Детективы и Триллеры : Триллер : Волк Среди Овец Loose Among The Lambs : Джей Брэндон

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28

вы читаете книгу

Эта книга – плод авторского воображения. Действующие лица, события, географические названия – вымысел. Любое сходство событий, происходивших в книге, с фактами реальной жизни, равно как сходство персонажей с живыми или умершими, – итог случайного совпадения.

Плата за профессионализм – осознание минусов нашей работы. Джеймс Болдуин

Часть первая

Плата за профессионализм – осознание минусов нашей работы.

Джеймс Болдуин

Глава 1

Элиот Куинн не успел переступить порог здания, как весть о его появлении разнеслась по всем этажам. Расторопный служащий известил нас, и Пэтти заглянула в кабинет сообщить мне об этом.

Элиот Куинн. Первое, что я подумал: "Пришел босс", и вскочил, будто меня застигли в его кресле.

– Мне, наверное, стоит пойти ему навстречу, – сказал я, – или это будет слишком нарочито? Возможно, у него и в мыслях нет подняться ко мне.

– Не думаю, – возразила Пэтти.

– Ну хорошо. Я немного обожду. Только ради Бога, скажи Джоан, чтобы держала меня в курсе о его передвижении.

Появление Элиота на пятом этаже будет означать, что он намерен встретиться со мной, ведь здесь расположены кабинеты окружной прокуратуры.

– Я-то ей скажу, – пообещала Пэтти, – но не уверена, знает ли Джоан, как выглядит Элиот Куинн. Она в штате пять лет.

Я ждал. Элиот наверняка многих встретит в коридорах. Он не случайно выбрал этот день, четверг, когда судебные процессы завершены, но судьи еще не разъехались. Я шагал по комнате, прикидывая варианты. Этот кабинет никогда не принадлежал Элиоту. Последний год мы работали в новом здании. Мой теперешний офис был чуть меньше, но казался просторнее из-за больших окон. Старый кабинет походил на нору в глубине здания. Новый можно было сравнить с орлиным гнездом на макушке дома. Я часто забывал о существовании внешнего мира. Была середина августа, стояла невыносимая жара. Мы так и не дождались похолодания после июньского зноя.

Чуть погодя я спустился вниз, чтобы разыскать Элиота в лабиринте четвертого и пятого этажей, отданных под окружную прокуратуру. На третьем этаже и ниже разместились залы судебных заседаний по уголовным преступлениям. Новое здание суда было недостаточно вместительным для всех юридических отделов округа Бексер, поэтому часть учреждений отделили. Гражданские суды остались на месте, из их окон можно было лицезреть машины с уголовными преступниками, которых везли в новый Дворец правосудия.

На третьем этаже я задержался. Двое моих коллег, адвокаты, изобразили бурный восторг по поводу нашей встречи. Пит Форчун, который много лет назад увел у меня из-под носа клиента и препятствовал моему продвижению по службе, радостно возопил: "Блэкки" – и помахал рукой. Я не остановился. Близкие друзья знают, что я его не переношу.

– Привет, судья, – бросил я мужчине лет под шестьдесят, который казался чужаком в этой обстановке. Он уже года два не работал судьей, но был обречен носить это звание до конца своих дней. Я ему не слишком симпатизировал, потому что он в свое время не прервал контактов с дамой, которая, победив на выборах, лишила его судейского кресла. Злые языки утверждали, что тут не обошлось без личной симпатии. Но мне было жаль его, всегда озабоченного и не сдающегося. Я искренне пожал ему руку, справился о семье и посетовал, что не могу предложить работенку.

В офисе на втором этаже молодой служащий от неожиданности назвал меня сэром и не сумел скрыть досады. Вне зависимости от должности мы были коллегами. Он пытался исправить положение и обратился ко мне по имени, но от волнения стушевался.

– Привет, Билл. Я ищу Элиота Куинна. Ты его не видел?

– Кого… мм… кого?

– Элиот Куинн. Ты его знаешь?

– Куинн? Слышал о таком. Он юрист?

Паула Элизондо, судебный координатор, которая повидала на своем веку тысячи молодых служащих в прокуратуре и каждого новичка считала более невежественным, чем его предшественников, выглянула из-за его спины, одарив меня скупой улыбкой.

– Он в кабинете судьи Хернандеса. Уже двадцать минут там торчит.

– Спасибо, Паула.

Я было уже собрался двинуться дальше, как услышал вопрос двадцатишестилетнего Билла об Элиоте. Паула на ходу бросила:

– Ты что, только вчера родился?

Я смилостивился.

– Элиот Куинн был окружным прокурором в пять раз дольше меня.

– А, тот самый Элиот Куинн, – преувеличенно восторженно протянул парень, и было видно, что он готов прикусить язык. Паула громко рассмеялась. Меня порадовала ее непосредственность.

Раскланиваясь со знакомыми, я наконец добрался до кабинета судьи Хернандеса. Судя по тоскливому выражению лица Элиота, он тщетно пытался выбраться отсюда. Вместо приветствия Элиот наклонился ко мне и пробормотал:

– Избавь меня от этого старого кретина.

– Привет, судья. Не возражаете, если я украду мистера Куинна на пару минут? У меня возникла пауза перед тем, как отправиться в Верховный суд.

– Конечно, конечно, – согласился судья Хернандес. Он так и не успел переодеться и оставался в мантии. – Вам есть что обсудить. Ветераны уступают дорогу молодым, а, Элиот? Не так ли, Блэкки? Загляни ко мне на обратном пути, старина.

– Непременно, судья. Всегда рад тебя видеть.

За дверью Элиот не сдержался.

– Такие люди подрывают доверие к нашему ведомству. Мне следовало в свое время уволить его. Привет, Марк, – обратился он уже ко мне. – Я пришел повидаться с тобой. Просто я не осилил лифт, чтобы подняться на третий этаж, не люблю я эту технику.

– Мой кабинет на пятом этаже, Элиот. А лифт у нас скоростной.

– Не сочти меня старым ворчуном, который тоскует по прошлому, – тихо произнес Элиот, – но паршивое место – это ваше новое здание, глазом моргнуть не успеешь, как уже заблудился. Казенная обстановочка, похожую встретишь в учреждениях любого штата. Такого, как старое здание суда, второго не сыскать, там каждый зал на свой лад. С завязанными глазами определишь, в каком именно находишься. А у вас взгляд не на чем остановить. Все залы на один манер, а мебель серая и безликая. – Он покачал головой. – В старом здании есть стиль. Несуразный, но стиль. Оно напоминает человека, решившего приодеться перед Рождеством, он напялил красный жилет, зеленую шляпу и задрал нос, не замечая нелепости своего вида.

– Здесь удобно, – возразил я. – Очень легко работается.

Я кривил душой. Ведь и мне недоставало старой несуразной развалины. Новый сияющий центр юстиции отличался безупречной прямолинейностью, в противовес ему старый был проникнут жизнью.

– И все же это твое здание, – сказал Элиот, как будто продолжая мою мысль. – Мне не пристало его критиковать. Уверен, ты сумел достойно обустроить свои апартаменты.

Я показал ему свое хозяйство. Элиот все осматривал и кивал головой, стараясь проявлять интерес. Он восхищался всем подряд, пока мы не дошли до пятого этажа, где большими буквами было выведено: "МАРК БЛЭКВЕЛЛ. ОКРУЖНОЙ ПРОКУРОР". Я увлек его в хитросплетение коридоров, пока мы не оказались под дверью моего кабинета.

– Он мог быть твоим, – сказал я, – если бы ты не решил уйти так рано.

– Ха-ха-ха, – разразился Элиот смехом. Он обнажил свою седую густую шевелюру, положив шляпу на стул. – Проторчать в этом кабинете два срока кряду? Нет, нет, я уволился вовремя. Конечно, я не предполагал, что мое кресло достанется этому цивилисту. – Он не хотел называть моего предшественника по имени. – Жаль, что ты не занял это место четырьмя годами раньше, Марк. Но, по крайней мере, ты отвоевал этот кабинет. Я рад, что он снова в хороших руках.

Странно было беседовать с Элиотом Куинном в прокуратуре. Мы часто виделись, примерно раз в два месяца, но только не в моем кабинете. Казалось, вернулось прошлое, я – помощник своего предшественника, и мы расположились в старом офисе. Это было не так давно. Элиот еще не старик. Шестьдесят два шестьдесят три. Но он олицетворял собой прошлое. Он был прокурором в округе Бексер почти двадцать лет, из них восемь – моим непосредственным начальником, с конца шестидесятых до середины семидесятых. Теперь мне было сорок восемь, я прикинул, что Элиот, когда взял меня к себе, был моложе. В своем деле ему не было равных, и я восхищался им.

Он почти не изменился с той поры, когда семь лет назад отказался участвовать в очередном переизбрании, разве что спустил вес. Теперь он сгорбился и выглядел тщедушным. Костюм в тонкую полоску сидел идеально, рубашка безупречно выглажена, а на галстуке красовалась булавка. Челюсть Элиота, как и в былые времена, когда по ней можно было угадать приговор загнанному в угол обвиняемому, была столь же решительной. Он пренебрегал очками. Его голубые глаза буравили собеседника.

Его имя время от времени всплывало в наших коридорах, хотя он обходил стороной криминальные суды, свое прежнее ристалище. Иногда его нанимали адвокатом в федеральном или гражданском деле. Это помогало ему держать форму. Недавно он изящно выиграл процесс против менеджеров некой фирмы, которые добивались тюремного заключения для одной безработной, ибо несчастная зачастила, в их здание. Дело, которое бы наверняка стало формальным разбирательством, где симпатии присяжных непременно сказались бы на стороне владельцев фирмы, которые просто хотели оградить своих клиентов от неприятностей, превратилось в руках Элиота в обвинение ущемления прав личности, граничившее с нацизмом. Компенсация за моральный ущерб позволит старой женщине дожить остаток дней в роскоши.

– Как там Мэйми? – поинтересовался я.

– Как всегда – прекрасно. Все еще никак не привыкнет к тому, что я путаюсь у нее под ногами. Она меня гонит из дому, если я торчу там слишком долго. А как у тебя дела, Марк? Ты не собираешься уходить с должности?

– Это ведь не от меня зависит, правда?

Прошлой весной я выиграл предварительные выборы. Моя партия постаралась, принимая во внимание то, что у меня, ее лучшего кандидата, не было серьезных конкурентов. Главные выборы в ноябре обещали быть более напряженными.

– Да, возможно, – серьезно ответил Элиот. Он явно изучал меня. – В борьбе за кресло огромную роль играет желание сохранить работу. Ты хочешь этого, Марк? Тебе нравится то, чем ты занимаешься?

– Мне? Да, нравится. – Я как бы прислушивался к своим словам. Я знал, что он имеет в виду. В бытность мою помощником окружного прокурора мы изощрялись в мастерстве представить дело так, чтобы у присяжных кровь стыла в жилах, и не оставалось сомнения в необходимости самого сурового наказания. Прокурор квалифицировал подобные дела как "большие". Но теперь я сам был окружным прокурором, я просматривал все крупные дела и не испытывал радости, только усталость от осознания того, что каждый день на моем столе будут умножаться документы с новыми жуткими преступлениями и это будет длиться вечно, какие бы усилия я ни прилагал. – Впрочем, "нравится" не самое точное определение.

– Разве? – спросил Элиот. Его взгляд уже выражал не дружеский интерес, а беспокойство. Он был похож на врача, разглядевшего у меня симптомы болезни.

Я изобразил ироническую улыбку, чтобы смягчить свое утверждение, но ответил:

– Тогда скажи, как может понравиться, например, такое. – Я раскрыл одну из папок, которую изучал этим утром. – Вот одно из самых тяжелых. Мужчина торгует своим телом. Его тест на СПИД дал положительные результаты. Но он не изменил, как говорится, своим привычкам. Он не хочет завязывать с проституцией. Это его жизнь. Во время последнего ареста он заявил полиции, что потащит за собой на тот свет как можно больше людей. Он продолжает убивать, и все, в чем я могу его обвинить, – это в проституции. Преступление класса "Б". Он десять дней сшивается в тюрьме, затем опять отправляется на охоту на простачков. Похоже, он станет самым зловещим маньяком-убийцей в истории Сан-Антонио, и я не могу остановить его. Скажи, Элиот, у тебя были такие дела? По-моему, в твое время работалось проще.

Я надеялся хотя бы слегка смутить его, но мне это не удалось. Было видно, что он считает, будто я принимаю все близко к сердцу.

– Возможно, и так, – ответил он. – Да и я сам проще тебя, Марк. Ясно одно. Ты воспринимаешь эту работу слишком серьезно. Ты же не ангел-хранитель Сан-Антонио. Кто тебя просит защищать всех и каждого.

– Тогда кто же станет это делать?

– Никто, – отозвался Элиот. – Люди должны сами о себе позаботиться. А что касается тебя, работа окружного прокурора самая легкая в мире. Все серьезные решения должны принимать другие. Судьи, присяжные. Пусть злополучный обвиняемый решает, воспользоваться ли ему услугами адвоката или положиться на судьбу. Адвокаты должны ломать голову над тем, есть ли возможность оправдать клиента или это бесполезно. Ты не обязан вникать в это. В твоей компетенции – повести пресс-конференцию после ареста особо опасного преступника и заявить… – Он подался вперед, облокотившись о колено, выставив голову, как бы нападая. – "Мы разделаемся с этим парнем. Мы заставим его пожалеть о том, что родился на свет". – Элиот откинулся назад и расхохотался, – А потом хорошенько расслабиться. Куда-нибудь поехать. Ты не наслаждаешься своей работой, Марк. Господи, мы-то умели пользоваться властью. А твое поколение, похоже, видит в ней лишь бремя. Не принимай все так близко к сердцу, Марк, иначе здесь не задержишься.

– Знаю. Я слишком мучаю себя, – согласился я.

