережения, потерять ранчо с участком 175 акров и выбросить на улицу детей в середине зимы, чтобы финансировать — э, что?

— Сафари, — раздался приглушенный голос из-под подушки.

— На этом наша вечерняя программа заканчивается. Гарвардская команда выигрывает у варшавской со счетом 52:0. — Фенберг залез под одеяло.

Может быть, когда-нибудь Туберский наберется смелости и скажет брату, что ему наплевать на оскорбительный тон, которым говорил с ним брат во время таких обсуждений. Туберский поднял голову и собирался что-нибудь ответить, но Фенберг последний раз привстал и, яростно протянув в его сторону руку, сказал, что он скорее ослепнет или станет импотентом, чем согласится дать взаймы такому типу, как Туберский, у которого было больше проблем с долгами, чем у всех Соединенных Штатов Америки. Более того — если Туберский еще раз разбудит его в три часа утра, то Фенберг отлупит его, как последнего рыжеволосого пасынка бросит его в костер и задушит своими руками. Весь город устроит после этого парад в честь Фенберга, потому что весь город ненавидит Туберского.

Последнее было правдой, поэтому улыбка исчезла с лица Туберского. Туберский набрал воздуха, чтобы снова обратиться к этому чурбану, лежащему под одеялом, но передумал. Он нервно теребил уголки одной из подушек Фенберга.

— Ну, ладно. Нет смысла испытывать судьбу, тревожить спящую собаку и такое прочее.

Туберский инстинктивно пожевал щеку с внутренней стороны и задумался о том как уговорить Фенберга расстаться с двенадцатью кусками. Он рассеянно потер спину брата, затем его пальцы забарабанили по его лопаткам.

— Перестань, — сказал Фенберг.

— Извини.

Туберский был очень начитан, и среди индейцев ходили слухи, а уж они разбирались в таких вещах, что он является очередным духовным вождем для жителей земли, ответственность, от которой он бежал, как от чумы. Беда была не в том, что Туберский увлекся монстрами или даже маньяками, а в том, что им овладела идея продать душу ради еще одного рискованного предприятия.

Глаза Туберского сузились, полные жара и проницательности.

— Маньяки могут быть товаром огромного, еще не исследованного рынка, — сказал он, глядя вдаль.

За окном ухнула сова, и деревья тихо покачивались на ветру. Их ледяные тени мягко скользили взад и вперед по комнате, где родились все братья Фенберг.

Туберский потянулся, произнес «о'кей» и подумал, что неплохо было бы выпить чашечку крепкого горячего чая.

* * *

Туберский вовсе не собирался быть духовным светочем. Это чертовски тяжелая работа. Его совершенно не интересовали поиски фундаментальной истины, проясняющей, что же в этой жизни было не так. У него были простые цели: рисовать, буянить и быть владельцем предприятия.

В этом была отчасти вина Фенберга.

Было время, когда все было не так. Когда оба были детьми, именно Фенберг подбивал брата на бесчисленные проделки. Все началось с фирмы по выращиванию червяков в начальной школе, когда Майклу было легко выманить выдаваемые на обеды деньги из больших рук тогда головастого и добродушного брата. Они обсуждали важные для них вещи, пусть по- детски наивные. Червяки умерли. Лимонадные стойки были снесены летним ветром. Детские сбережения растаяли. Все эти старания стать богатыми по рецептам Амоса и Энди быстро и безо всяких усилий привели к разорению и слегка разочаровали, но не лишили мужества. До тех пор, пока не умерла Трейси. Тогда Фенберг потерял интерес к ведению дел. Он передал семейный предпринимательский жезл брату, который с радостью принял его. Туберскому повезло еще меньше, но по гораздо большему счету.

После фиаско с «Книгой иракских анекдотов» Туберский уговорил Фенберга вложить деньги в пластиковую обложку журнала «Тайм», которая накладывалась на обычное зеркало в ванной.

— Теперь всегда, когда вы бреетесь, вы видите ваше лицо на обложке «Тайм», — объяснял Туберский своим никчемным приятелям по бару.

«Тайм» предъявил Туберскому судебный иск.

Последним проектом был «Интеллектуальный тест для собак». Большую часть года уже изменивший имя брат Фенберга заказывал периодические издания и книги о поведении собак. Он придумал обложку: собака в школьной форме и экзаменаторы, задумавшиеся над вопросами. Он составил простую анкету, в которую входило двадцать вопросов, затем провел тест с собачниками Бэсин Вэли. Тест сработал великолепно. У собак тоже есть коэффициент интеллектуальности. Одни были умнее других. Туберский подсчитал, что при наличии примерно 160 миллионов владельцев собак только в одних Соединенных Штатах, если брать по три доллара с каждого щенка, они должны были получить около полумиллиарда долларов, если не учитывать налоги.

— Сбросим двадцать процентов на расходы и возможность, что некоторые владельцы не захотят купить книгу, — рассчитывал Туберский.

Тест действительно принес прибыль немногим более четырех миллионов. Но, к несчастью, не им, а женщине по имени Остин, из Техаса, которая издала удивительно похожий тест на три недели раньше Туберского.

Это убило Туберского.

Полный зависти, он вернулся к своим обычным обязанностям в доме и на ранчо, делал кое-какую работу в городе и терроризировал ковбоев, лесорубов и братьев Магоногонович. Он вернулся к поискам фундаментальной истины, что же не так в этой жизни. И, конечно, он рисовал.

Его последняя работа, оставшаяся незаконченной, была пастелью, изображавшей Иисуса, Будду, Дао Цзы и маленькую Руфь. Все они были в гавайских рубашках и опирались на кадиллак 58-го выпуска с открытым верхом.

— Почему маленькая Руфь? — как-то спросил Фенберг. Он рассматривал холст, сложив руки на коленях.

— Потому что ребенок может вышибить черта из шара, Майк, — ответил Туберский с кистью во рту.

Туберский действительно был художником от Бога, хотя какое-то мучительное чувство не позволяло ему рисовать последние два месяца.

Он слышал голоса.

И он был должен пятьдесят семь тысяч долларов.

* * *

Фенберг поглубже зарылся в подушки и проспал, казалось, долгие часы. На самом деле спал он всего десять минут. Кровать заскрипела. Туберский осторожно взял брата под мышки и заставил его принять сидячее положение. Фенберг слабо застонал, протестуя, когда Джон надел на него авиационные очки от солнца и включил слепящий верхний свет.

— Ну вот, дорогой. Я приготовил тебе чашку отличного чая, — сказал Туберский, обняв спящего Фенберга за талию. — Осторожно, он горячий. Ну, скажи «о'кей».

— О'кей, — сказал Фенберг, не открывая глаз. Голова его запрокинулась.

Джон, еще до того как стал Джоном, и Майк, который всегда был Майком, в детстве спали вместе. Фенберг проводил воображаемую линию посреди кровати и с соответствующими звуковыми эффектами устанавливал невидимое защитное поле, разделявшее матрас вдоль на две равные части. Это делалось, как утверждал Фенберг, для того, чтобы с хирургической точностью отрезать те части тела Туберского, которые пересекут границу. Но теперь Туберскому был уже тридцать один год, и ему вовсе не хотелось развлекаться.