– Возможно, это единственная разница между нами, – сказал Элиот. – Мы одинаково выполняем свою работу, но я наслаждаюсь ею, а ты тяготишься. – Он уставился на меня. – Марк, я горжусь тобой. Могу поспорить, что ты не часто это слышишь. Но это правда. Ты не догадываешься, но по своим каналам я получаю сведения о тебе. Я знаю, каким окружным прокурором ты был эти четыре года. Ты превзошел все ожидания. Даже адвокаты не могут опорочить тебя. Первый год был испытательным. Многие не ожидали, что ты выкарабкаешься. Но ты смог. Ты выполняешь свой долг как надо, объективно. Я только и слышу о тебе, что ты беспредельно честен. Со всеми одинаков, без разбору.

– Стараюсь, – ответил я.

– Правда, у тебя получается. Если бы общественность понимала, насколько хорошо ты выполняешь свою работу, успех на выборах был бы предрешен. Но я не уверен, что все это осознают. Юристы – да, несомненно, однако народ… Большинству в жизни не доводится соприкасаться с судебными органами, а те, кто сталкивается с этим, редко остаются довольны. Я всем это говорю, продолжал Элиот. – Глупо с моей стороны так гордиться тобой, как будто ты мое творение, когда на самом деле это не так.

– Ты научил меня всему, что… – возразил было я, но он подал мне знак помолчать.

– Вероятно, я вижу в тебе продолжателя своего дела, – сказал он, задумчиво глядя в окно. – Знаешь, что раньше творилось в этом учреждении? Он засмеялся. – Ты бы ужаснулся, Марк. Помню, как в пятидесятые годы я, выпускник правовой школы, явился на собеседование. Дрожал как слепой кутенок. Таким я, по большому счету, и остался. Я сидел как раз на этом месте… о чем это я, то было в старом здании, в кабинете первого заместителя. Он сам гонял меня. Дэн Блэйк, ты его знал?

Я покачал головой.

– Жирный старый хвастун, – продолжал Элиот. – Он поговорил со мной, задал пару глупых вопросов, обычных для собеседования, затем неожиданно извинился и вышел. Меня это несколько смутило. Он так спешно исчез, что забыл задвинуть ящик стола. Совсем рядом со мной. Я решил, что он проверяет, можно ли на меня положиться, стану ли я в его отсутствие совать нос в чужие дела, поэтому сидел подобно церковному служке, неподвижно, уставившись в одну точку. Вернувшись, Блэйк сунулся в ящик и помрачнел, как будто там оказалась тухлятина, которую он забыл вовремя выбросить. На этом мое собеседование было закончено.

Элиот ухмыльнулся.

– Зря смеешься, хотя ты не такой наивный, каким был я. Я так и не понял, в чем дело, даже получив письмо с отказом. Я был в полном недоумении. По счастью, у меня был дядя, не юрист, но ушлый, он знал, как обстоят дела. Он поинтересовался причиной моего провала, ведь собеседование, судя по всему, прошло без сучка и задоринки. Когда я в своем рассказе упомянул об эпизоде с ящиком, он нахмурился так же, как мой недавний экзаменатор, и сказал: "Идиот. Тебе надо было положить туда деньги".

Я изумился, был уверен, что он ошибается. Но дядя кому-то позвонил и сообщил, мне сумму. Я напросился на прием к Блэйку, он нехотя согласился только после таких моих слов: "Думаю, вас удивит, как много я узнал за последнее время". Мы провели блиц-разговор, и опять мистера Блэйка настолько поспешно вызвали, что он не успел закрыть ящик. На этот раз я не сплоховал и сунул туда чек. Вернувшись, он заглянул в ящик, улыбнулся, задвинул его, пожал мне руку и сказал: "Добро пожаловать в службу окружного прокурора".

Я перестал смеяться задолго до конца этой истории. Мне и раньше приходилось слышать о прежних нравах, и это вызывало у меня недоуменную улыбку, но после того, что рассказал Элиот, я задумался, как такого рода собеседования проводятся в моем кабинете.

Элиот тоже насупился.

– Мне не пришлось уволить этого человека, – сказал он. – Он умер задолго до того, как мне представилась такая возможность.

– Но. Элиот, – возразил я, – такая практика сохранилась и во время твоего пребывания в должности окружного прокурора. Без связи к нам не попадешь. В правовой школе я работал на Гарольда Адамса, и если бы мистер Адаме не замолвил за меня словечко…

– Да, но тебе не пришлось платить, – возразил Элиот, и это прозвучало настолько ханжески, что он сам это заметил, и мы оба рассмеялись. – И если бы ты не работал как следует, тебя бы вышвырнули вон.

Он укоризненно посмотрел на меня.

– Ты осуждаешь связи, а они помогают разбираться в людях. Мне подсовывают по сто выпускников правовой школы в год, что я знаю о них? Что они победили в конкурсе ораторов? Ты же знаешь, чего это стоит, когда они попадают в зал суда. Но прокурор работает с людьми. Если не общаться с офицерами полиции, то у тебя ничего не выйдет. Если не можешь наладить взаимопонимания с судьей, для меня ты ничего не стоишь.

Элиот вошел в раж и заговорил прокурорским тоном. Я внимал его ценным указаниям.

– Всякий, мало-мальски разбирающийся в людской психологии, может наладить контакты, – продолжал он. – Не обязательно рождаться с этим. Я пришел в этот мир, уже имея связи. И ты тоже, хотя и встретил мистера Адамса, хорошо на него поработал и он рекомендовал тебя. Понимаешь? Ты установил контакт, так что мне было у кого навести о тебе справки. Можешь ли ты выполнять эту работу, не подведешь? Вот для чего нужны связи. Это не поможет, если ты сам ничего не стоишь, если ты просто чья-то родня.

Он ухмыльнулся.

– А теперь, когда ты стал политиком, тем более не обойтись без них.

– Да, действительно, – ответил я, и мы на время замолкли, каждый думал об издержках работы окружного прокурора, пока Элиот вдруг не прервал эти размышления.

– Какой же я старый дурак, Марк! – сказал он. Не позволяй мне вешать тебе лапшу на уши. Я же пришел по конкретному делу. – Он подался вперед. – Я пришел помочь тебе.

– В чем?

– Вот. – Он указал на газету, лежавшую на полу рядом с моим столом. Я поднял ее и, не обращая внимания на броский заголовок на первой странице, протянул Элиоту, чтобы тот пояснил, о чем речь.

– Я имею в виду это дело, – ткнул он в заметку, выделенную крупным шрифтом: "Где пропадала Луиза?"

Газетчики подняли шум по поводу истории, которая будоражила город всю предыдущую неделю. Четырехлетняя девочка то ли ушла сама, то ли была украдена из дома и не вернулась к ночи. На второй день поисковые отряды из добровольцев обследовали окрестности, ближайшие леса, канализационные люки, темные, наводящие ужас места близ домов. Надежда обнаружить девочку живой спустя два дня в августе, да еще при такой жаре, сошла на нет. Люди стали больше принюхиваться, чем приглядываться.

После захода солнца в тот день Луиза объявилась. Она была весела, не обгорела на солнце, но и не могла толком объяснить, где была, только похвасталась, что "хороший дядя" отвел ее в красивый дом. Хотя девочка нашлась, расследование не закончилось.

– Этим занимается полиция, – сказал я.

Действительно, начальник полиции крутился как мог. Репортеры, готовя материал для публикаций, раскопали, что история с Луизой не единственная. Месяц назад дома не ночевал мальчик, а в начале лета исчез другой ребенок. Пресса и телевидение окрестили предполагаемого преступника "серийным детским маньяком" и старались сообщать об этом в каждом ежедневном выпуске новостей. Я считал, что этому уделяют слишком большое внимание. Такое и раньше случалось, да и полиция не утверждала, что действовал один человек; детские описания, к сожалению, были очень неопределенными. Но шеф полиции, пытаясь успокоить общественность, нарочито согласился с версией о маньяке и привлек к расследованию дополнительные силы.

– Я с величайшим рвением возьмусь за обвинение любого, кого они арестуют, но им, похоже, не слишком везет. Пока что…

Элиот перебил:

– Допуская, что это только проблемы полиции, ты информируешь общественное мнение. Люди не слишком полагаются на правовые институты. Они уверены в одном: среди овец затерялся волк. Проникнувшись этим, они переложат вину на пастухов. А твою кандидатуру выдвигают на выборы. На тебе могут сорвать страх и возмущение.

Элиот Куинн был более мудрым политиком, чем я. Двадцать лет в прокурорском кресле это доказали. Я понял, что он говорит правду.

– Что ж, спасибо, – тихо ответил я, прикидывая варианты дальнейших действий. Придется потолковать с начальником полиции.

– Я пришел не из праздного любопытства, – оборвал Элиот мои размышления. – Я хочу помочь тебе.

Я выжидал. Молчал и Элиот. Похоже, он не слишком торопился на ленч. Он заговорил, тщательно подбирая слова, как будто нащупывал брод в бурлящей реке.

– У меня есть друг, – сказал он. – Старинный приятель. А у него клиент. Тот собирается добровольно сдаться.

– Так это тот самый детский маньяк?

– Да. Он не в себе, Марк, но детей не насиловал, только трогал. Это больной, напуганный человек…

– Однако это похищение, – не выдержал я. – Возможно, с отягчающими обстоятельствами. Если…

– Ты начал обвинять, – сказал Элиот, – а я не за этим пришел. Я не его адвокат, слава Богу, – добавил он брезгливо.

– Да, – согласился я. – Но чего он хочет? Я не успокоюсь, пока его не арестуют. Он должен сам сдаться…

– В этом все и дело, – сказал Элиот. – Именно этого он и добивается. Его гложет чувство вины. Но он боится. Город обезумел, и его жизнь в опасности. Он не доверяет полиции. Напрасно, но его можно понять. Многие в этом городе считают, что лучше сразу его застрелить.

– Так. И что же?

Он посмотрел на меня, как будто я имел к этому отношение.

– Он сделает признание тебе, Марк. Тебе лично. Понимаешь, у тебя репутация компетентного человека. Он считает, что ты поступишь по справедливости.

– Правда?

Элиот утвердительно кивнул головой.

– Ну ладно, я так думаю. И мой друг, его адвокат. Это наилучший выход, и для тебя тоже, Марк, – добавил Элиот. – Это упрочит твою репутацию. Ты сам произведешь арест, покончишь с серией преступлений.

Я прикинул, какие ловушки ожидают меня на этом пути, и ничего не обнаружил. Элиот, похоже, уже проделал в уме такую работу.

– Но прежде надо бы заключить сделку, – возразил я.

– Бедолага сам покается, – подчеркнул Элиот. – Позднее вы с Остином можете договориться о деталях. Остин Пейли и есть тот адвокат. Ты, конечно, его знаешь. Вы вдвоем составите текст договора.

– Хорошо.

Мы с Элиотом скрепили согласие рукопожатием, как будто он представлял интересы клиента, работал на него. И это соответствовало действительности, просто он был посредником, старым другом, который может помочь. Он одарил меня доброжелательной улыбкой.

– Надеюсь, это будет тебе на руку, Марк, прибавит козырей в избирательной кампании. От всей души желаю твоего переизбрания. Пока ты в этом кабинете, Марк, я чувствую, что не прерываются мои традиции. – Он встал и подошел ко мне. – И скажу тебе откровенно, помоги кому-нибудь, если можешь. У тебя репутация беспристрастного человека. Но избиратели могут не знать этого, однако это не секрет в профессиональных кругах. Видишь ли, это не всем по нраву. Репутация человека, не делающего одолжений, в иных случаях мешает. Люди ждут от тебя помощи. Как ты думаешь, почему Лео Мендоза выдвинул против тебя свою кандидатуру? Лео не самый лучший юрист в городе, но он связан с политикой. За ним деньги, и не только. Кое-кому хочется иметь на посту окружного прокурора преданного человека. Помни об этом, Марк. Держи с ним ухо востро.

– Я знаю ему цену. Но спасибо за совет.

Элиот пожал плечами.

– Совет ничего не стоит. Я в свое время пропускал кучу советов мимо ушей.

Он взял шляпу.

– Незамедлительно нужно заняться этим, – уже громче сказал он, возвращаясь к нашему разговору. – Как только Остин договорится с клиентом, я свяжусь с тобой. Согласен?

– Согласен.

Элиот кивнул и двинулся к выходу с таким видом, как будто покидал собственный кабинет и ему известны все лабиринты нового здания. Я остался стоять у стола, вглядываясь в огромные буквы газетного заголовка. На следующей неделе в газетах появится мое имя.

Но, как сказал Элиот, это не причинит мне вреда.

Я мечтал по желанию становиться невидимым. Мне нравилось, когда меня узнавали, мне льстила популярность окружного прокурора, но иногда требовалось по роду занятий незаметно проскользнуть в зал суда, а это не всегда удавалось. Хотелось бы возникнуть в кабинете совершенно неожиданно, понаблюдать за своими заместителями, когда они переговариваются с судьей или обсуждают позиции обвинения с адвокатом. Я с пониманием отношусь к отсутствию у них энтузиазма в просматривании судебных дел, скука непреложно присутствует в любой работе. Но стоит мне появиться в зале суда, как у них каменеют спины. С губ готов слететь неумолимый приговор; Все развивают бурную деятельность.

Чтобы смягчить ситуацию, я взял в привычку ходить по зданию. По крайней мере раз в день я спускаюсь вниз и обхожу залы суда. Люди перестают напрягаться, когда привыкают к моим нечаянным вылазкам.

В тот день, когда Элиот покинул мой кабинет, я решил совершить свой обычный обход. В августе недели, похоже, летят быстрее, и здание пустеет раньше обычного. В четверг днем оно уже вымерло, как будто я забрел на службу в выходные. Я обошел три кабинета, прежде чем обнаружил хоть какую-то деятельность. В зале судьи Рамона Хернандеса собрался суд присяжных. Я затерялся среди немногочисленной публики и принялся разглядывать участников процесса. Защитником на процессе выступал юрист, двадцать лет проработавший в суде, который, по-моему, по окончании правовой школы не вырос профессионально ни на йоту. Главным обвинителем была Бекки Ширтхарт, служившая в прокуратуре чуть дольше, чем я работал окружным прокурором. Ей было около тридцати: самый молодой обвинитель в уголовном суде. Я внимательно следил за ее карьерой, с тех пор как несколько лет назад Бекки с блеском провела обвинение против полицейского, убившего человека.