Туберский сел на кровать рядом с братом и стал устраивался поудобнее. Он установил поднос со своей чашкой чая и сэндвичем, на который ушел почти весь недельный запас обеденного мяса. В 3:25 Туберский еще немного поерзал, поел, и объяснил кое-что Фенбергу. Главным из этого было следующее:

1) Почему его обычно чистая и аккуратно выглаженная белая майка была испачкана кровью.

2) Хорошо, что Фенберг сначала услышит версию Туберского, иначе он может предвзято отнестись к эмоциональным и весьма крайним мнениям жертв и членов их семей.

3) Да, действительно, на маньяках можно было делать деньги.

4) Основанное на вышеупомянутом детальное объяснение того, каким образом Фенберг может войти на первый этаж того, что станет самым большим состоянием века.

5) Почему заем примерно в двенадцать тысяч долларов, равный сумме их совместных сбережений, будет билетом, в котором нуждался Туберский, чтобы дело закрутилось.

6) Что доходы от этого предприятия (Туберский в этом месте понизил голос) будут гораздо больше, чем пятьдесят семь тысяч долларов, необходимых для покрытия имеющихся у него долгов.

7) И что Туберский клянется Богом, держа руку на библии, что вернет деньги в банк до того, как надо будет вносить последний взнос за ранчо, купленное их дорогими усопшими родителями.

Для Фенберга это был ужасный день. Впрочем, как и все остальные. Во-первых, Фенберг бормотал мм-гм, но больше дремал, чем слушал, и ему приходилось переспрашивать. К 4:15 они погасили свет, чай был выпит, сэндвичи съедены, но Туберский все еще говорил, и глаза его сверкали в темноте. Губы быстро двигались, обнажая два ряда прекрасных ровных мелких зубов, и мягкий резонирующий баритон все глубже и глубже погружал Фенберга в сон. Миллионы, миллиарды. Как Трейси любила Туберского. Они могли пить чай и сплетничать часами. Трейси была искусствоведом, и, казалось, у нее было больше общего с Джоном, чем со своим мужем Майком. Туберский держал на коленях обоих детей — своей матери и невестки. Он качал их или носил по дому, держа одного в левой, другого в правой руке. Они были как мягкие, круглые, маленькие розовые чемоданчики.

Впечатление было такое, что Туберский переживает их смерть глубже, чем Фенберг. Фенберг занимался делами. Туберский первые месяцы напивался до безобразия каждый вечер. И когда его не забирала полиция, он возвращался, когда уже было темно, и Фенберг слышал его приглушенные, переворачивающие душу всхлипывания. Фенберг прикусывал губу, чтобы тоже не заплакать. До боли. Фенберг никогда не плакал, хотя всем говорил, что это хорошая терапия.

Он обнял подушку с довольной улыбкой. Опять приближалось время представления «Трейси и бэби Фенберг». На этот раз она была в обтягивающих брюках (у нее были очень красивые ноги) и шла по канату высоко вверху, балансируя ребенком, завернутым в маленькое одеяло. Фенберг смотрел на них со своего места и хотел что-то сказать ей, но она была слишком далеко.

Глава V

М. Дж. Беган

На ранчо Фенберга стояло ясное утро. От холодного воздуха небо стало ярко-голубым, как на картинке. Прямо за домом вертикально поднимались гранитные горы. Но такие спорные вопросы, как то, что маньяки были хорошим вложением денег, а также протест против «Багл», отступили на второй план перед эпизодом, происшедшим за завтраком, когда Злючка Джо заставил своей таинственной властью покраснеть Клиффорда.

На самом деле, ничего особенно таинственного в этом не было. Злючка Джо просто говорил «красней», и Клиффорд подчинялся.

Клиффорд был бледным, веснушчатым шестилетним мальчишкой с круглым как сыр лицом. В ответ на эту реплику младший Фенберг набирал воздуха в легкие и сжимал кулаки, изображая сильную вибрацию. Затем лицо его начинало менять цвет. Из алебастрово-белого оно окрашивалось в обычный телесный цвет, потом становилось розовым, темно-розовым, красным, малиновым, фуксиново-красным и в конце концов пурпурным. Обычно эти демонстрации заканчивались тем, что Клиффорда начинало тошнить и он начинал хватать ртом воздух. Он шатался, стараясь не упасть, затем смотрел на улыбающиеся мужские лица и сам робко улыбался, довольный всеобщим вниманием. Только в то утро Клиффорд перегнул палку и дошел до черно-голубого цвета. Он стал бы оливковым, если бы не потерял сознание.

Туберский и Злючка Джо ели завтрак и читали. Они не обращали никакого внимания на Клиффорда, который без сознания растянулся на полу в нескольких футах от них.

Фенберг с блокнотом в руке подошел к стойке. Он сосредоточенно набирал воду для чая, когда случайно взглянул вниз. И тут он обнаружил распростертого на полу ребенка, которого столько лет растил.

— Черт! — вскрикнул Фенберг и в три больших шага оказался рядом с мальчиком. — Что, во имя всего святого, произошло?

Туберский и Злючка Джо хрустели хлопьями и только пожали плечами. Клиффорд не дышал.

— Черт побери, я не могу найти пульс! — Майкл опустил голову ребенка вниз и открыл шкаф под раковиной. Он быстро отвернул крышку флакона с очистителем, разведенным на нашатырном спирте.

— Что ты собираешься делать? — спросил Злючка Джо, ложка застыла на полпути. Джо был сложен как молодой Кирк Дуглас. Твердо сжатые зубы, подбородок с ямочкой, тело боксера-профессионала, заметная внутренняя злость. Он щеголял прической под какаду, с серьгой в ухе, широкими штанами под Ральфа Лорана со складками спереди и черной майкой, на которой был изображен фюрер в облегающих кожаных штанах, модной рваной рубахе и с яркой электрогитарой. На рубашке было надпись: АДОЛЬФ ГИТЛЕР, 1939–1945 — ЕВРОПЕЙСКИЙ ТУР.

— Дай ему понюхать это, чтобы он пришел в себя, — хрипло сказал Фенберг, поддерживая голову Клиффа.

— Может, я лучше подержу? — спросил Джо.

— Нет.

Почувствовав запах, Клифф скорчил ужасную морду и быстро пришел в себя. Он был ошеломлен и плакал. Он сказал, что ему не понравилось падать в обморок. В то утро Фенберг потратил целый час, держа брата на руках, качая его и пытаясь уверить, что тот не умер и не вернулся каким-то другим мальчиком («Спасибо тебе, Джон, за твои истории о реинкарнации»).

Соломонова справедливость была быстро восстановлена. Они обменялись тумаками. Фенберг, как всегда, легко справился с тринадцатилетним в первом же раунде. Рубашка с Гитлером была конфискована, и Джо, который уже заслужил более серьезное заключение, чем Чарльз Мэнсон, был наказан дополнительными часами работы на ранчо. Сорная трава. О Господи, только не сорная трава.

Фенберг также чуть не придушил Туберского, прибавив болезненные обезьяньи удары в бицепс, чтобы тот получил в полную меру. Туберский был самым отъявленным хулиганом в Бэсин Вэли, а может быть, и повсюду, но он твердо признавал превосходство Майкла, когда дело доходило до стычек.

Фенберг вздохнул. Он взглянул через покрытое морозными узорами кухонное окно на яркое голубое небо и нежно покачал брата.

— Ну все, мне нужно заняться газетой, — сказал он. — Против меня намечается протест.