Внешность Бекки давала пищу для размышлений. О ней всякое говорили. Она выглядит наивной, берется за дело с таким рвением, что заставляет сильный пол строить предположения насчет ее личной жизни, гадать, распространяется ли ее энергия на что-то другое, кроме работы.

Я неприятно поразился, что не узнал ее помощницу. Обычно я всегда был в курсе того, кто участвует в процессе. Это была маленькая, слегка сутулая женщина, явно родом из Мексики. Когда она обернулась в сторону Бекки, я понял, что она молода и что я никогда раньше ее не видел. Что она делала за столом обвинителя?

Присяжные внимали показаниям молодого американца мексиканского происхождения. Ради такого случая он облачился в белую рубашку, забыв про галстук и пиджак. По нему сразу скажешь, что такой одежды у него и не водится. Он сидел, расставив ноги, вывернув наружу ступни – мальчишеская поза, говорящая о полной непринужденности.

Кресло рядом с защитником пустовало. Свидетелем был сам обвиняемый. Адвокат скороговоркой задавал ему вопросы, как будто был в неведении относительно происшедшего.

– И что произошло потом?

– Я решил, что мне лучше уйти, – ответил парень. – Я не хотел нарываться на неприятности. Поэтому я двинул на стоянку, где оставил машину, но услышал, что кто-то меня догоняет, обернулся, это была она.

– Вы имеете в виду мисс Флорес?

– Да, ее.

Подзащитный, не глядя, кивнул в сторону женщины за столом обвинения.

Так значит, рядом с Бекки сидела потерпевшая. Я поразился не на шутку.

– Что же она сделала? – спросил защитник.

– Она догнала меня, схватила за руку и заявила, что желает поехать со мной. Я посоветовал ей вернуться, но она протестовала. Похоже, была навеселе. Я не говорю, что она нетвердо стояла на ногах или что-то в этом роде, но явно приняла лишнее. Я ее раньше не встречал.

– А что сделали вы?

– Я пошел к своей машине. А она увязалась за мной, и, когда я сел в машину, она плюхнулась рядом. Тогда я решил, ладно, пусть едет, и повез ее в один дом.

– В ваш дом?

– Нет, ничей. Пустой дом.

– Мисс Флорес что-нибудь говорила, пока вы ехали?

– Нет, она придвинулась ко мне и положила руку мне на колено.

– И это каким-то образом повлияло на вас?

– Ну да.

Адвокат не стал уточнять, что он имел в виду. Подзащитный машинально сунул руку в карман рубашки, но сигарет не обнаружил, их предварительно вынули. Он продолжал сжимать руки коленями, в то время как адвокат вел дело к тому, что подзащитный не совершал преступления, что это была просто вспышка страсти, после которой последовали раскаяние и стыд молодой женщины. Потом стал говорить подзащитный, а я разглядывал жертву, нисколько не сомневаясь в том, что это самое настоящее изнасилование. Еще прежде, во время показаний парня, она порывисто повернулась к Бекки, схватила ее за руку и что-то зашептала. Бекки успокоила ее. Женщина оцепенела до конца процедуры. Я не видел ее лица, но что-то в нем завораживало присяжных и заставляло подсудимого отводить взгляд. Он иногда поглядывал в ее сторону. Не один я отметил его смятение.

Бекки перехватила инициативу, поднялась с места и, сделав пару шагов, остановилась за спиной потерпевшей. Обвиняемый отвернулся в другую сторону.

– Итак, когда вы вышли из ресторана… – начала Бекки и замолчала. Мистер Арреола, не могли бы вы смотреть на меня, пожалуйста?

– Протестую, – выпалил адвокат. – Свидетель не обязан смотреть на обвинителя.

"Прекрасно, Джо, – подумал я, – продолжай и заяви, что твой подзащитный не может смотреть в сторону потерпевшей".

Судья Хернандес мягко ответил:

– Протест принят.

– Значит, молодая дама приставала к вам, мистер Арреола? Вы не могли отделаться от нее?

– Да, это так.

– А как, по-вашему, сколько она весит, мистер Арреола?

– Не знаю. – Он не мог на это ответить даже приблизительно, так как старался на нее не смотреть.

– Она ведь не совершала насилия над вами, не так ли?

Никто даже не улыбнулся, таким глупым был вопрос. Тон Бекки этого не допускал. Присяжные напряглись, вглядываясь в лицо жертвы, которого я, увы, не видел.

– На самом деле мисс Флорес вышла из кафе не сразу после вас, не так ли? И на улице рядом со стоянкой есть уборная, правда? Вы, должно быть, околачивались около женского туалета минут двадцать – тридцать, прежде чем мисс Флорес вышла оттуда, что скажете, мистер Арреола?

Она точными ударами загоняла парня в угол и подбадривала потерпевшую, обняв ее за плечи.

Даже после того, как присяжные ушли на совещание и помещение опустело, Бекки Ширтхарт, похоже, не замечала моего присутствия. Она с минуту тихо разговаривала со своей подзащитной, пока та не покинула зал, избегая подсудимого, чтобы присоединиться к небольшой группе родственников в коридоре. Провожая взглядом мисс Флорес, Бекки заметила меня. Я поднялся, и она направилась ко мне. Я заговорил первым.

– Вы провели процесс так, – сказал я, – как будто факты настолько очевидны, что только идиоты могут не поддержать обвинения. Сколько страсти и ярости вы вложили в свою речь! Можно подумать, что потерпевшая – сестра прокурора. Сегодня я впервые видел, как это делается одновременно зло и сочувственно.

Бекки пожала плечами. Она выглядела взволнованной.

– Я рисковала, конечно. Держать мисс Флорес в зале суда, когда он давал показания, означало толкать ее на опровержение. Но она уже отвечала на вопросы, и я решила, что не стоит больше ее тормошить. Защита протестовала, но судья дал добро.

– И все-таки… – начал я.

Бекки закивала.

– Знаю, мне нужно было все согласовать. Но я не ожидала такого поворота. Это получилось само собой. Жаль, что вы не видели этого подонка, когда она давала показания. Он извивался, не знал, куда глаза девать, громко вздыхал. Повернулся к своему адвокату и на весь зал сказал: "Не верю, что она может так лгать".

Бекки повернулась и посмотрела на обвиняемого.

– И тут я решила воспользоваться их же методом. Они устраивают это представление, пока бедная жертва с трудом рассказывает, что на самом деле произошло. Мне захотелось, чтобы он испытал то же самое, чтобы присяжные увидели, будет ли он смотреть ей в лицо, повторяя всю эту ложь. И он не смог! Они заметили это. Трусливое ничтожество!

Я встречал одержимых обвинителей, но редко кто лично был заинтересован в успехе. Ведь все-таки это просто работа. За проведенным процессом последуют новые. Но я не стал напоминать Бекки об этом.

– Получилось впечатляюще, – сказал я. – Но давайте больше не будет прибегать к такому методу, прежде чем не докопаемся до истины.

– Хорошо, – согласилась она. – Но если парень будет оправдан, я снова пущу в ход это средство.

– Будем надеяться, что его признают виновным, – утешил я.

– Так и будет. Вы можете себе представить, что присяжные вернутся в зал суда и на ее глазах вынесут оправдательный вердикт?

Я оставил ее в ожидании. Меня порадовало, что кто-то был так увлечен своей работой. Интересно, как бы вдохнуть в своих сотрудников энтузиазм Бекки?

Посещение Элиота и работа Бекки дали мне ощущение радости, какого я давно не испытывал. У меня никак не выходило это из головы. Я руководил профессиональными, опытными людьми, а на следующей неделе мне предстояло стать героем дня.

Коридор был пуст. Никто не ждал меня, к счастью.

Три года назад, вскоре после моего выдвижения на пост окружного прокурора, мой сын Дэвид был арестован за изнасилование. Он заявил о своей невиновности, и я открыто поддержал его. С тех пор люди посчитали возможным подавать мне прошения. Матери, сестры, дяди обвиняемых поджидали меня в коридорах Дворца правосудия, чтобы сообщить, что их родные оказались в той же ситуации, что и мой сын. Но я никогда не вмешивался. Я не был судьей и не выполнял функции присяжных. Через три года прошения перестали поступать.

Я заглянул в другие залы суда, но там никого не было. Пора было возвращаться домой. Правда, можно было послушать заключительное выступление Бекки и дождаться вердикта. Я наблюдал за столькими выступлениями прокуроров. Сам выступал сотни раз. С другой стороны, мне опостылел мой пустой дом.

Я вернулся в зал суда.

Глава 2

У меня был друг. И семья тоже была. Остался кабинет окружного прокурора. Я не считаю, что пожертвовал всем ради работы, но многие, наверное, со мной не согласятся.

Закончив правовую школу, я восемь лет проработал помощником прокурора. Мне это нравилось, но при моем честолюбии трудно смиряться с этой должностью всю жизнь. Спустя восемь лет, устав от судебного бюрократизма и сонма начальников, я ушел из прокуратуры. Мне захотелось заполнить белое для меня пятно в уголовном праве: как защищать клиента. Но речь шла не об учебе, а о партнере, с которым я мог бы обсуждать дела, на которого мог положиться, быть уверенным, что он меня поддержит.

Линда Элениз стала таким человеком. Я был ее оппонентом на нескольких процессах, и ее мастерство и компетентность поразили меня. Но Линда была не просто талантливым защитником, а самым ревностным адвокатом. Мне захотелось почерпнуть у нее эту веру, понять, каким образом она так отдается защите обвиняемых.

Линда верила в своих клиентов. Даже если не их словам, то в них самих. Она видела в них жертв, запутавшихся детей, защитить которых кроме нее было некому.

Я учился у Линды, но не перешел в ее веру. В отличие от нее, я не мог общаться с клиентами как с членами своей семьи. Но мы стали хорошими компаньонами, может быть, оттого, что я был скептиком, а в ней бурлила энергия. Если бы мы походили друг на друга, то через пару лет разошлись бы в разные стороны. Однако вот уже десять лет противоречия объединяли нас.

Даже если эти годы пролетят как миг, то все равно несут в себе преобразования. Оглянувшись, мы понимаем, что изменились, живем не той жизнью, что намечали. Когда мы познакомились с Линдой, я был Женатым человеком, у меня был сын-подросток и маленькая дочь. Спустя годы я обнаружил, что стало невыносимо вечером уходить из офиса домой к жене Луизе. Я мирился с этим ощущением неудобства какое-то время, пока мы с Линдой разом не почувствовали одно и то же и стали партнерами не только в работе, но и в постели.

Луиза словно предчувствовала такой исход. Мы с женой не разошлись. Просто остались хорошими друзьями и соседями, вместе воспитывали дочь Дину. Линда не хотела выходить замуж, а я не собирался уходить от жены из-за дочери.

Лишь должность окружного прокурора наконец расставила все по местам. Когда мне предложили вакансию, я понял, что безумно хочу этого. Линда, похоже, была в ужасе от того, как ревностно я стремился в тот мир, который покинул, чтобы стать ее учеником и компаньоном, но постаралась меня понять, помогла на выборах, а после избрания даже вступила в должность первого заместителя.

Что касается Луизы и меня, думаю, мы смогли бы жить вместе, но неприятности в первый год моей работы окружным прокурором – арест Дэвида и его последствия – разъединили нас. Два года назад мы развелись.

Новая должность несколько отодвинула мой разрыв с Линдой. Она не была прирожденным прокурором. Не проработав и года первым заместителем, Линда вернулась к частной практике. Поначалу мы думали, что сможем сохранить наши отношения, оставаясь соперниками в зале суда, но ошиблись. Столкновения на службе только усиливали конфликт во всем остальном. Мы не могли притворяться. Месяцами мы ссорились, пока разногласия не изнурили нас, и мы стали меньше видеться, чтобы избежать их.

Отдалившись друг от друга, мы поняли, что не имело смысла сокращать расстояние.

Я не нашел Линде замену и не думаю, что она заменила кем-то меня. У нее остались клиенты, у меня – работа и перевыборы. Что может быть увлекательнее работы, правда?

Арест прошел без помех, но без участия полиции. На этот раз ее функции выполнял я, впервые в жизни, что мне совсем не понравилось. Я прощупал почву, чтобы этот нелепый спектакль не испортил моих отношений с департаментом полиции. После того как обговорили план действий, я связался с шефом полиции Германом Глоуэром, который, по слухам, "вычистил" департамент за шесть лет пребывания на своем посту. Я считал, что он подогнал департамент под свою бесцветную личность. Глоуэр деловито проинструктировал меня, как проводится задержание.

– В этом нет ничего особенного, – сказал он. – Просто помните, что надо крепко схватить его за руки. Это их успокаивает. Вы бы удивились, узнав, что многие в последний момент, решают улизнуть, даже если добровольно сдаются полиции.

На этом мои консультации с полицией по поводу предстоящего ареста завершились. Похоже, после того как я сообщил им об этом, они отказались от расследования.

Спектакль должен был разыграться в хорошо освещенном коридоре на пятом этаже. Мне предстояло провести задержание прямо в холле. Это было публичное зрелище. На выборах можно будет использовать этот трюк, а подозреваемый хотел, чтобы все видели, как спокойно он отдает себя в руки властей.

Коридор охранялся нашими следователями, двумя полицейскими в форме и тремя заместителями шерифа. Да и сам шериф заявился, чтобы отправить преступника в тюрьму, а также проявили любопытство помощники из окружной прокуратуры. Если сюда прибавить средства массовой информации, которые в спешке располагались и устанавливали камеры, то коридор был забит до отказа. Я сидел в кабинете, торжественно ожидая назначенного времени. Жаль, что не было Элиота и нельзя было пошутить. Он отказался от моего приглашения участвовать в аресте, скромно пояснив, что не имеет к этому никакого отношения.