— Я умер, — сказал Клиффорд, и тело его повисло в воздухе, руки болтались.

* * *

Сильные порывы ветра пронизывали город. Огромные красные пластиковые колокольчики и ветви остролиста, украшавшие телефонные столбы, гремели, свистели и рвались на ветру. Люди, вышедшие в магазин за покупками, и просто любопытные с красными от холода носами и щеками плотнее закутывались в одежды. Крепко держа свои свертки, они гусиными шагами продвигались в направлении Багл.

Глаза Фенберга сузились. Он наблюдал сквозь подъемные жалюзи. Хлопали двери машин. Еще восемь человек, желающих потрясти библиями, вылезло из бежевого фургончика. Майкл узнал их. Местные. Четыре женщины, один мужчина и трое детей. Пять потрясателей и три потрясательницы, но никакого мистера Бегана.

Фенберг неуклюже вытянул шею, пытаясь прочитать надпись на одном из плакатов. — «Берегись, „Багл“! Судный день придет!» — это было все, что ему удалось разобрать.

Майкл однажды мельком видел М.Дж. Бегана. Они обменялись коротким рукопожатием на рауте в Торговой Палате. Ладонь Бегана была холодной и липкой. Ощущение было таким, как будто пожимаешь резиновую перчатку, наполненную холодной мясной подливкой. Он сказал, что восхищается газетой Фенберга и его стилем, но разве Фенберг не заинтересован в том, чтобы печатать правду?

— Конечно. Какую же правду?

— Что Христос умер за наши грехи.

— Почему же они у меня все еще есть? — спросил Фенберг.

М.Дж. Беган улыбнулся. Улыбка была отточенной и располагающей. Давай, Майкл. Есть же в тебе хоть немного веры? Беган покачал головой, улыбка сменилась выражением печали о бедной заблудшей овечке. Он знал довольно много о Майкле Фенберге. Он сказал, что несмотря на смерть жены Фенберга, его приключения все равно являются нарушением супружеской верности и бедное дитя от горя переворачивается в своей холодной могиле. В глазах Фенберга мелькнуло озадаченное выражение, и они разжали руки.

Фенберг раздраженно посмотрел на часы. Его фотограф опаздывал. Опять. А вместе с ним и новый репортер. Элен как-ее-тикицкая. Шум толпы снаружи вырос почти до уровня линчевания. Что-то назревало. Фенберг полностью открыл жалюзи, чтобы лучше видеть. На улице, на расстоянии примерно трех магазинных фасадов, у обочины тротуара остановилась машина. Мартин Джеймс Беган вызвал бы меньший фурор, явившись в город на спине бронтозавра. Он неторопливо вылез из нового черного «корниша», на номере которого было написано «БОЙСЯ БОГА». Его приветствовали три протестантских проповедника Бэсин Вэли и толпа регулярных посетителей воскресной мессы. Но в то время, как он пожимал руки, что-то заставило его повернуться и посмотреть прямо в окно. Его мрачный взгляд скользнул над толпой и встретился со взглядом Фенберга.

Вопрос. Как богатому человеку, не имеющему никакого опыта в издательском деле, вдруг пришла в голову мысль основать газету в такой глуши? Этот вопрос задали несколько крупных коммерсантов из Бэсин Вэли.,

— Свежий воздух, — сказал Беган. — Я устал от города, движения, грязи, преступлений, от работы по восемнадцать часов в день и предупреждений врачей, что надо меньше напрягаться. Я искал тихое приятное место для себя и своей семьи.

Магнаты Торговой Палаты с готовностью склонили головы перед такой мудростью.

— А также, мои новые друзья, здесь, в этой общине, есть ценности, от которых можно откусить хороший кусок.

Фенберг фыркнул. Да уж, свежий воздух.

* * *

Воздух действительно был свежим, а Бэсин Вэли — очаровательным маленьким городком. Но все-таки в этом было что-то немного загадочное.

Это не было пустыней. И не совсем лес. Что-то среднее между высокой пустыней и низким лесом. Бэсин Вэли находился на продуваемом ветрами плато, на высоте шесть тысяч восемьсот футов над уровнем моря. Выше над маленькой общиной, исчислявшейся девятнадцатью тысячами душ, парил сплошной влажный лес Сьерры, покрывавший территорию, по размерам большую, чем штат Мэн, в основном дикий и нетронутый. В некоторых местах его карта была составлена только при помощи самолета.

А внизу, где жил Бин Брэс Браун, была пустыня. Этот бурый песчаный край, раскинувшийся на границе Калифорнии с Невадой, был огромной пустошью. Временами на него совершенно неожиданно с дьявольской силой обрушивались пыльные бури, несущиеся с горных вершин и сметавшие на своем пути все находившиеся в вертикальном положении предметы. Округ Бэсин мог также похвастаться климатом, напоминавшим лунный — слишком жарко днем и холодно ночами, и совершенно неплодородной землей. Жившие там люди были закаленными, сделанными из того же теста, что и арабы или эскимосы. Они были достаточно изобретательными, чтобы жить в таких природных условиях, и слишком недалекими, чтобы выбраться из них. Но, несмотря на всю их стойкость по отношению к природе, они, тем не менее, считали Бина Брэса Брауна, идиота, которых много водилось в близлежащих деревнях, местной достопримечательностью. В краю, где выгорали от солнца волосы и закипала вода в моторах машин, где росли высокие деревья и дули арктические ветры, где одно нужное место находилось в двадцати милях от другого, Бину Брэсу Брауну средством передвижения служил зеленый велосипед фирмы «Стингрей».

Скрип-скрип.

Педаль.

Скрип-скрип.

Педаль.

Скрип-скрип.

Раймонду (его христианское имя) Брауну было двадцать девять лет, но ему нельзя было дать больше шестнадцати. При росте пять футов четыре дюйма он весил более ста десяти фунтов, большая часть из которых приходилась на мускулы ног. Даже в детстве у Бина были плохие зубы — страшные и желтые, под цвет соломенных волос, торчавших из-под кепки фирмы «ГМ Пате». Из-за темных роговых очков выглядывал дикого вида правый глаз. Левый по сравнению с правым был спокойнее. Фенберг и Туберский оба с ужасом думали, что в нем было сходство с их дорогой покойной матерью.

Скрип-скрип.

Педаль.

Бин и миссис Фенберг, однако, не состояли в родственных отношениях. Раймонд занимал важное положение в обществе. Он был полуглухим и совершенно немым спортивным обозревателем и главным фотографом «Бэсин Вэли Багл» и сейчас он ехал в город на велосипеде, чтобы снять на пленку первую в его жизни демонстрацию протеста.

* * *

В конце концов Фенберг решил фотографировать сам. Когда он с фотоаппаратом в руках вышел из редакции, то заметил, что протест был не таким уж серьезным. Не было видно полиции, поливающей из шлангов разбушевавшуюся толпу. Никаких перевернутых и объятых пламенем машин. Не было поблизости и собак, кусающих за коленки пожилых женщин-баптисток. Ни штудирующих библию подростков со злыми, искаженными лицами, выплескивающих в окна «Багл» молотовские коктейли. Просто два десятка людей, самодовольных, но вежливых людей, образовавших овальный полукруг. В руках они держали брошюры и плакаты. Еще с полсотни человек толклись по периметру.