Загудело переговорное устройство.

– Пора, – бросила Пэтти, и я вышел к ней, чтобы спросить, все ли в сборе.

Я двинулся по закрученному лабиринту к наружной двери, по пути обрастая свитой, сотрудниками отделов по уголовным и сексуальным преступлениям. Они стояли позади меня, готовые выполнить все формальности по завершении этого спектакля.

Не успел я появиться в коридоре, как засверкали вспышки фотоаппаратов, ослепив меня. Я с трудом различал знакомые мне лица репортеров, обвинителей, моего друга – шерифа. На мгновение вспышка высветила ухмыляющиеся физиономии моих заместителей. Я бы тоже так реагировал на эту глупую трату времени.

Мне было не до смеха. В свое время, будучи помощником прокурора, два-три раза в год я участвовал в подобных мероприятиях. Элиот Куинн, человек с острым, сокрушительным чувством юмора, воспринимал, скажем, пресс-конференции настолько серьезно, что его помощники научились также не смеяться над этим. Однажды он признался мне: "Это не менее важно, чем загнать обвиняемого в угол на глазах у присяжных. Ты обязан не просто безукоризненно выполнять свои служебные функции, но и убедить всех в том, что ты классно работаешь. Иначе какой-нибудь умник через четыре года выпихнет тебя из кресла".

Тогда я поверил ему, и это воспоминание помогло мне сохранить строгое выражение лица, когда я появился на публике.

– Где они? – чуть слышно спросил я, обращаясь в слепящую пустоту, и кто-то ответил:

– Слышите, едет лифт.

Через несколько секунд мои глаза достаточно привыкли к обстановке, чтобы я мог различить светловолосого мужчину в костюме без галстука, который пробирался ко мне сквозь толпу. Остин Пейли следовал за ним, из чего я сделал вывод, что он и есть тот подозреваемый, которого надо арестовать. Он выглядел напуганным, как будто толпа жаждала его смерти.

Репортеры набросились на него с вопросами. Я мог передохнуть, вспышки осветили похитителя детей и его адвоката. Остин Пейли остановился, коснулся руки своего клиента, разрешив ему ответить на пару вопросов. Мужчина опустил голову и пробормотал что-то нечленораздельное. У меня было время, чтобы его рассмотреть. Я впервые видел Криса Девиса, который выбрал меня, чтобы я его арестовал. Судя по бумагам, ему было около сорока, но выглядел он гораздо моложе. Я начал понимать, почему его тянуло к детям. Он сам казался подростком. Расстегнутый воротник создавал впечатление, что одежда на нем висит. Он не поднимал глаз.

Похоже, это было самое страшное событие в его жизни. Я задался вопросом, почему он на это пошел. Должно быть, решил, что полиция в конце концов выйдет на него. Но что ему стоило просто исчезнуть, переехать в другой город и не подвергать себя аресту, тюрьме и боли? Возможно, его охватило чувство вины или сыграло свою роль религиозное воспитание, может быть, что-то изменилось в его жизни, и он проникся отвращением к самому себе.

Похоже, силы оставили его. Он выглядел испуганным. Он прислушивался к звуку закрывающихся дверей лифта, затравленно поглядывал на лестницу.

"Крепко схвати его за руку", – вспомнил я наставления Глоуэра.

Остин Пейли перехватил инициативу и принялся отвечать на вопросы газетчиков.

– Да, это я обо всем договорился, – сказал он. – Мистер Девис обратился ко мне с тем, что хочет сдаться, но боится. Стычки с полицией Сан-Антонио в юности породили в нем страх перед тем, как его могли встретить служители правосудия. Я его уверил, что можно положиться на окружного прокурора Марка Блэквелла – у него репутация честного человека, – и мистер Девис предложил такой выход. Все согласились, поэтому мы здесь.

Остин посмотрел на меня, казалось, не будь фотокамер, он бы мне подмигнул. Остин уверенно вел свою роль, но порой сквозь торжественность и воодушевление неожиданно проскальзывал взгляд, который говорил: "Только мы с тобой знаем, каков я на самом деле". Я улыбнулся ему, но Остин никак не отреагировал.

Он был лет на пять моложе меня, но, как и его клиент, не тянул на свой возраст. Он мог сойти за старшего брата Девиса, более удачливого, уверенного в себе, которому не впервой выручать родственника, из беды.

Они подошли ко мне, и я взял подозреваемого за руки.

– Мистер Девис, вы арестованы, – сказал я, решив не добавлять "именем закона". Я помедлил, чтобы нас успели сфотографировать, попутно объясняя свои дальнейшие действия. Девис понимающе кивал головой. Я старался выглядеть суровым.

Наконец я передал Девиса помощникам шерифа, которые без бутафории принялись за свое дело и увели его подальше от публики. Крис Девис в своей светлой одежде выделялся среди мужчин в темных костюмах.

Я остался, чтобы ответить еще на несколько вопросов, уверенный, что мне представится возможность произнести яркую речь. Когда прозвучал подходящий вопрос, я заявил:

– Никакой связи между мистером Девисом и мной нет. Единственное, о чем мы договаривались, что он сдастся мне, а не полиции. Теперь дело примет обычный оборот. Вне зависимости от того, стану ли я выдвигать обвинение, пристрастий не будет. Как и во всех делах. Я польщен верой в мою честность, о которой упоминали мистер Девис и его адвокат, но надеюсь, у них нет сомнений в том, что моя обязанность – предъявлять обвинение таким, как заслуживает этот подозреваемый. Отвратительные преступления ввергли город в панику, которую можно понять. Мой долг – пресечь подобное. Я не буду делать скидок мистеру Девису.

Я добился ожидаемого эффекта и, проигнорировав другие вопросы, направился в свой кабинет. Остин Пейли последовал за мной. Мы обменялись рукопожатием и поспешили в мой офис. Напряжение оставило нас, и мы расхохотались.

– Черт возьми, Марк, ты же был готов пойти на сделку, разве нет? Два года условного заключения без конфискации? – предложил он.

– Извини, Остин, – подыграл я ему, – я соврал, чтобы заманить тебя сюда. Ты ведь не против?

Мы не затрагивали сути дела, не обсуждали детали. Просто поболтали за коктейлем о том о сем, посетовали, что давно не виделись, порасспросили друг друга о делах, поговорили об общем друге Элиоте. Спустя какое-то время Остин насупился, как будто испытывал неудобство от необходимости вернуться к причине своего сегодняшнего пребывания здесь, и сказал:

– Ну, пойду разыщу своего клиента. Где твой парни держат его?

– В камере пыток, выбивают признание.

– Несомненно, это очистит его душу, – ответил Остин, снова пожал мне руку, таинственно подмигнув. – Скоро поговорим.

После долгого ожидания сама процедура оказалась быстротечной. Часы напоминали о времени ленча, а я так и не приступил к текущим делам. Мне предстояло поработать перед избирательной кампанией, чтобы восполнить упущенное, я провел за рабочим столом остаток дня до шестичасовых новостей. Я включил телевизор и пережил все заново. Я выглядел очень внушительно на экране. Не было и намека на неловкость ситуации. "Это мне на руку", подумал я. По всему городу воры, должно быть лицезрея мое суровое лицо, побросали отмычки и раскаялись в своем поведении. Сентиментальные обыватели, несомненно, с облегчением вздохнули: "Слава Богу, есть человек, который нас защитит".

В сутолоке задержания я не задумывался о подлости, учиненной Крисом Девисом, об испытаниях, выпавших на долю малышей Билли, Луизы и Кевина, пока некоторое время спустя не увидел себя на экране. Я с трудом убедил себя, что испуганный Девис и был тем самым злодеем, который будоражил воображение людей. Он сам походил на жертву.

Глава 3

По понедельникам здание оживает. Я чувствую это даже у себя в кабинете. Это трудный день для обеих ветвей судопроизводства: прокуроры составляют обвинения, спорят с адвокатами, те в свою очередь носятся по залам суда, стараясь поспеть повсюду, не уверенные, что объявятся позже.

Мое утро более упорядоченное. Время расписано по минутам. Я встречаюсь с членами окружной комиссии и выпрашиваю деньги. Обсуждаю с подчиненными текущие дела. Общественные деятели просят меня приложить все усилия или, наоборот, сбавить обороты. Я редко имею дело с удовлетворенными людьми.

Я обрадовался незапланированному визиту Остина Пейли. Он был из тех людей, которые могут забежать в кабинет окружного прокурора без предварительной договоренности, а просто по прихоти. Из-за него мне пришлось отложить важную встречу.

Он выглядел чужаком в этих стенах. Остин редко появлялся в криминальном суде, хотя раньше он был здесь частым гостем. Но за последние восемь или десять лет он отошел от конкретных дел и поднялся по корпоративной лестнице на ту ступень, где юристы имеют с залом суда столь же мало общего, как и любой законопослушный гражданин. Но Остин не исчез из виду. Он общался с судьями, иногда сам помогал важному клиенту выпутаться из сетей обвинения.

– Как ты вляпался в это дело, Остин? – спросил я вместо дружеского приветствия.

Он закатил глаза.

– Дружба, – лениво ответил он. – Крис думал… Ну можешь себе представить. Ему казалось, что его преследуют. Он захотел покончить с этой историей.

– Понимаю, – мягко сказал я, сделав вид, что я не понял его намек обсудить сложившуюся ситуацию.

– Одна из причин, по которой я решил арестовать его публично, продолжал Остин с позиции человека, который самолично все это организовал, состоит в том, чтобы показать людям, насколько он безвреден. Ты же видел, Марк, он был как одурманенный. Он действительно мальчик. – Он состроил кислую мину. – В этом его проблема. Он чувствует себя с детьми на равных.

Я потянул на себя ящик стола, чтобы напомнить ему, где он находится.

– У меня здесь письма, Остин. – Я бросил на стол одно из них. – Их авторы убеждены, что люди спят спокойнее, когда похититель детей находится за решеткой. Они взывают ко мне с просьбой запрятать его подальше сроком на тысячелетие.

Я утрировал ситуацию, но такому ушлому дипломату, как Остин, не требовалось разъяснений. Он мельком взглянул на письма и скривился.

– Что ж, тебе и дальше предстоит получать такие отзывы. Но ты не смеешь следовать им. Имей в виду, тебе не удастся добиться большого срока.

– За сексуальное насилие над детьми с отягчающими обстоятельствами? Не добьюсь?

Остин лениво обвел взглядом мой кабинет. Несколько минут он изучал меня. Затем улыбнулся, будто я пошутил.

– Самое большее – ты сможешь предъявить обвинение в непристойном поведении. Тебе не доказать насилия. Наверняка ты уже успел поговорить с детьми.

– Да, я читал их показания.

– Обвиняемый сознался?

Я читал его заявление. Признание Девиса было составлено грамотно, четко сформулировано и уличало в преступлении.

– Да. Эти показания восстановят против него присяжных.

– А, присяжных, – небрежно бросил Остин, и мы оба рассмеялись.

– Ему требуется лечение, – продолжал Остин. – Десять лет условно будет гораздо более эффективным средством устрашения, чем любое тюремное заключение. Это его обезвредит.

Я покачал головой.

– Я не могу этого сделать, Остин. Никакого условного освобождения.

Он понял. И у него хватило ума не заставлять меня раскрывать свои резоны. Остин помахал рукой, как будто мы уже обсудили интересовавшую его тему. К тому же мы говорили всего лишь о преступнике.

– Хорошо, если нельзя иначе, то сколько лет?

– Тридцать, – ответил я.

– Говорю тебе, Марк, ты не можешь требовать так много. Даже при отягчающих обстоятельствах. Девочка слишком, мала, чтобы выступать свидетелем в суде, а мальчишки, если что и вспомнят, то их показания лишь подтвердят непристойное поведение. Непристойное обращение с детьми тянет самое большее на двадцать лет, если сравнивать с максимальным сроком за сексуальное насилие над ребенком.

Я пожал плечами.

– Посмотрим, что скажет глава присяжных, – ответил я и почувствовал превосходство.

Голос Остина выдавал легкое раздражение.

– Ты же не заставишь меня прибегнуть к этому? Знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз выступал защитником в уголовном деле? Ну же, Марк, я положился на тебя. Я обещал ему, что ты поступишь честно. Послушай, – продолжил он доверительным тоном, – это просто. Ты можешь выйти из этой истории с честью. Кто-нибудь передаст копию показаний обвиняемого в газеты. Люди поймут, что это было всего лишь невинным пристрастием, дети вернулись в целости и сохранности, и они слишком малы, чтобы долго помнить о происшедшем. А ты, ты был бы рад навсегда упрятать в тюрьму этого человека, но проклятая законодательная система связала тебе руки, за это преступление можно дать максимум двадцать лет. А если принять во внимание незначительность правонарушения – это не то слово, но мы подберем точное – и тот факт, что преступник раскаивается и сам отдался в руки правосудия, то приговор, скажем, будет не более восьми лет…

Остин подался вперед, воодушевленно меня убеждая. Я подумал, что сейчас вижу его таким, каким он бывает на частных вечеринках, в кабинетах высокопоставленных чиновников. Он забыл о своем клиенте, я был уверен в этом. Его больше всего притягивала сама стратегия. Мы становились сообщниками.

Я вновь задумался над тем, каким образом Остин был вовлечен в это дело. Он отговорился дружбой. Неужели Крис Девис был как-то связан с политикой? Я никогда о нем не слышал, но это ничего не значило. Я не знал многих влиятельных бизнесменов в Сан-Антонио. Тем более я не мог уследить за их родственниками, друзьями, и любовниками, и друзьями любовников.

Девис даже мог быть родственником Остина. Я вспомнил об их сходстве. Но было неловко задавать наводящие вопросы.