Фенберг настроил объектив. Он выбрал длиннофокусный 135-миллиметровый, чтобы сконденсировать толпу и выделить на первый план Бегана. Последовало пять коротких щелчков.

Через видоискатель Мартин Джеймс Беган выглядел как хорошо одетый, уже стареющий, советский убийца-следователь, которому никак не удавалось выспаться. Несмотря на плохое здоровье, Беган излучал обаяние, силу, сдержанность. Он, видимо, не сознавал, что на лице его застыла отработанная, лишенная чувства юмора улыбка политика. Его лицо, похожее на блюдо из мяса и картошки, было обрамлено густыми черными волосами, седеющими на висках. Дорогой костюм не вязался с топорной, напоминающей пожарный кран фигурой. Но самой выдающейся анатомической частью М.Дж. Бегана была его голова, представляющая идеальный аккуратный куб.

Он направился к Фенбергу. Беган явно хромал. Толпа расступилась. Фенберг почувствовал, как кровь ударила ему в голову. Фотоаппарат на шее вдруг стал похожим на игрушку, сознание было ясным.

Прихрамывающие шаги. Сердце забилось сильнее.

— Привет, Майкл, — сказал Беган, протягивая ему руку. Майкл сосчитал до пяти и только потом ответил на рукопожатие и сказал:

— В такую погоду грех сидеть дома. — Рукопожатие было обоюдно слабым. Беган окинул Фенберга оценивающим взглядом.

— Я не нравлюсь тебе, Майкл, так ведь? — спросил он. Еще мальчишкой Беган прилагал все усилия к тому, чтобы внушать отвращение. Он вырос на востоке и в детстве собирал вокруг себя малышей и читал им Священное писание, в основном, Ветхий Завет, из которого он старался выбирать устрашающие истории. Прошли годы, и теперь он мог позволить себе роскошь иметь собственных детей, а также собственную газету прямо напротив «Багл».

— Я вас не знаю, — сказал Фенберг. Ему хотелось вытереть руку.

— Вы уворачиваетесь от вопроса, — настаивал Беган, и улыбка его стала еще шире. — Как видите, я тоже газетчик.

— Давайте все-таки остановимся на том, что я вас не знаю. Но я любопытен.

— Что же вас интересует?

— Зачем человеку с вашим положением переводить все свое состояние и семью в маленький глухой городок, где в основном занимаются заготовкой леса? Только затем, чтобы основать там маленькую газету? — Фенберг взглянул в сторону выстроившихся в ряд как перепелки членов добропорядочной американской готической семьи.

Жена выглядела мрачной и испуганной. На ней были темные очки и одежда от модельера Нэнси Рейган. Дети выстроились по росту. Они взглянули на Фенберга и отвели глаза все, кроме дочери. На вид ей было то ли тринадцать, то ли двадцать восемь. Волосы у нее были ярко-рыжие, длинные и вьющиеся, и в тон им помада на губах. Дарла Беган выпадала из общей картины. Фенберг чувствовал по ее позе, что они со Злючкой Джо подходили друг другу, как два черных облачка над морем.

— Мне хотелось осесть где-нибудь, — сказал Беган.

Именно этим он и занимался. Примерно месяц назад он начал строительство на окраине города дома размером с консервный завод. Он вложил кругленькую шестизначную сумму в строительство церкви всех религий, а также сделал пожертвования в уже существующие три.

— Мне хотелось построить надежный, удобный дом для своей семьи в месте, которое способствовало бы их духовному и религиозному росту. — Дочь стрельнула глазами, как будто замечание касалось в первую очередь ее.

— Трудно поверить, — ответил Фенберг. Он был гораздо выше этого пожилого человека, но чувствовал себя маленьким рядом с ним.

Беган засмеялся, затем раскашлялся. Жена поддержала его за локоть.

— Вы говорите то, что думаете?

Фенберг холодно посмотрел ни него:

— Я всего лишь человек, делающий репортаж об интригующей истории. К нам приезжает мультимиллионер. Совершенно неожиданно. Он открывает вторую газету в городке, где достаточно одной. И тоже совершенно неожиданно.

— Может быть, скоро здесь опять будет только одна газета, — сказал Беган. — Совершенно неожиданно.

Фенберг позволил себе провести маленькое репортерское расследование. Самым легким было установить следующее: Мартин Джеймс Беган создал первоначальный капитал на сети типографий, печатавших халтурные издания в округе Оранж. Потом стал вкладывать деньги в недвижимость, электронику и особенно в производство кассовых аппаратов, считывающих цены на товарах при помощи лазерных устройств, которые стали неотъемлемой принадлежностью всех бакалейных магазинов страны. Он был закулисным деятелем консервативной религиозной группы, и у него был свой банк.

— Я — твердый человек, простой и незамысловатый. Я много работаю. У меня твердые религиозные убеждения. И моя религия учит меня быть орудием Бога. Существует ли лучший способ распространять слово Божье, чем газета? Ты не делаешь этого, Майкл. А я буду. — Беган улыбнулся, взглянув на пикетчиков. Они маршировали теперь медленнее. Фенберг понял, что все смотрят на него. Ждут, кто первый нанесет удар?

— Почему здесь?

Беган пожал плечами и сделал шаг назад, опершись на здоровую правую ногу.

— Посмотрите вокруг, — сказал он просто. — Здесь красиво. Это первая причина. Другая в том, что я хорошо разбираюсь в печатном деле, инвестициях и недвижимости. Газетный бизнес я знаю плохо.

Фенберг понимающе кивнул. Последние десять лет появилась тенденция со стороны посторонних компаний и отдельных личностей вкладывать деньги в небольшие газеты. Это было хорошим вложением капитала, если дело велось правильно и централизованно. Оптовые поставки, централизованная бухгалтерия, система скидок. Человек с деньгами мог создать синдикат и получать значительную прибыль.

Беган вежливо улыбался:

— Возможно, кость в игре упала неудачно для вас. Но я здесь не только из-за вашего невезения. Это место было намечено организацией, которую я представляю — большим объединением церквей, Майкл. Честно говоря, ваша газета была выбрана из-за того, что она является вопиющим оскорблением нашего христианского образа жизни.

Выбрана?

— Вы печатаете статьи о сексе…

Фенберг покачал головой. «Багл» вовсе не относилась к желтой прессе. И хотя сам он не имел ничего против статей о сексе, он не мог припомнить, чтобы хоть одна была напечатана за последнее время.

— В вашей газете фигурируют бесконечные статьи на тему пьянства и дебоширства, охватывающие всё и вся, от скандалов в баре до убийств.

— Вы забыли о маньяках, подсказал Майкл. Пикетчики перестали расхаживать. Толпа образовала более тесный круг.

Это еще одна причина. Вы печатаете безответственные материалы, которые могут быть даже сфабрикованными, как мне говорили, о маньяках, прячущихся на задних дворах. Вы знаете, что служите дьяволу, публикуя все это?

— В городе есть маньяк, — сказал Фенберг. — Его видели. Я вовсе не сочувствую маньякам. Я только пишу о них.

— Насколько я знаю, у вас есть брат.

— Трое братьев.

— Один из них, насколько мне известно, вполне взрослый, с антиобщественными тенденциями и уже побывал в тюрьме.