– Давай остановимся на двадцати, – прервал я его рассуждения. – Ты же знаешь, ему не придется отсиживать полный срок. Благодаря переполненности тюрем и вмешательству гуманных судей отсидка в тюрьмах Техаса чисто символическая. Двадцать лет могут обернуться двумя годами.

– Какая разница, – вздохнул Остин. – Как продвигается избирательная кампания? – поинтересовался он, переключаясь на другую тему.

Мы минут десять говорили о политике. Остин был слишком осторожен, чтобы предложить мне помощь, он всего лишь назвал людей, с которыми мне следует встретиться.

– Так нам не удастся быстро договориться? – бросил он, уходя. – Мне бы не хотелось быть в центре внимания. Тебе это привычнее.

– Я ценю это, – сказал я, вспомнив его яркую речь во время ареста.

Остин отклонил мою признательность. Это одолжение было слишком ничтожно для него. Мы попрощались у двери, и Остин заспешил по коридору, перекидываясь парой слов со знакомыми и заглядывая к друзьям в кабинеты. "Совсем как Элиот, – подумал я. – Вернее, как тень Элиота". Остин Пейли был почти не известен широкой публике, но имел большее влияние, чем многие общественные лидеры. Я был польщен его любезностью.

На политическом благотворительном вечере в конце недели я понял, что невидимые пальцы Остина проникли в мой карман и оставили, там нечто более ценное, чем деньги.

– Мне звонили из общества пожарников, – сообщил мне помощник по избирательной кампании, когда мы с ним уединились в укромном уголке. – Они хотят, чтобы ты произнес речь на следующем собрании. Думаю, мы получим их поддержку.

– Хорошо, Тим. Не знаю, почему пожарников заботит, кто будет окружным прокурором, но мне не помешают сторонники.

Мы с Тимом Шойлессом, моим помощником по избирательной кампании, не были друзьями. Годом раньше мы почти не знали друг друга. Его рекомендовали более опытные помощники. У Тима была маленькая рекламная компания, и он так умело повел дело, что у него оставалось много свободного времени, чтобы отдаться политике. Тут он был докой, чего не скажешь о юридических тонкостях моей работы, и это он постоянно подчеркивал в разговоре.

– Претенденту на кресло окружного прокурора не требуется особых способностей, – сказал он, качая головой. Тиму надо было самому баллотироваться. Он прекрасно смотрелся на фотографии: широкоплечий, крупные черты лица, белозубая улыбка. – Компетентность в уголовном праве, продолжал он. – Вот и все. А кто, стремясь стать прокурором, объявляет, что слаб в юриспруденции?

– А твердый характер? – произнес знакомый голос рядом.

Я поразился, увидев Линду Элениз на политическом мероприятии. Она не переносила политику и работу обвинителя.

Линда была в платье, обнажавшем плечи. Ее глаза сияли.

Она выглядела усталой, но казалось, забыла обо всем в предвкушении драки.

– У тебя есть компромат на Лео? – спросил ее Тим.

– Я имела в виду профессиональную пригодность, – ядовито ответила Линда. – Честность. Пример, которому должны следовать подчиненные. Вот чего добился Марк.

– А, – отозвался Тим. – Да, несомненно. Но безупречное знание закона вот что ценится избирателями. – Он снова повернулся ко мне. – В этом ты силен, но я не вижу, чтобы ты пользовался своим преимуществом. Мендоза может сколько угодно трезвонить о своей компетентности, тогда как ты можешь доказать это на деле. Тебе надо поскорее что-нибудь предпринять. Выдвинуть обвинение по крупному делу, с омерзительными подробностями. Выиграть, конечно, не дай Бог проиграть. Растянуть процесс, чтобы ты каждый день мелькал в газетах. У тебя наверняка есть на примете такое дельце.

Люди, узнав из телерепортажа, что полиция арестовала подозреваемого, желают видеть его в суде уже на следующий день. Они не осведомлены или отметают трудности судопроизводства – противоречивые заявления жертв, ложные или настоящие алиби, сами свидетели не без греха.

– Как ты считаешь, есть ли у меня шанс? – обратился я к Линде.

– Могу посодействовать, – усмехнулась она, казалось, Линда забыла о присутствии Тима. – Я подберу самого гадкого из моих клиентов и не стану защищать, а отдам тебе на растерзание.

– Отлично. А если дело обернется не в мою пользу…

– Я предложу ему роль кроткого ягненка, чтобы ты разорвал его на части, – закончила Линда.

Тим готов был поверить нашей импровизации, но он чувствовал, когда его дурачили.

– Хорошо, хорошо, – сказал он. Затем поднял палец. – Скажи мне, кто у тебя помощник в избирательной кампании? Так делай, что я говорю, хотя бы иногда, договорились? Слушайся меня, и мы сорвем куш.

– Я займусь этим, Тим, обещаю.

Он вскинул бровь в знак согласия, потрепал Линду по плечу и растворился в толпе.

– Рад тебя видеть, – сказал я Линде. – Безумно рад.

Линда иронически улыбнулась.

– Ты заслуживаешь, чтобы тебя переизбрали, ведь я тебя поддерживаю.

– Что ж, неплохая поддержка. – Но я был счастлив возможности быть с Линдой по любой причине. Мне хотелось быть рядом с ней всегда.

Я окинул взглядом зал. Линда, казалось, тоже кого-то высматривала.

– Повезло тебе, что не приходится заниматься всей этой чепухой ради сохранения должности, – сказал я.

– Я же не караю преступников, – ответила Линда, и я так громко рассмеялся, что некоторые обернулись в мою сторону.

Остин был прав насчет обвинения. Он подготовился основательнее меня. Я приступил к изучению детских показаний несколькими днями позже. Они могли бы успокоить родителей, но, с точки зрения обвинителя, представляли собой бедный материал. Самым красноречивым можно было бы посчитать такой пассаж: "Я почти уже заснул, когда почувствовал, что он трогает меня за ногу. У него было смешное лицо. Он засунул руку мне в трусики. Я лежал очень тихо. Потом я заснул".

Остин был прав, это доказывало факт непристойного поведения в отношении ребенка, но не сексуальное насилие. В показаниях не упоминались половые органы.

– А что насчет девочки? Не хватает ее показаний.

Адвокат покачала головой.

– От Луизы мало проку.

Адвокат работает на меня. У нас их трое в отделе сексуальных преступлений. Это консультанты, которые помогают готовить детей к судебной процедуре, берут у них показания, играют в кукол, полностью копирующих человека, и записывают это на видеопленку. Иногда они сопровождают ребенка в суд. Они должны быть беспристрастны, просто защищать ребенка, но юристы от защиты не забывают подчеркнуть, что эти адвокаты служат обвинению.

Кэрен Ривера, одна из них, была бледной, худощавой женщиной, которая ухитрялась курить даже в моем кабинете, несмотря на запрет. Она не располагала внешне к доверию, но дети, как ни странно, тянулись к ней. Я сам видел это. Ее лицо преображается, когда в комнату заходит ребенок. Она становится более женственной. С детьми она удивительно уверенна и решительна, безгранично терпелива с ними.

– Почему? – спросил я.

– Потому что ее показания загубят обвинение, – бросила мне Кэрен. – Ты задашь ей три раза один и тот же вопрос и получишь три различных ответа. Я знаю, я уже пробовала.

– А что говорит экспертиза? Есть за что зацепиться?

Она покачала головой.

– Он как будто знал, что попадется. Ничего. Никаких следов, никаких повреждений. Она мало помнит, а я не хочу давить на нее. Может, даже лучше, что она все забыла.

– Как она? – спросил я.

Адвокат бросила наполовину выкуренную сигарету в мою металлическую пепельницу с расстояния в пять футов.

– Луиза хорошо себя чувствует, – ответила она, но, судя по тону, дела обстояли иначе. – Если бы ее прекратили теребить, она могла бы забыть. Возможно, этот ужас догонит ее лет через десять или двадцать, когда она выйдет замуж и заимеет детей, но на данный момент она в порядке. Она не понимает, что случилось. Все для нее внове, она не знает, что это было ужасно. Если бы мне удалось оградить ее от опеки родителей, она была бы в безопасности.

– Что ты имеешь в виду?

Она сурово посмотрела на меня, как будто я тоже угрожал ее подопечной.

– Эти дети уязвимы с трех сторон. Во-первых, похититель. Затем родители. Это самое важное. Ребенок может забыть о случившемся, но ему не избавиться от реакции мамы и папы, когда те узнали правду.

– Например?

– Например, ему не поверили. Это самое худшее. После случившегося ребенок начинает нервничать, пугается, подозревает что-то дурное, поэтому кидается к людям, на которых может положиться. И тут многие родители, уверяю тебя, не хотят верить в это, считают, что ребенок фантазирует, они говорят ему, что он лжет, и ребенок остается один на один со своим горем, раз папа и мама не взяли его под защиту, не обняли, не сказали, что такого больше не случится. И ребенок думает, что такое может повториться.

– А третья сторона? – спросил я.

– Мы. Система. Если родители все-таки поверили хотя бы наполовину, то они обращаются в полицию. Ребенок, увидев полицейских в доме, решает, что совершил нечто ужасное. Девочка, скажем, может подумать, что ее пришли арестовывать. Затем ее ведут к врачу, который раздевает ее и лезет внутрь с лампочкой, и, черт побери, это самое худшее, хуже того, что произошло с хорошим дядей на лугу или в номере гостиницы. Затем она попадает в руки обвинения, и слащавая сука вроде меня набивается ей в друзья, хотя использует ее только до тех пор, пока она нам нужна, и не днем больше. Иногда я думаю, что мы – хуже всего. Ты и я, вся судебная система.

Глубоко затянувшись, она закурила.

– Тебе нужен отпуск, Кэрен? – спокойно спросил я, стараясь не обидеть ее.

Она засмеялась.

– Мне нужна волшебная палочка. Я хочу изменить мир.

Я понял, что трудно в этом деле выдвинуть обвинение. Остин тоже знал это. К счастью, его клиент собирался признать себя виновным.

– Мне надо встретиться со всеми родителями, – сказал я. – Не хотелось бы, чтобы они подумали, будто дело замнут. Им надо все объяснить. А то газетчики уже расстарались.

Кэрен округлила глаза.

– Будь вежлив с ними, – предупредила она. – Дети в нормальном состоянии, по крайней мере пока. А вот родители не находят себе места.

Я встретился с каждой парой отдельно и раскрыл наши карты. Не было заметно, чтобы родители особо переживали. Я убеждал их, что следует избежать такой травмы, как суд. Родители Кевина опередили меня.

– Да, – заявил мистер Поллард, кивая головой. – Мы понимаем. Не беспокойтесь на наш счет.

Это был отец Кевина, грузный мужчина с большими черными усами и натруженными руками. Шестилетний Кевин тихонько сидел рядом с ним, мать – по другую сторону. Иногда, будто вспомнив о его присутствии, она брала сына за руку. Все остальное время она мяла в руках платок.

Что-то меня насторожило в мистере Полларде, хотя его быстрое согласие на обвинение без суда облегчило нам жизнь. Я принялся рассматривать Кевина, худенького мальчугана со светлыми глазами, столь необычными для его темной масти. Надо думать, Кевину поднадоело пристальное внимание взрослых, скрытое за притворной улыбкой. Он уставился в пол, чтобы не встречаться со мной взглядом.

– Кевин. – Он не поднял глаз. – Ты понимаешь, о чем идет речь? Этот человек отправится в тюрьму, далеко от тебя, и тебе не придется больше никому рассказывать, что случилось. Тебе это подходит?

– Он все понимает, – вмешался его отец, – мы разговаривали с ним об этом. Он будет рад все забыть. Не беспокойтесь о Кевине, – твердо добавил он.

Это меня и беспокоило. Желание мистера Полларда не тревожить нас. Мне и раньше случалось встречаться с подобной реакцией пострадавших, но чаще они взывали к справедливости, требовали больше того, что было в моих силах. В мою голову закралось подозрение, что мистер Поллард решился на самосуд. В его силах было выпустить дух из Криса Дениса за несколько минут.

– Ты согласен? – повторил я, обращаясь к Кевину, моя настойчивость больше предназначалась ему, чем его отцу. Глядя неотрывно на мальчика, я хранил молчание, пока Кевин не взглянул на меня. Его глаза были полны слез.

Он старался, чтобы его голос не дрожал, поэтому говорил полушепотом:

– Да. – Его глаза остановились на мне. Его что-то тревожило. Мне следовало пообщаться с ним наедине. Он выглядел так, словно все еще находился в руках похитителей и его окружали враждебные ему люди.

– Да, – повторил он более внятно. – Я этого хочу. Не давать показаний в суде. Если он будет далеко от меня.

– Можешь быть уверен, – подтвердил я. Кевин снова опустил глаза. Кэрен, почему бы вам с Кевином не пойти поиграть, может, он хочет попить?

Кэрен, похоже, была рада увести малыша, и Кевин пошел с ней без колебаний. Кэрен повернулась у двери, окинула обоих родителей суровым взглядом и посмотрела на меня. Я кивнул, и она ушла с Кевином.

Мистер и миссис Поллард смотрели на меня. Никто из них не сделал попытки занять освободившееся между ними место.

– Нам повезло, – сказал я, – что похищение не сопровождалось насилием и не было длительным.

Не стоило так говорить. Я вовсе не имел в виду, что происшествие не стоит внимания, но Кевин не настолько пострадал, как можно было предположить в такой ситуации.

– Это жестоко, но могло быть куда хуже. Думаю, Кевин сможет забыть случившееся. Если это будет его мучить, вам стоит связаться с нами, и мы предоставим вам консультанта. У нас есть хорошие специалисты. К сожалению, состав преступления не предполагает серьезного приговора для этого человека. Самое большее – двадцать лет я могу потребовать, приложив все усилия и использовав показания Кевина в суде.

Стив Поллард кивал в такт моим словам. Я вдруг почувствовал раздражение от его поддержки.

– В случае, если преступник признает себя виновным сам, мы добьемся почти такого же результата, – продолжал я монотонно. – Лет пятнадцать ему обеспечено. Я понимаю, что вас это вряд ли удовлетворит, но…

– Нет, вполне, – вставил Поллард. – Мы не будем протестовать.

– Это ваше право. – Я ощутил облегчение. – За вами последнее слово. Миссис Поллард?

– Что? – Она выглядела застигнутой врасплох, как будто забыла, о чем речь. Она постаралась взять себя в руки. Странно, но супруги даже не обменялись взглядами. Поллард вдруг напрягся, рельефно проступили мышцы на шее, как будто он стиснул челюсти. Его жена сидела недвижно, словно муж удерживал ее за руку.

– Вы поняли все, что я сказал?

– Да, – поспешно проговорила она. – Да, так будет лучше. Для Кевина. Мы не хотим, чтобы он… участвовал в этом.

Я добился от них желаемого, но общего языка мы с ними не нашли; мне хотелось, чтобы они поскорее покинули мой кабинет, но внутренне я противился этому. Оставалось надеяться, что Кэрен достигнет взаимопонимания с Кевином.

– Ты считаешь, что паренек справится? – спросил я ее несколькими минутами позже, когда чета Поллард наконец покинула нас.

– Кевин? – переспросила она и пожала плечами. – Что хорошего его может ждать?

Интересно было наблюдать за Кэрен, когда она сидела с нами в комнате. Она была спокойна и вежлива в присутствии ребенка, но ее лицо, видневшееся из-за спины Кевина и его родителей, явственно выражало несогласие – ее мятежной душе мир казался несправедливым.

– Надеюсь, тебя не ввела в заблуждение семейная идиллия? – сказала она, когда мы остались одни. – Это их первая встреча за год. Родители разведены.

А, вот оно что. Теперь все ясно. Я почувствовал облегчение.

– Поразительно, – произнес я. – Они показались мне благополучной семьей.

– Этому мальчику понадобится помощь, – ответила Кэрен. – Они даже не удосужились развестись юридически, поэтому отец не обязан выплачивать алименты или регулярно общаться с ребенком. Он заходит, когда ему вздумается, а с тех пор, как Кевин провел ночь с чужим мужчиной, отец не часто там появляется. Ты видел его – он убежден в том, что ребенок будет ему обузой, а не поддержкой. Теперь он исполняет свой долг, но, как только все кончится, он оттолкнет Кевина, как придорожный камень. И Кевин знает это. Он умнее своих родителей и понимает, что его отец не хочет иметь с ним ничего общего. Ты еще увидишь Кевина в этих стенах. Лет через девять-десять. Посмотришь. Надеюсь, его обвинят только в убийстве папаши, и буду свидетельствовать в его пользу.

Я кивнул. Разговор с четой Поллард был самым тяжелым и самым легким одновременно. У меня были письменные соглашения со всеми родителями. Всем нам, включая защиту, было на руку, чтобы дело прошло без шума.

– Давай покончим с этим, – внезапно сказал я, – соберем все показания и поторопимся с обвинением. – Помолчав, я добавил: – Чего ты от меня хочешь? В моей воле обвинить того, кто уже что-то совершил. Все остальные должны сами решать свои проблемы. Я ответственен за происходящее в мире не более тебя, Кэрен. – Я выпалил тираду жестче, чем хотел.

Когда все устремлены к одному, препятствия устраняются быстро. Я передал дело судье Хернандесу на той же неделе, и час спустя получил три обвинительных акта. Мы с Остином заглянули к нему, чтобы оговорить ход разбирательства, и судья с удовольствием пошел нам навстречу. Мы назначили суд за неделю до Дня независимости.

Единственной неожиданностью стал звонок от миссис Поллард. Она говорила взахлеб, как будто боялась, что отнимает у меня время или что кто-то войдет и вырвет трубку у нее из рук.

– Я знаю, что нам не надо приходить в суд и что это будет закрытое заседание, но мне хотелось узнать, можно ли нам все-таки присутствовать. Кевину и мне. Просто посмотреть. Мне кажется, Кевину поможет, если он увидит этого типа в наручниках. Он все еще… Иногда мне приходится спать с ним вместе. Он…

Это меня не касалось.

– Конечно, – сказал я. – Можете прийти. Но вы действительно думаете…

– Кевин не будет находиться от него близко, не так ли? Я никогда не была в суде. – Она сказала это извиняющимся током, как будто призналась, что не закончила школу.

– Нет, мадам. Вы с Кевином будете сидеть среди публики, за перегородкой, а обвиняемого введут через боковую дверь. Это не слишком близко.

– Хорошо. Тогда мы придем.

Мне хотелось спросить, будет ли с ними отец Кевина, но мой тон выдал бы, что я знаю о несогласии в их семье. Пусть думают, что смогли всех одурачить.

В день судебного заседания мы собрались по двое, будто на подпольное собрание. Судья Хернандес любезно предоставил нам будний день, свободный от других мероприятий. Жарким летним днем здание было почти безлюдно. Мои шаги отдавались эхом на лестнице.

Перед залом судебных заседаний на третьем этаже собралось несколько репортеров. Мы не держали процесс в секрете, наоборот, освещение события входило в наши планы. Это было частью предвыборной кампании, и мне пришлось ответить на пару вопросов: "Да, Джим, я могу уделить минуту, чтобы заверить твоих зрителей, что я собираюсь судить справедливо и служить людям…" лучше не придумаешь для криминальных новостей. Зрителей не было. Процесс не представлял интереса для любопытствующих. Не было и намека на борьбу, которая обычно разворачивалась в суде. Я надеялся, что все пройдет гладко.

На полпути я заметил слева темноволосую макушку, которая едва доставала до спинки кресла. Рядом, развернувшись в мою сторону, сидела миссис Поллард. На ее лице ничего не отражалось. Кэрен сидела рядом, на всякий случай. Мужа не было.

Я мрачно кивнул им, проходя мимо, подумав, что не стоит афишировать их присутствие. Когда я миновал их, другой человек привлек мое внимание. Я прибавил шагу, когда он повернулся в мою сторону.

– Элиот! – Я пожал ему руку. – Не знал, что ты придешь.

– Просто искал тебя, – тихо ответил он.

Мы немного поговорили, и я вспомнил, что мы находимся в уголовном суде, где Элиот столько раз выступал на стороне обвинения. Интересно, как Элиот воспринимал происходящее со стороны?

Появилась Бекки Ширтхарт. Как главный судебный прокурор, именно она должна была предъявить обвинение. Она выглядела довольно уверенно. Это дело напрямую ее не касалось, просто формальность, ей не о чем было беспокоиться. Но я вспомнил то время, когда она только пришла в прокуратуру, а я еще был юристом от защиты, и потом, когда я стал ее начальником, а у нее уже была репутация непреклонного обвинителя, который продумывает каждую деталь. Она стала профессионалом и свободно чувствовала себя в зале суда. Бекки была одета по-летнему, в длинном легком платье вместо делового костюма. Ее каштановые волосы, падавшие на плечи, не много выгорели на солнце. Впервые я заметил, что глаза у нее карие, с легким неуловимым оттенком, который менялся в зависимости от того, откуда падал свет.

Я представил ее Элиоту. Бекки была не промах, этим она выгодно отличалась от моих молодых помощников и хорошо знала историю. Она моментально догадалась, кто перед ней, и не стала делать вид, будто Элиот частное лицо, случайно оказавшееся в зале суда. Элиот, который был одного роста с Бекки, рядом с ней казался старше своих лет, несмотря на стройную фигуру и великолепный загар. Он посмешил нас рассказом о некоем судье, с которым ему пришлось столкнуться в должности окружного прокурора.

Я смотрел через плечо Бекки на публику. Кевин изменился в лице, видимо, что-то произошло. Он вдруг сжался в кресле. Кэрен склонилась к нему.

По проходу шел Остин Пейли, вертя головой в разные стороны, довольный тем, что обнаружил в зале мало народу. Этот процесс не принесет ему лавров, поэтому не было резона, чтобы многие знали о его участии. Он замедлил шаг, поравнявшись с двумя женщинами и Кевином, бросил на них неодобрительный взгляд и поспешил в нашу сторону. Он сделал вид, что не замечает Элиота и меня. И тут Крис Девис вошел в зал через боковую дверь и занял место подсудимого.

Он был одет в тюремную робу белого цвета, руки скованы наручниками. Они, похоже, тянули его руки вниз, обнажая внутреннюю незагорелую сторону, дряблые мышцы.

Он даже не побрился перед судом. Теперь он выглядел на пятнадцать лет старше, чем в прошлый раз. Глаза покраснели, нос утончился, так что казалось, он с трудом пропускает воздух, а волосы были гладкими и редкими. В тюремных штанах его тонкие ноги выглядели ужасающе костлявыми.

Я снова посмотрел на Кевина. Никогда не видел, чтобы кто-то так пугался при виде заключенного, но Кевин явно боялся. Кэрен и мать обняли его, но мальчик казался потерянным в незнакомом месте. Он поднял к лицу левую руку, так что видны были только глаза.

– Ты должен был меня предупредить, что будут зрители, – бросил Остин резко.

– Мать решила, что для мальчика так будет лучше, – спокойно ответил я.

– Будем надеяться, что так будет лучше для всех нас, – сказал Остин. Привет, Элиот.

– Остин, как странно видеть тебя здесь.

– И тебя, – отпарировал Остин. – Просто хочу убедиться, что мой клиент доволен.

Он подошел к обвиняемому, чтобы обговорить детали, Элиот занял свое место, а мы с Бекки снова принялись за обсуждение выдвигаемого обвинения. Судья Хернандес заставил нас всех ждать. Я смотрел то на Криса Девиса, то на Кевина. Обвиняемый ни разу не взглянул на мальчика. Он не сделал ничего пугающего, но Кевин так и не мог успокоиться. Он уставился на скамью подсудимых, где сидел Девис со своим адвокатом. Вид обвиняемого, наверное, поверг его в смятение. Девис и сам выглядел уничтоженным и беспомощным. Невозможно было представить, чтобы Кевин приблизился к этому мужчине.

Наконец вошел судья Хернандес, мужчина средних лет и более чем средних размеров, и все мы в разных концах зала поднялись со своих мест, чтобы поприветствовать его.

– Штат Техас против Кристофера Девиса, – объявил судья.

– Обвинение готово, – сказал я.

Бекки встала и подошла к судье, чтобы представить стороны.

– Обвиняемый тоже готов, ваша честь, – сказал Остин официальным тоном, как того требовали обстоятельства. Он подвел своего подзащитного к судье и поставил между собой и Бекки.

– Готово ли соглашение? – спросил судья Хернандес.

После того как Бекки прочла все пункты и Остин подтвердил, что согласен, я отошел в сторону, чтобы лучше видеть обвиняемого. Это позволяло мне время от времени поглядывать на Кевина. Началось чтение обвинения ритуал, который я подготавливал или проводил тысячи раз, пока это не потеряло не только смысл, но и реальность. Но испуганное лицо Кевина Полларда оживляло судебное разбирательство. Оно должно было закончиться через десять минут. Кевину, видимо, было этого недостаточно.

Обвиняемому тоже требовалось больше времени. Я заметил, как Крис Девис жмется в стороне, отстраняясь от Остина. Остину пришлось взять его за руку. Девис ожидал приговора. Он, наверное, вплоть до этого момента втайне надеялся выйти на свободу, даже после своего согласия на пятнадцать лет заключения. Я видел многих обвиняемых, слышал их выступления. Многие из них верят до последнего, что, когда придет время, они смогут что-то сказать или на их лицах появится такое выражение, что отвратит гнев правосудия и вызовет у судьи сострадание.

Признание своей вины наряду с тем, что давало единственную возможность подсудимому заработать более легкий приговор, также отбирало право оправдаться. Это означало, что присяжные услышат только детали обвинения, но не смягчающие обстоятельства. Обвиняемый теряет шанс разбудить к себе симпатию, заставить людей убедиться, что все произошло случайно, что он стал жертвой обстоятельств, как и все остальные. Иногда я замечал, как они меняются в лице от желания высказаться.

Теперь у Криса Девиса было такое лицо. Я даже подумал, что охраннику придется удерживать его. Возможно, что именно нервозность Девиса так пугала Кевина. Девис действительно выглядел как человек, собирающийся сбежать. Я направился к местам для публики, чтобы находиться рядом с Кевином. Я наклонился и положил руку ему на плечо, только на минуту, а затем выпрямился, стараясь по возможности выглядеть полным решимости защищать мальчика. Черт бы побрал его отца.

Все должно было закончиться через несколько минут, трудно помешать процедуре добровольного признания. Однако Крис Девис нашел способ сделать это.

– Вы понимаете, – говорил ему судья, – что, соглашаясь признать себя виновным, вы отказываетесь от права быть судимым присяжными?

Девис что-то пробормотал, должно быть соглашаясь.

– Очень хорошо, – сказал судья Хернандес. – Вы признаете себя виновным?

Я не слышал, что тот ответил. Но воцарилась тишина. Остин посмотрел на клиента. Бекки обернулась в мою сторону.

– Что? – переспросил судья.

– Нет, – ответил Крис Девис отчетливо, явно повторяя. Он замотал головой. Затем сказал "нет" негромко, но твердо.

Судья Хернандес выглядел недовольным, как будто подозревал, что его обвели вокруг пальца.

– Вы имеете в виду, не виновен? – спросил он низким, суровым голосом.

– Нет – вот все, что ответил Крис Девис. – Нет, нет, не виновен. – Он замотал головой и никак не мог остановиться.

– Минуту, пожалуйста, ваша честь.

Остин отвел подзащитного в сторону и начал что-то говорить с заметно возрастающей злостью. Девис продолжал мотать головой. Рука Остина поднялась, как будто он хотел ударить своего клиента. Крис Девис опустил голову, он не мог смотреть на Остина. Должна быть, он все еще повторял свое "нет, нет, нет", как заклинание.