— Нет, — поправил его Фенберг, выпрямившись. — Он никогда не был в тюрьме. Его несколько раз арестовывали за непоследовательные действия. Это зафиксировано в протоколах.

— Он соответствует описанию этого человека, составленному полицией?

У Фенберга от удивления открылся рот. Немного. Он понимал, куда клонит Беган. Фенберг уже слышал о том, что это якобы был его брат, одетый в. костюм монстра и прижимающий всех к стенке. Многие ворчали, что это вполне было похоже на Туберского. Фенберг не спорил.

— Я не понимаю, какую цель вы преследуете, печатая все эти безосновательные слухи о волосатых маньяках, кроме поисков дешевых сенсаций. Если, конечно, вы не хотите просто попугать старушек и детей.

Протестующие одобрительно зашумели.

Попугать старушек и детей.

Фенберг посмотрел на окружающих его людей. Он вырос среди них. Судя по их взглядам, они не были на его стороне. Дочь Бегана виновато пожала плечами и стала подпиливать ногти.

— Я уже говорил об этом. И скажу еще. — Беган повысил голос. В нем появились певучие нотки, как у священника, который читал проповеди по телевизору. Жена Бегана забеспокоилась. — Ваша газета кощунственна. Это касается всей Америки, и я клянусь данной мне верой и властью, что я…

— Из-за него у собаки случился сердечный приступ, — прервал его Фенберг.

— Простите?

— Маньяк, — продолжал Фенберг. — Он, очевидно, задел сторожевую собаку на автостоянке, и у нее случился сердечный приступ.

Беган на секунду задумался. Толпа сделала шаг вперед.

— Может быть, собака была старой и умерла по естественным причинам.

— Нет, — сказал Фенберг. — Это был молодой щенок.

— Мне показалось, вы говорили о сторожевой собаке.

— Это был сторожевой щенок, — ответил Фенберг. Он улыбнулся и дважды моргнул. Захихикали даже некоторые из пикетчиков Бегана.

— Посмотрим, мистер Фенберг, кто здесь будет смеяться последним, — тихо прошипел Беган. Он слегка взялся за пальто Фенберга, вытянувшись вперед, как тренер, который пытается осторожно дать разнос игроку по национальному телевидению. — Вы только пешка, мелкий провинциальный бизнесмен. Сколько вы продержитесь против меня, как вы думаете? Год? Может, два или три? Вы влипли по горло. А я? Я еще протяну тысячу лет. Вы надо мной смеетесь? Я собираюсь похоронить вас, мистер Фенберг.

Беган выпрямился. Он выпустил пальто Фенберга и одарил его одной из своих лучших воскресных улыбок. Она была еще более неискренней. Как у актера-полицейского, улыбающегося улыбкой Джимми Картера, Дана Кейла и Джеймса Уатта. Фенбергу хотелось стереть ее с лица Бегана каким-нибудь садовым инструментом.

— Извините, я веду себя невежливо по отношению к моим любезным хозяевам и соседям, — сказал Беган.

Он собрал вокруг себя свою семью и подошел к пастору, чтобы поговорить с ним. Затем он обернулся и помахал рукой, как будто собирался подняться на трап самолета, отбывающего за рубеж.

— Всего хорошего, Майкл.

Толпа восхищенно зашумела.

«Твою мать», — подумал Фенберг, слегка поклонившись. До появления Бегана Фенберг чувствовал себя уютно. Он не был совершенно счастливым и, конечно, далеко не богатым, но присутствовало чувство комфорта. Газета давала ему доход в тридцать две тысячи долларов, а также мелкие выгоды, как, например, бесплатные ручки, чай и бумагу, на которой писали Клиффорд и Туберский. Газета помогала Фенбергу арендовать его радость и гордость — его пикап. И следует отметить, что он был сделан по специальному заказу, модель «Дарт Вадер» черного цвета, четыре ведущих колеса, хромированный, с четырьмя дверьми. Это вам не какой-нибудь рядовой пикап, покорно вас благодарю. И все же после выплаты всех налогов оставалось не так уж много, чтобы воспитывать двоих детей и содержать духовного светоча мира. Надо было платить по счетам, покупать одежду, кормить семью, оплачивать врачей и дантистов, а в прошлом месяце пришел еще последний счет за ранчо, которое построили их дорогие родители. Фенберг думал, что будет трудно, но он осилит.

До тех пор, пока не появился Беган.

Фенберг наблюдал за Беганом. Тот был безупречен. Может быть, не совсем здоров, но в остальном безупречен. Пастыри и паства. Даже те из них, кто уже полвека как близко не подходили к церкви, ели из рук М.Дж. Бегана.

Что давило на Фенберга, так это то, что Беган хвастался не зря. Он мог выжить Фенберга. У него были деньги. Он мог позволить себе выпускать свою новую газету «Вестник Бэсин Вэли» еще тысячу лет. Но зачем? Вот в чем вопрос.

Фенберг мог найти себе другую работу, но не в Бэсин Вэли. Вокруг было много деревьев, но на них не висела работа, за которую платят по тридцать тысяч. Ему пришлось бы переехать вместе с мальчиками куда-нибудь, и еще Фенберга раздражало то, что кто-то мог приехать в город и запросто закрыть такое прекрасное 128-летнее издание, как «Багл».

Фенберг повернулся, чтобы опять зайти внутрь здания, и столкнулся с очень белой широкой майкой.

— Привет.

— Привет. Как ты там?

— Слушай, ты как будто расстроен? — сказал Туберский. Он стоял, беззаботно сунув руки в карманы. Изо рта торчала зубочистка.

— Кошмар.

— Я чувствую, — сказал Туберский. — Слушай, я понимаю, что у тебя не самое лучшее время. И все же, Майки, может быть, это не самое плохое. Мне опять хотелось бы поговорить с тобой об этом банковском маневре, который позволил бы тебе купить этих болванов баптистов и еще осталось бы, чтобы приобрести по крайне мере три из восьми континентов.

— Их всего семь, включая Америку.

— У нас еще останется, чтобы откопать Атлантиду.

Фенберг улыбнулся перспективе. Потом вздохнул:

— Приятно видеть, что кто-то еще может шутить в таком положении.

Туберский обнял брата за плечи:

— Ну же, все будет хорошо. Особенно когда ты узнаешь, что я сделал сегодня утром. Я запустил шарик, который обеспечит наше безопасное экономическое будущее. Я… — Туберский увидел что-то в толпе и широко улыбнулся. — Хей, хей, хей. Привет, Бетти. Кто эта крошка?

Понравившуюся ему женщину Туберский называл цыпленочком.

Крошкой он обычно назвал особенно привлекательную женщину, которой в данном случае являлась Дарла, дочь-подросток Мартина Джеймса Бегана. Она облокотилась на «роллс», выставив обтянутое джинсами бедро. На ней была короткая койотовая шубка, на которую падали рыжие волосы. Она смотрела на Туберского через солнцезащитные очки и, когда Джон улыбнулся и помахал ей, сдавленно захихикала и отвернулась.

— Скажи «о'кей», — попросил Туберский, широко улыбнувшись.

— О, пожалуйста, не надо, — попросил Фенберг.

— Я вижу ее обнаженной под всеми этими одеждами, — заявил Туберский, не отрывая глаз от Лолиты.

— Ну, пожалуйста, — умолял Фенберг. Если бы он мог заплакать, он сделал бы это. — Это дочь Бегана.