– Трус, – прошептала стоящая рядом со мной Бекки. – Отправь его обратно в тюрьму, повтори процедуру через месяц, тогда он согласится с обвинением.

– Ну, черт, – произнес кто-то по другую сторону от меня. Мы с Бекки в удивлении обернулись и увидели Элиота Куинна, казалось, он присоединился к нашему разговору, но его взгляд был направлен в другую сторону зала, на непокорного обвиняемого.

Когда Элиот понял, что мы слышали, он повернулся к нам.

– Прости, Марк, – сказал он. – Это я втянул тебя. Я позабочусь об этом. Возможно, эта молодая леди права. – Он посмотрел на Бекки более чем холодным взглядом. – Дай ему время, он согласится с обвинением.

– Нет проблем, Элиот, это даст мне шанс провести обвинение в суде. Для выборов это будет даже лучше. – Ни Бекки, ни Элиот не поняли, что я шучу, потому что они не знали, что мой помощник советовал мне сделать именно это. Они восприняли это серьезно. Элиот, казалось, забеспокоился, начал было говорить, но затем решил попрощаться.

– Я разберусь, – сказал он на прощание.

– Интересно, буду ли я такой? – спросила Бекки, смотря ему вслед. Буду ли все еще хотеть выполнять обязанности прокурора после отставки?

– Не знаю. А сейчас насчет желания? Не хотела бы быть обвинителем этого парня?

Она повернулась, чтобы посмотреть на Криса Девиса. На мой взгляд, он не выглядел человеком, которого хотелось обвинять. Похоже, он был готов сам сдаться через день-два. Но во взгляде Бекки не было симпатии. Она будто видела преступление своими глазами.

Умение воссоздать страшную картину преступления, располагая фактами малозначительными, – качество, редкое не только для обвинителя. Дела мелькают перед глазами так быстро, что лишь успеваешь выхватить из текста обвинения основные события: оскорбление, оружие, боль, страх – итого тридцать лет заключения, но не расцениваешь их как нечто реальное. Но Бекки, похоже, принимала все близко к сердцу. Она смягчилась лишь, посмотрев на мальчика, прижавшегося к матери.

– Конечно, – сказала Бекки, – я возьмусь за это.

– Ты когда-нибудь раньше вела дело о сексуальном насилии над детьми?

– Я была помощником прокурора на двух или трех, – сказала Бекки.

– Тогда ты знаешь, что должна полностью завоевать доверие мальчика. Думаешь, у тебя получится?

Она ответила, но неубедительно:

– Дети меня любят.

Я слегка дотронулся до ее руки и пошел по проходу.

– Все в порядке? – спросил я, и Кэрен ответила:

– Да. – Но ее многозначительный взгляд говорил об обратном.

– Что происходит? – заволновалась миссис Поллард. Я больше смотрел на Кевина, чем на нее, поэтому вздрогнул, когда она подалась ко мне и схватила меня за руку.

– Подсудимый не хочет признать себя виновным, – сказал я так, будто это не было для меня неожиданностью.

– Они его не отпустят? – Она дернула меня за рукав, затем, заметив, что ведет себя бестактно, отпустила.

– Нет, нет, – убежденно сказал я, отвечая на ее вопрос, но обращался я к Кевину и смотрел на него. Он казался совсем маленьким, его била дрожь. "Господи, – подумал я, – что с ним сделал Крис Девис?"

– Он вредит сам себе, – продолжал я. – Сейчас он отправится обратно в камеру и, после того как пораскинет мозгами, возможно, попросит повторить процесс и признает себя виновным. А если нет, я буду представлять обвинение против него в суде и мы рассмотрим каждое дело в отдельности, так что приговоры будут накладываться один на другой и он сядет в тюрьму на гораздо больший срок.

– Кевин. – Возможно, это была ошибка. Я не детский психолог. Но мне хотелось приобщить его, не вести разговор помимо мальчика, словно он неживой. Я присел на корточки, чтобы мое лицо было на уровне его. – Как ты думаешь, ты сможешь сесть вон там и рассказать, что с тобой произошло? Не сегодня, – заверил я его, – но когда-нибудь, если нам понадобится, чтобы ты это сделал? Мы потренируемся с тобой, ты будешь знать, что говорить. Ты сможешь это сделать, Кевин?

Обращение к мальчику, как я и думал, заставило его сесть прямее, а не сжиматься от страха.

– Да, – прошептал он.

– Хорошо.

Его матери я сказал:

– До этого может не дойти, но мне надо знать. Кевин будет нашим лучшим свидетелем.

Когда я поднялся, то понял, что сегодняшняя процедура не состоялась. Остин Пейли развел руками и отошел от своего клиента. Судья уже ушел. Остин что-то сказал Бекки, затем посмотрел на меня и запнулся. Он словно не хотел приближаться ко мне. Но потом взял себя в руки, как будто надо было загладить вину перед тем, с кем он поступил нечестно, и пошел по проходу. Он бросил взгляд на маленькую группу рядом со мной. Подойдя ко мне, он взял меня за руку и повлек дальше к двери.

– Извини, Марк. Я понятия не имел, что втягиваю тебя в такое неудачное мероприятие.

"Вы с Элиотом слишком долго не работали в суде, – подумал я. – Отказ от признания – не слишком важное дело, это случается постоянно".

– Я организую судебное разбирательство, – сказал я.

Остин выглядел расстроенным, но не возражал.

– Может быть, это выход. Но мы постараемся что-нибудь сделать. Я тебе позвоню.

Он оглянулся, как будто все это причинило ему боль, и поспешно вышел. Помещение опустело. Охранник повел обвиняемого через боковую дверь по скрытому коридору к тюремной машине. Миссис Поллард и Кевин подошли ко мне. Я постарался снова успокоить ее, сказав, что буду держать в курсе дела, когда две маленькие ручонки ухватились за мои и притянули меня вниз. Кевин был одет в черные брюки, белую рубашку с коротким рукавом и зеленый галстук, что делало его еще более несчастным. Его одели для особого случая, но не сделали того, чего он хотел.

Мое лицо было лишь в нескольких дюймах от него. Впервые я был так близко, чтобы заметить какое-то движение в его лице. Он крепко держал меня за руку.

– Не пускайте его в мой дом, – попросил он.

– Он не приблизится к тебе, Кевин. Я обещаю.

Он еще с минуту удерживал мои руки и неотрывно смотрел на меня, пока моя искренность не убедила его.

Он ухватился за руку матери, и они медленно вышли из зала.

Передо мной выросла журналистка по имени Дженни Лорд. Она затараторила без предисловий:

– Если дело передадут в суд присяжных, вы сами будете обвинителем?

Я указал жестом на Бекки.

– Если позволит время, – официально ответил я.

– Ну же, Марк, ты можешь дать мне ответ поинтересней.

Я посмотрел на Дженни, вспомнив время, когда мы смеялись над судебной процедурой в коридорах Дворца правосудия.

– Нехорошо с твоей стороны скрывать от меня правду. Разве ты забыл о нашей дружбе? – сказала она, вооружаясь блокнотом и ручкой.

– Хорошо, – ответил я, принимая вызов, как мальчишка. – Так. С тех пор как я стал окружным прокурором, я лично вел дела с двумя приговорами к смертной казни, двумя пожизненными заключениями и другими обвинениями, потянувшими на сто лет в тюрьме. Я не боюсь представлять обвинение в суде. Но… – я посмотрел на Бекки, – у меня есть великолепные коллеги, специалисты в своем деле. Если этот обвиняемый настолько глуп, что будет настаивать на суде присяжных, ему будет противостоять грозная команда обвинителей, которая отправит его в тюрьму.

Она закончила писать и взглянула на меня вопросительно.

– И все?

– Хорошо, а как насчет этого? – Я понизил голос. – Мы уничтожим этого парня. Мы заставим его пожалеть, что он родился на свет.

– О, вот это отлично, – откликнулась Дженни, торопливо конспектируя.

Бекки смотрела на меня, стараясь сохранять беспристрастие. Ей это не очень хорошо удавалось. Я вспомнил, как упрекнул ее, что она без предупреждения посадила подзащитную рядом с собой во время суда. "Знаю", сказала тогда Бекки. Она понимала, что должна была согласовать свои действия, но не сделала этого. Бекки была самой послушной из всех моих подчиненных, но не в суде.

Я вышел вместе с ней.

– Я хочу разобраться в этом деле, – сказал я. – Не хочешь присоединиться ко мне?

– Означает ли это, что я и есть тот грозный обвинитель, которому предстоит уничтожить этого парня?

– Если хорошенько попросишь, – ответил я.

Глава 4

Сообщение о сорвавшемся судебном заседании было передано в вечерних новостях. Диктор напомнил зрителям о панике, предшествовавшей аресту обвиняемого, и подчеркнул, что история еще не закончилась. Они также повторили запись ареста Криса Девиса в коридоре Дворца правосудия. Всех нас показали в толпе: Остин, пожимающий мне руку, его подзащитный, виновато стоящий рядом с ним, я, неумолимый страж закона.

Я тогда еще не знал, что десятилетний мальчик, которого я до этого не видел, был в своей комнате, когда запись передавали в пятичасовых новостях. Мальчик бросил свое занятие и уставился в телевизор, затем просмотрел запись в шесть часов. На этот раз его родители тоже были в комнате, но не заметили, что новости привлекли его внимание. Они не имели об этом понятия, пока сын не вылез из кровати ночью, незаметно прошел через комнату во время десятичасовых новостей и тихо сказал: "Он меня тоже изнасиловал".

Родители ему не поверили. Они обвиняли друг друга, что слишком много позволяют сыну смотреть ужасы по телевизору. Но на следующий день мальчик рассказал об этом учителю. Тот, взволнованный известием, но поверив ребенку, отвел его к школьной медсестре. После раздумий, стоит ли дать ему аспирин и отослать домой, как это обычно делалось, женщина позвонила знакомому врачу. Тот назначил мальчику прием и связался с его родителями.

Заявление, которое сделал Томми, начало свой путь ко мне.

Тем временем, однако, факты против Криса Девиса стали вызывать у меня сомнение. Эта история, похоже, не подходила для обвинения, которое помогло бы мне выиграть выборы. Мы с Бекки начали готовить дело к суду, что требовало более глубокой проработки, не просто беседы с родителями потерпевших. Так как обвиняемый больше не желал добровольно признать себя виновным, нам надо было собрать улики, которые мы могли ему предъявить, и обвинение начало распадаться на глазах. Луиза, четырехлетняя девочка, как и предупреждала меня Кэрен, не могла нам помочь. Она сначала указала на Криса Девиса, выбрав его фотографию из шести похожих. Но в следующий раз она ткнула пальчиком в другого мужчину. Когда мы изменили тактику и положили перед ней только разные фотографии Девиса, она не смогла ничего точно сказать.

– Для нее все взрослые на одно лицо, – сказала Кэрен. – Она даже не смотрит на нас. Положи перед ней свою фотографию и посмотри, что будет. Теперь твое лицо покажется ей знакомым.

Я отказался от этого эксперимента.

Третий мальчик опознал Криса Девиса по фотографии, но его рассказ подтверждал, что действия обвиняемого подпадали под статью о непристойном поведении.

– Он успешно забывает о случившемся, – сказала на это Кэрен. Возможно, для него это даже лучше.

– Но не для меня, – проворчал я.

Я знал, что смогу положиться на Кевина Полларда. Я слышал, как он согласился опознать Девиса в суде. Но меня беспокоило, что он будет слишком напуган, чтобы давать показания. Мы с Бекки поехали к нему домой, надеясь, что там ему будет удобнее беседовать с нами. Было семь часов вечера, но его отца дома не было, он уже не притворялся. Я был рад, что не встретил его.

Я показал мальчику небольшую стопку из шести фотографий, чтобы облегчить опознание в суде.

– В суде, – сказал я ему, – ты скажешь, что я показывал тебе эти фотографии, а я спрошу, указал ли ты на одну из них. А теперь не торопись, Кевин. Покажи мне мужчину, который посадил тебя в машину, и отвез к себе домой, и трогал тебя так, что тебе было неприятно.

Фотографии были похожи, разные молодые мужчины со светлыми волосами. Я ожидал, что преступник бросится в глаза мальчику. Но он медленно просмотрел их, отодвигая пальцем. Его мать заглядывала через плечо. Каким-то образом фотографии делали для нее пережитое сыном более реальным. Кевин помедлил, когда дошел до снимка Девиса, но затем продолжил рассматривать другие фотографии. Бекки и я переглянулись.

– Его здесь нет, – наконец сказал Кевин.

– Ты не мог бы еще раз посмотреть? – попросил я, стараясь не выказать нетерпения.

Малыш согласился. Я наблюдал за ним. Он больше не выглядел испуганным. Он что, тоже успешно справлялся с пережитым? Казалось, все жертвы преступления намеревались оставить меня без помощи, прежде чем я мог провести в суде обвинение.

– Его здесь нет, – наконец сказал Кевин тоненьким голоском. – Я могу идти играть? – спросил он у матери.

– Но ты говорил мне… – начал было я, стараясь казаться спокойным. Помнишь, в суде ты сказал мне, что тот человек трогал тебя?

– Это был не он, – повторил Кевин. Его мать посмотрела на меня так же невинно, как и ее шестилетний сын.

Уже на улице, направляясь к машине, я сказал своей помощнице:

– Теперь придется переложить это дело на твои плечи, Бекки.

– О, спасибо.

– Ты знаешь порядок. Если факты складываются удачно, главный прокурор проводит обвинение сам. Если неожиданно возникают трудности, дело больше его не занимает, а переходит ко второму обвинителю. Если будет совсем плохо, можно передать третьему. И это уже шаг к закрытию дела за недостатком улик.

– Ну, – сказала она, когда мы сели в машину и я слишком быстро тронулся с места, стремясь побыстрее уехать. – Я и не подозревала, что удостоюсь принять дело из рук окружного прокурора. – Выпад в мой адрес. – Но я ждала этого момента.

– Я рад, что работаю с тобой, Бекки. Знаешь, я бы не всякому доверил представлять обвинение в деле Майка Стеннета.

Это был полицейский, которого обвиняли в убийстве. Бекки вела это дело с начальником специального отдела криминалистики.

– Тайлер думает, что это он отобрал тебя для ведения дела, но я бы не одобрил иного выбора. Я очень внимательно следил за твоей работой в суде.

– Правда? Я ни разу тебя не видела.

Бекки все еще смотрела прямо, но теперь она, казалось, нарочно удерживалась от того, чтобы взглянуть на меня. Едва уловимое напряжение угадывалось в повороте головы.

– Ты с головой ушла в дело, – ответил я. Время от времени я заходил в зал заседаний. И конечно, получал ежедневные отчеты от Тайлера.

– Вот как?

Мы некоторое время ехали молча. Напряжение спало. Я не строил из себя большого начальника и держался с людьми накоротке, но с Бекки так не получалось. Я заметил, что она наблюдает за мной, ожидая продолжения разговора.

Мои мысли вернулись к делу. Я не мог понять Кевина. Он ведь указал в суде на Девиса. Своей реакцией он выдал себя с головой. Почему он теперь все отрицает?

Бекки также думала о мальчике. Когда впереди замаячил Дворец правосудия и стоянка, где мы парковали машины, она кашлянула и сказала:

– Ты правда передаешь дело мне? Неужели все так безнадежно?

– В настоящий момент – да. Ты знаешь, как спасти обвинение?

Она повернулась, чтобы хорошо меня видеть.

– Нет, возможно, это глупая идея. Но раз уж мы все равно проиграем дело, то разреши мне попробовать что-нибудь неординарное?

– Посмотрим, – ответил я.

Если случались перерывы между работой и подготовкой к избирательной кампании, я старался не забывать о личной жизни. К счастью, ее у меня было не так много, и времени хватало.

Когда я пришел навестить Дину в пятницу днем, Луиза встретила меня и пригласила войти. Я прошел в столовую.

– Здравствуй, сокровище, – сказал я, обнимая дочь. Луиза улыбнулась мне.

– Как прошла неделя? – спросил я Луизу.

Вопрос получился формальным. Зазвонил телефон, Дина крикнула: "Я возьму трубку" – и выбежала из комнаты.

– Неплохо, – ответила Луиза. – А у тебя?

Я рассмеялся.

– Трудно сказать.

Она кивнула, как будто следила за моей карьерой.

– У вас все нормально? – спросил я. – Дом, похоже, в порядке. Ты прекрасно выглядишь. – Она вскинула брови. – Я не хотел, чтобы ты посчитала себя частью дома.

Она снова засмеялась.

– У меня теперь больше времени, Марк. Дина мне помогает. Я даже могу отлучиться на пару часов. Иногда удается подработать. Все прекрасно.

Наш разговор затянулся, так как Дина разговаривала по телефону.

– Иногда приходит Дэвид, чтобы посидеть с Диной или отвести ее куда-нибудь, пока я занята, – сказала она. – Ты давно разговаривал с Дэвидом?

– Недавно.

Она посмотрела на меня так, будто знала, что я лгу. Я почти две недели не общался с сыном и вдвое дольше не виделся с ним.

– Он, похоже, чем-то угнетен, – сказал Луиза.

– Боюсь, что так. Не понимаю, почему он еще не развелся.

Женитьба Дэвида всегда была для меня загадкой, и за последние три года это недоумение только возросло.

– Ну, понимаешь, – Луиза не хотела критиковать сына, – тебе бы стоило поговорить с ним, – продолжила она. – Я теряюсь в догадках. Может, он доверится тебе.

Я взглянул на нее. Она в ответ пожала плечами.

– Матери не обо всем расскажешь.

– Господи, Луиза, мы с ним давно не обсуждаем его сексуальные проблемы.

Она даже не улыбнулась.

– Ну, если будет возможность, я просто подумала…

– Конечно. Я постараюсь, не беспокойся.

Разговор о Дэвиде заставил нас с Луизой вспомнить нашу семейную жизнь и ее крах. Мы помолчали, а потом заговорили о пустяках, и тут вернулась Дина.

– Пошли! – энергично сказал я.

– Не забудь, – тихо произнесла Луиза, когда я стоял в дверях.

Дело Криса Девиса осложнялось двумя обстоятельствами. Это считалось техническими трудностями: он не признавал себя виновным, а я не мог доказать его вину. Вдруг меня осенило. Девис утверждал, что не делал этого. То же самое твердили жертвы. А если?.. Я надеялся, что разговор с обвиняемым рассеет наши сомнения.

Остин Пейли обещал подойти. Я не смел разговаривать с обвиняемым наедине. Мы с Остином встретились у тюрьмы на следующее утро. Шериф Маррс был настолько любезен, что разрешил нам воспользоваться его кабинетом вместо камеры для подобных встреч. В ожидании Девиса мы с Остином чувствовали себя не слишком уютно в обществе друг друга.

– Какая неприятность, – сказал Остин, качая головой. – Прости, Марк. Что нам остается предпринять?

Я поморщился от притворства Остина, будто мы собирались вместе решать эту проблему, в одной команде, но все-таки ответил:

– Возможно, твой клиент одумается?

– Тебе бы стоило подумать о смягчении приговора, – сочувственно предложил Остин.

– Разве это поможет?

Остин пожал плечами. Коротконогий юркий охранник ввел Девиса в комнату. В данном случае наручники были излишни, но некоторые тюремщики не могут без них.

– Я буду за дверью, – бросил служитель.

Девис сел, сложив руки на коленях. Мы с Остином остались стоять, как будто оба были следователями.

– Я хочу задать вам несколько вопросов, – сказал я. – Вы вправе не отвечать, но возможно, ваши ответы пойдут вам на пользу.

Девис посмотрел на Остина, который небрежно вставил:

– Уверен, Крису не нужно напоминать, что он не обязан что-либо говорить. Но если он считает нужным…

Остин указал жестом, что предоставляет своего клиента мне, и я сел перед обвиняемым. Он поднял глаза, но тут же опустил.

– У меня только один вопрос, – сказал я. – Почему вы передумали добровольно признать себя виновным?

Девис не смотрел на меня.

– Потому что я этого не делал, – прошептал он.

– Но вы сами сдались, Крис.

Он смотрел куда-то совсем в сторону. После недолгого молчания я произнес:

– У меня есть основания думать, что вы действительно это сделали.

Он испуганно вскинул глаза. В них стояли слезы. Он боялся, но чего-то недоставало, чтобы заговорить.

– И вы знали детали, – продолжал я, – факты, о которых не упоминали газеты. Лишь преступник мог знать обо всех обстоятельствах.

– Нет, но я… – начал он говорить, но запнулся.

Я видел, что он колеблется. У меня зародилось подозрение, что Девис не был виновен, как утверждал Элиот Куинн. Мне показалось, что он готов открыться мне.

Я подался вперед и заговорил доверительно.

– Ты оказался в заключении, Крис, потому что сдался сам и признался в преступлении.

– Я чувствовал себя виновным, – пробормотал он.

– Но ты не делал этого, не так ли?

Он смотрел мимо меня, на адвоката. Я не видел Остина. Мое внимание было приковано к Крису Девису.

– Нет, – ответил он.

Я отклонился. Теперь возникла новая проблема: я верил ему.

– Тогда зачем, черт побери, ты признался?

Я подумал, что, будь мы наедине, он сказал бы. Но в присутствии Остина он не мог и рта открыть. Я поставил вопрос по-другому.

– Чем тебя запугали, что это оказалось страшнее, чем тюрьма?

Я говорил не о полицейских, которые записывали его показания, и он понял это. Я имел в виду того, кто приготовил ему публичное осуждение, заставил выдержать отвращение и ужас.

– Кто толкнул тебя на это? – спросил я. Что бы его ни сдерживало, хватка была крепкой. Девис сжал губы и покачал головой.

За моей спиной в разговор вступил Остин, как будто мы работали в паре.

– Можешь сказать ему, Крис. Кто послал тебя ко мне?

Обвиняемый снова замотал головой. Он очень сдал с нашей последней встречи. Его белая тюремная роба, казалось, впитывала в себя все его жизненные соки. Он был так бледен, что проступали сосуды. Единственными темными пятнами были круги вокруг испуганных глаз.

Мы тужились двадцать или тридцать минут. Я даже воздел руки и произнес нечто вроде: "Ладно, я не стану искать другого подозреваемого, раз у меня есть он. Я проведу обвинение с помощью свидетелей и его признания". А Остин добавил, искренне пытаясь помочь своему клиенту: "Ты слышал это, Крис? Только ты можешь спасти себя". Но мы тратили попусту свой актерский талант. Сначала Крис Девис не переставая мотал головой, даже несколько раз пытался говорить, но вскоре снова уходил в себя. Его худые руки, лежавшие безвольно на коленях, теперь скрестились на груди. Голова совсем склонилась. Под конец допроса он выглядел умственно отсталым, его реакция на внешний мир свелась к подергиванию ногой.

Я взглянул на Остина, который дал понять, что согласен следовать любому моему решению. Но я устал. Не понижая голоса, я обратился к Остину:

– Я собираюсь исключить одно из дел, где ребенок утверждает, что Девис не был тем мужчиной.

Остин кивнул.

– Очень мило с его стороны.

– Но я буду работать над двумя оставшимися. Стоит твоему клиенту назвать имя, как никто его не станет держать под стражей. Я полагаю, он это понимает.

– Позволь, я переговорю с ним.

Я вышел в коридор. Охранник, обещавший стоять у дверей, покинул свой пост. Я оглянулся и увидел, как Остин склонился к своему клиенту, положив руку ему на плечо. Ему удалось оживить его настолько, что он снова закивал головой. Через минуту Остин выпрямился и направился ко мне.

– Пойдем, Марк. Э… – Он заметил, что нет охранника. – Пойду позову его.

Он зашагал по коридору. Я вернулся к двери офиса, чтобы видеть заключенного. Но он выглядел таким подавленным, что не требовалось его охранять. Он поднял голову на звук моих шагов, должно быть ожидая возвращения Остина. Я предпринял новую попытку.

– Кто заставил тебя сделать это? – спросил я. Это был риторический вопрос.

Девис сглотнул и, глядя мимо меня, ответил:

– Спросите его. Спросите моего адвоката.

Глава 5

Я все понял. Остин был не пешкой, а частью плана. Адвокат был замешан в этой истории. Если игру с подменой решил осуществить влиятельный человек, он обратился к Остину. И Остин прекрасно распорядился, даже привлек сюда того, кому бы я слепо доверился, – Элиота, чтобы тот предварил его появление. Но кто был настоящим клиентом Остина в этом деле? Им мог стать хорошо информированный человек, знающий все ходы и выходы. Возможно, он шантажировал Остина, чтобы тот помог все организовать. Мне не хотелось думать, что Остин по собственному желанию взялся все провернуть. Но я также понимал, что ни Остин, ни, допустим, Крис Девис, никогда не разоблачат повелителя. Мне придется зайти с тыла. Архитектор проекта, подставляя Девиса вместо себя, видимо, ощущал, что земля горит у него под ногами. Расследование подобралось вплотную.

Я решил встретиться со следователями, которые вели дела о похищениях детей. Один из них, который брал у Криса Девиса показания, был недоволен, что ему вновь приходится возвращаться к этому делу.

– Черт! Мы закрываем дело – три дела сразу, – радуемся, что засадили еще одного злодея, приступаем к сотням других неотложных дел, и вдруг – бац! Все напрасно. Что там, черт возьми, происходит в суде?

Его напарника звали Лоу Падилла. Он был старше, и перед пенсией начал толстеть. Но по желанию он еще мог принять грозный вид. Он не поднялся из-за стола и не пожал мне руку, а пробурчал что-то, как будто не был удивлен моему визиту.

Его конура при моем появлении заметно уменьшилась. Я плюхнулся в кресло для посетителей, мои колени уперлись в край стола.

– Думаю, ты слышал, что дело о детском насильнике снова повисло? сказал я после приветствия. Падилла кивнул на три стопки документов перед ним. В меня вселилась уверенность, что они так и лежали тут.

– У тебя есть другие версии? – спросил я.

– Да так, кое-что. – Должно быть, эти слова тяжело ему дались, потому что он замолчал.

– Ну и?

Он махнул рукой.

– Просто подозрения, понимаете? Обычное дело. Я не хочу никого подставлять, пока сам не разберусь.

Я молчал с минуту, разговор явно не складывался. Мы перебросились взглядами. Он апатично, но неотрывно смотрел на меня. По всей видимости, я его раздражал. Я уставился ему прямо в глаза, стараясь выведать причину. Ему удалось выдержать мой взгляд.

– Есть ли подозрения относительно людей, так сказать, из высших кругов?

– Из высших кругов? – переспросил он, как будто я говорил в пустоту.

– Богатых, или связанных с политикой, или детей влиятельных родителей, что-то в этом роде?

– Я не интересуюсь такой ерундой, – сказал Лоу Падилла.

Черт бы его побрал.

– И почему же? – спросил я. – Ты боишься во что-нибудь вляпаться? Кого ты покрываешь?

– Я просто осторожен, сэр. – Он так произнес "сэр", будто это была кличка его собаки.

– Кто-то заставил Криса Девиса принять на себя удар. Кто-то с деньгами, или облеченный властью, или и то и другое.

– Неплохая версия, – ответил детектив. Он и глазом не моргнул, даже не вспотел под тяжестью моих подозрений.

– Мне, вероятно, стоит заглянуть в документы? – спросил я, протянув к ним руку.

– Располагайтесь поудобнее, – предложил он, и я понял, что это не имеет смысла. Он не записал имени подозреваемого.

Я ожидал, что хотя бы следователи не отлынивают от работы. Не думал, что коррупция проникла во все сферы. Это противоречило моей версии о том, что преступник подставил Криса Девиса из-за того, что полиция его обложила. Возможно, он одновременно подкинул нам Девиса и подкупил полицию