— Она подходит мне по комплекции, — сказал Туберский.

Дарла посмотрела на Джона, чопорно улыбнулась и отвела взгляд. Фенберг застонал:

— О, я тебя умоляю. Не придумывай, ради Бога. Только не здесь.

Туберский вынул зубочистку изо рта и попросил Фенберга подержать ее. Он легко прошел сквозь толпу к юному ангелу. Нельзя было сказать, чтобы она покраснела. Туберский улыбнулся и облокотился о машину. Должно быть, он сказал что-то смешное, потому что Дарла прикрыла рот рукой и засмеялась. Боковым зрением Фенберг увидел, что кто-то приближается. Ее отец. Фенберг выругался про себя и стал продираться сквозь толпу.

— Здесь ваши фокусы не пройдут, — сказал Беган и положил свою костлявую руку на кукольную руку дочери. Он изо всех сил подталкивал ее, стараясь стать между ней и Туберским. — А вы, я знаю вас. Держитесь подальше от моей дочери!

— Отпусти мою руку, — попросила Дарла, удивленная поведением отца.

Джон стоял, выпрямившись и возвышаясь надо всеми.

— Отойди от моей машины, — повернулся к Туберскому Беган. Джон сделал маленький шаг назад.

— Я сказал, отойди от моей машины.

Туберский сделал еще один шаг назад.

— Отпусти, пожалуйста, мою руку, мне больно, — сказала Дарла, стараясь говорить спокойно. Фенберг, на всякий случай, стоял рядом.

— Раньше ты ставила в трудное положение меня, теперь ставишь себя. Ты ведешь себя при людях, как девчонка, — сказал Беган, дергая ее за руку. — Ты хочешь, чтобы я рассказал этим добрым людям, чем ты занималась?

Добрые люди были слегка ошеломлены такой вспышкой.

— Здесь у тебя будет возможность начать новую жизнь.

— Отпусти… мою… руку…

Беган снова дернул ее. Туберский нахмурился.

— Я не хочу больше наблюдать сцены, которые уже видел. В твоей комнате не будет больше темнокожих мальчиков, договорились? Больше никаких развлечений с мальчиками? Мы это уже проходили.

Дарла беспомощно уставилась на тротуар, стараясь не смотреть никому в глаза. Из ее глаз хлынули слезы ярости.

— Иди в машину и жди, — приказал Беган, подталкивая ее к двери.

Все лозунги протестующих были теперь опущены.

— Ну же, юная леди.

Дарла позволила довести ее до дверцы машины. Но когда Беган взялся за ручку, она повернулась к нему лицом и сказала,

— Я презираю тебя. Ты слабый, жестокий, злой человек и к тому же жулик. Я все о тебе знаю и ненавижу тебя.

Хотя ее душили слезы, голос звучал спокойно. Мать наблюдала эту сцену, совершенно парализованная. Дарла прошла мимо открытой двери, вырвав руку, когда отец снова попытался схватить ее. Туберский медленно сосчитал до пятнадцати, прежде чем ушел небрежным шагом в противоположном направлении, Фенберг знал, что брат обогнет квартал и, срезав путь напрямик через аллею, попытается догнать ее.

Беган обернулся. Казалось, он забыл об остальных. Он безучастно посмотрел на Фенберга. Что-то было в его глазах. Фенберг заметил в них что-то, что их связывало, какое-то неуловимое признание общих оков. Это вызвало у него дрожь. Беган отбыл с остатком семьи, и толпа с сожалением разошлась. Мелькнула вспышка, и Фенберг прищурился. Бин Брэс Браун вытирал нос рукавом, ухмылялся и показывал на спущенную переднюю шину колеса.

Фенберг потряс головой. С утром было покончено.

Глава VI

Сесквоч пришел обнаженным

— Черт, — выругалась Элен Митикицкая, с отвращением швыряя тряпку на радиатор. Она опаздывала уже на шесть часов.

«Вега» 1971 года зашипела и забулькала. Клубы грязного пара, густого и едкого, поднимались в холодном утреннем воздухе.

Митикицкая сердито расхаживала около машины, положив руки на бедра и не отрывая глаз от мотора.

— Черт, черт побери! — ругалась она, подняв камень и прицеливаясь в «Бегу». Но в последнюю минуту благоразумие взяло верх, и Элен запустила камнем в видавший виды дорожный знак:

                        ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ

В БЭСИН ВЭЛИ, КАЛИФОРНИЯ на родину «Могущественных Пум»,

Чемпионов штата по футболу и баскетболу 19..

Кто-то стер дату и написал «в лучшие годы».

— Пумы, ух ты, — равнодушно сказала Митикицкая.

Она скучала по отцу. Как ни странно, именно по нему. Он поднялся с ней до рассвета и помог закрепить брезент и натянуть багажные веревки, как это умеют делать только отцы. Он обнял ее и сказал какие-то прописные истины.

Элен всегда думала, что мистер Митикицкий недолюбливал ее.

Она не могла видеть его глазами маленькую девочку в плохо сидящей юбке, покачивающуюся в такт музыке. Движения ее тоненьких рук изображали какой- то непонятный язык знаков, который не смог бы расшифровать никакой таитянин. Она не знала, что ему нравится, как она смеется — всем телом, как ребенок. И что у него разрывалось сердце, когда он слышал, как она плачет после очередного развода. И что он так ценил, что она никогда не забывала поздравить его с днем рождения и Днем Отцов. И хотя он занял из-за нее тысячи, с какой гордостью он отдавал каждый цент. Она не могла видеть его любовь в тот момент, когда он настойчиво звал ее, а она сосредоточенно танцевала твист под дешевый патефон, или выглядывал из окна, чтобы застукать костлявую, беззубую второклассницу, свалившую соседского мальчишку и целующую его, в то время как он отчаянно кричал. Знамение будущих взаимоотношений.

Последним советом, который мистер Митикицкий дал Элен, был посчитать до пятнадцати и только потом выходить замуж. Он слегка вздрогнул, когда захлопнулась дверца машины. У отца Элен было предчувствие, что он больше никогда не увидит свою дочь.

Два дня она тащилась на машине с прицепом через маленькие городки по проходящим по побережью дорогам, слушая маломощные местные радиостанции, но ощущение приключения оттого, что она впервые покинула дом, все не ослабевало. Она в первый раз была, черт возьми, одна. Дорога была долгой, без происшествий, если не считать, что мотор перегревался каждые пятьдесят миль.

Митикицкая подняла очередной камень.

Тут она услышала вой сирен.

Из слабого он постепенно превратился в оглушительный. Примерно в полдень мимо нее пронесся ревущий караван, направлявшийся в противоположном направлении. Пара патрульных машин калифорнийской скоростной дороги, три зеленых машины шерифа округа Бэсин и две скорых помощи.

— Как насчет воды? — спокойно спросила Митикицкая вслед удаляющимся машинам.

«Наверное, авария», — подумала она. Элен уселась на гладкий камень спиной к лесу. Она подтянула ноги и положила подбородок на колени. Опаздывает она или нет, все равно ничего не оставалось делать, как только ждать, чтобы мотор остыл. Стояла зима и воздух обжигал на высоте восемь тысяч футов над уровнем моря. Солнце скоро зайдет, и появится луна.

Митикицкая прислушалась. Шум?

Элен была в шортах, и ноги у нее покраснели от холода. Нет, тихо. Просто показалось. Она яростно потерла ноги и прошлась, потом снова прислушалась.

— Ух, — сказала она сама себе и продолжала ходить. Но что это? Элен достала из сумки бинокль и встала повыше. Теперь она могла видеть на расстоянии трех миль.

Иногда мужья Элен следили за ней.

Митикицкая была красива. Ее черные волнистые волосы опускались до пояса. Она была гибкой, длинноногой, как Уилма Флинстон, с лицом цвета слоновой кости, розовощекой и голубоглазой. С ее лицом и улыбкой можно было безнаказанно совершать любые преступления.

В ней была та непредсказуемая смесь очарования и упрямства, которая так нравится мужчинам.

Печально, но Элен Митикицкая была привлекательной лишь для неординарных.

А ей это вовсе не нравилось.

Как будто в поисках вражеских самолетов, Элен водила биноклем из стороны в сторону, выискивая знакомую машину или лицо за рулем.

Неординарные мужчины.

Пока их не видно, но туг ничего нельзя сказать заранее.

Элен сделала глубокий вздох. Воздух был морозным, но бодрящим. Первый раз в этом году Элен чувствовала себя хорошо. Сама по себе. Нет больше терапии. Покончено с жизнью в родительском доме,

— Черт возьми! И очень хорошо чувствую себя, большое спасибо, крикнула она.

Эхо ее крика откликнулось и затихло. Митикицкая улыбнулась. Она не замечала птиц. Что-то они перестали чирикать. И лес был таким тихим.

Элен подняла бинокль и осмотрела близлежащие красоты. Она заметила что- то, и это что-то не было машиной. Это был ручей, может, в четверти мили отсюда. Ручей. Вода. Вода для радиатора.

Элен бросила несколько камешков. Потом потерла руки, покрывшиеся гусиной кожей. Она подошла к машине, чтобы сменить свитер на лыжную куртку и поискать емкость для воды.

Пальцы с желтыми ногтями раздвинули кусты прямо позади нее. Налитые кровью глаза наблюдали за удаляющейся фигурой Элен.

Заросли кустов были густыми. Холод обострил ее чутье. Элен думала, что ручеек был гораздо ближе к дороге. А он был далеко. Элен склонилась над ручьем, набирая воду. Тут она услышала шелест ветвей и заметила тишину.

Она размышляла над своим путешествием. Неуклюжие служащие станций обслуживания, улыбающиеся и машущие руками шоферы грузовиков, оба клерка в мотеле. Все они понимающе смотрели на Митикицкую:

— Вот едет девушка со счетом один к трем и одна.

Элен потрясла головой и пробормотала:

— Ну давайте, хватайте.

Митикицкая вздохнула и снова принялась набирать воду.

В сорока ярдах от нее, а может быть, и меньше в кустах что-то зашуршало. Элен быстро привстала:

— Эй!

Молчание.

— Здесь кто-то есть? — Элен прислушалась. Муж? Элен приняла все предосторожности по выезде из города. — Норман?.. Луис?., если это вы, то, клянусь, я убью вас. Ну же. Вы меня пугаете.

Тишина.

Митикицкая быстро закрутила бак и пошла к машине. В лесу, в тени деревьев было темно, и она заметила, что пришла сюда какой-то другой дорогой.

Элен услышала хрюканье и посмотрела в сторону кустов. Целую минуту она стояла в оцепенении, глядя широко раскрытыми глазами в темноту леса. Потом она увидела и в ужасе побежала. Кто-то или что-то, очень большое, очень сильное, ломилось за ней сквозь кусты.

Элен Митикицкая, петляя, бежала сквозь густые кусты. В голове у нее крутились сумасшедшие воспоминания о старых фильмах, в которых женщину преследуют в лесу, она спотыкается и вывихивает коленку. Элен не хотелось падать. Ветки трещали за ней. Она ясно слышала тошнотворный, мускусный запах животного. Митикицкая вскарабкалась на дорожную насыпь.

— Черт! — закричала она, поскользнувшись на гравии. Огромная, мозолистая рука схватила ее за коленку. Митикицкая закричала и вырвалась.

До машины было двадцать пять ярдов. Задыхаясь, Митикицкая закрыла окна и двери.

— Черт!

Капот был все еще открыт. В радиаторе по-прежнему не было воды. И поднималась луна.

Элен Митикицкая, тяжело дыша, сидела в заглохшей машине. Окна запотевали. Она сжала живот и быстро раскачивалась назад и вперед.

Хотя Элен в то время ни о чем не подозревала потратила несколько дней на втором курсе, читая о своем преследователе в обязательном курсе антропологии. Он был определенного рода знаменитостью, время от времени украшая обложку реклам того или иного супермаркета. Он также был таинственным главным героем в некоторых дешевых документальных фильмах спекулятивного типа.

Элен взглянула, нет ли синяков на коленях, не зная, что за ней наблюдает Снежный Человек.

— Соберись с силами. Не паникуй, — говорила себе Элен. — Надо залить воду в радиатор, пока не стемнело.

Это был не обычный неуклюжий Снежный Человек, а зверь совсем другого типа.

— Дорога, — подумала Элен вслух. Может быть, удастся остановить кого-нибудь. Но чтобы сделать это, надо выйти из машины.

Тут что-то с генами. У твари было что- то большее, чем неправильные хромосомы. Если бы у Туберского была возможность составить тест на качество больших ступней, то тварь вышла бы за пределы шкалы. Стоя на цыпочках в овраге в восемь футов глубиной, тварь выглядывала через край, задумчиво наблюдая, как голова Элен двигается за запотевшими окнами. Существо было излишне полным и низким согласно американским стандартам веса и роста. За исключением кожистого лица, оно все было покрыто косматой шерстью. Тварь щелкнула зубами. Ей нравился этот звук. Кроме того, она бессознательно делала это, когда думала. Это был первый думающий экземпляр, что было хорошо, потому что он мог теперь сам решать свои проблемы. С другой стороны, он теперь мучился скукой. А когда он мучился скукой, он мог совершать разные проказы. Как, например, охотиться за Элен Митикицкой и схватить ее за коленку.

Большая Нога понюхал свою лапу, чтобы запомнить запах Элен. Он довольно поднял брови. Она нравилась ему, но ему нравилось еще множество вещей. У него не было хвоста, которым можно было, цепляться или использовать его в каких- то других целях. Он терпеть не мог собак и любил ходить в кино. И именно в кинотеатр для автомобилистов, где смотрят кино, не выходя из машины. Он только что посмотрел «Привидение» и был настроен романтически и, может быть, чувствовал себя немного одиноким.

Он мягко и скуляще завыл.

— Надо выйти из машины и остановить кого-нибудь, — решила Элен Митикицкая.

Так она и сделала.

Элен открыла дверь своей «Веги» 1971 года. Она успела высунуть только одну красивую ногу — и тут большая рука взялась за ручку машины.

Глава VII

Элен встречается с Майком и?

Ночь второго убийства

— Вам что-то нужно, милочка? — спросила женщина, выплевывая кожуру от семечек в чашку, уже полную влажной шелухи.

Женщина была широкой кости, с прической, похожей на улей, и лицом печальной гончей. На ней была блузка с большим вырезом, под которой угадывался сохраняющий формы лифчик. Ее звали Малулу, Малулу Джин.

— Мне?.. о… Нет, ничего, — сказала Митикицкая, почти шатаясь. — Мне надо встретиться с мистером Фенбергом.

— Он занят.

— Он ждет меня… — Записная книжка Элен, казалось, весила тонну. У нее не было сил. И она была вся в синяках. И такая грязная. И, хотя кошелек был тяжелым, она не подумала о том, чтобы по- дожить его на длинную дубовую стойку, отделяющую ее от секретаря.

— Вы не могли бы сказать, что Элен Митикицкая здесь?

Лицо Малулу прояснилось.

— Вы не полька? — спросила она, сплевывая кожуру от очередной семечки.

— Пожалуй, — сказала Элен. — Отец поляк. Мать датско-испанского происхождения.

Малулу нахмурилась, услышав о такой странной смеси.

— Вы наверняка слышали много польских анекдотов, — ее лицо расплылось в улыбке, и она наклонилась вперед: — Помните какие-нибудь?

— Нет.

— Ну же, расскажите, — умоляюще произнесла Малулу, склонив голову набок.

Элен глубоко вздохнула. Спокойно. Только спокойно. Она попыталась говорить вежливо и четко, как говорят с туристами, не знающими английского.

— Я приехала, чтобы встретиться с мистером Фенбергом. Не могли бы вы?..

— Да я все понимаю. Вы, случайно, не старая подружка или что-то в этом роде? — прервала ее Малулу.

— Я ничья не подружка, ни старая, никакая. Я новый репортер. Пожалуйста, мисс, мне хотелось бы… — Элен замолчала на середине фразы, загипнотизированная большой картиной работы Туберского, на которой полулежала обнаженная Флорентина. Вторую стену украшала фреска с изображением великого восстания алликликов в 1854 году. Там гремели взрывы, с людей снимали скальпы и наносили другие увечья. Туберский написал ее в период, когда злился на жизнь. Множество наград, памятных табличек и фотографий висели вокруг лосиных рогов над каменным камином. Иными словами, помещение было похоже на охотничий домик. Элен ухватилась за стойку. — Я… я… Моя машина перегрелась, и что-то гналось за мной, в прицепе остались все мои вещи.

Элен слабо махнула рукой в сторону окна.

— Вы что-то слишком грязны для репортера, — с подозрением заметила Малулу. — Конечно, у нас есть спортивный репортер, который выглядит так, будто ночует под колесами грузовика. Вот, возьмите.

Она положила на стойку упаковку влажных салфеток.

— Вам известно, что Майки вдовец?

— Нет, я ничего не знала. — Элен рассеянно вытерла руки, не заметив царапины на ладонях и суставах пальцев. Она провела салфеткой по лицу, скорее размазывал грязь, чем очищал его. — Кто такой Майки?

Малулу сказала, что так в городе называли Фенберга, а заодно сообщила сумму его заработка и рассказала, какой он сердцеед.

— Заглядываясь на него, девушки жалеют, что они уже замужем. — Малулу как бы ненароком взглянула на левую руку Митикицкой. Обручальное кольцо подозрительно отсутствовало. Малулу спросила, где Элен собирается остановиться на ночь и доверительно посоветовала не останавливаться на ранчо Фенберга, потому что там было больше всяких потрясений, чем в тарелке со студнем.

Элен сникла. У нее слегка закружилась голова, перед ней возникла расплывчатая картина, как она стоит одна в комнате дешевого мотеля и из грязного крана не течет горячая вода.

— Что, с деньгами туго?

Элен уставилась на картину алликликской резни и покачала головой.

— Нет, мне что-то нехорошо. — Она раздумывала, не упасть ли ей в обморок. Тогда она привлечет к себе внимание. Митикицкая решила, что она подчини


Содержание:
 0  вы читаете: Сесквоч Naked Came the Sasquatch : Джон Бостон  1  Глава I Фенберг : Джон Бостон
 2  Глава II Элен Митикицкая : Джон Бостон  3  Глава III Ночь первых убийств : Джон Бостон
 4  Глава IV У маньяков есть деньги : Джон Бостон  5  Глава V М. Дж. Беган : Джон Бостон
 6  Глава VI Сесквоч пришел обнаженным : Джон Бостон  7  Глава VII Элен встречается с Майком и? Ночь второго убийства : Джон Бостон
 8  Глава VIII Тем временем на ранчо : Джон Бостон  9  j9.html
 10  Глава X Фенберг назначает Митикицкой свиданье : Джон Бостон  11  Глава XI Похороны : Джон Бостон
 12  Глава XII Рождество без Туберского : Джон Бостон  13  Глава XIII Ваш чек в почтовом ящике : Джон Бостон
 14  Глава XIV Что мне делать в моем положении? : Джон Бостон  15  Глава XV Никаких любимчиков : Джон Бостон
 16  Глава XVI Тюремные птички : Джон Бостон  17  Глава XVII Толстокожий монстр : Джон Бостон
 18  Глава XVIII Фенберг делает заявление : Джон Бостон  19  Глава XIX Миссис Беган в баре : Джон Бостон
 20  Глава XX О природе монстров и женщин : Джон Бостон  21  Глава XXI В поисках неуловимой Элен Митикицкой : Джон Бостон
 22  Глава XXII Первая ночь полнолуния : Джон Бостон  23  Глава XXIII Монстр оживился, и у Элен заболела голова : Джон Бостон
 24  Глава XXIV Жертвы номер 11 и 12 : Джон Бостон  25  Глава XXV Легендарные братья Фенберг против Бина Брэса Брауна : Джон Бостон
 26  Глава XXVI Сберегательный из Ома : Джон Бостон  27  Глава XXVIII Не будет ли так любезен настоящий монстр (хлюп) сунуть свой язык на место? : Джон Бостон
 28  Глава XXIX Неверные понятия о карме Бегана и Митикицкой : Джон Бостон  29  Глава XXX Невеста зверя : Джон Бостон
 30  Глава XIV Что мне делать в моем положении? : Джон Бостон  31  Глава XV Никаких любимчиков : Джон Бостон
 32  Глава XVI Тюремные птички : Джон Бостон  33  Глава XVII Толстокожий монстр : Джон Бостон
 34  Глава XVIII Фенберг делает заявление : Джон Бостон  35  Глава XIX Миссис Беган в баре : Джон Бостон
 36  Глава XX О природе монстров и женщин : Джон Бостон  37  Глава XXI В поисках неуловимой Элен Митикицкой : Джон Бостон
 38  Глава XXII Первая ночь полнолуния : Джон Бостон  39  Глава XXIII Монстр оживился, и у Элен заболела голова : Джон Бостон
 40  Глава XXIV Жертвы номер 11 и 12 : Джон Бостон  41  Глава XXV Легендарные братья Фенберг против Бина Брэса Брауна : Джон Бостон
 42  Глава XXVI Сберегательный из Ома : Джон Бостон  43  Глава XXVIII Не будет ли так любезен настоящий монстр (хлюп) сунуть свой язык на место? : Джон Бостон
 44  Глава XXIX Неверные понятия о карме Бегана и Митикицкой : Джон Бостон  45  Глава XXX Невеста зверя : Джон Бостон
 46  ЧАСТЬ III : Джон Бостон  47  Глава XXXI Любитель сумасшедших женщин : Джон Бостон
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap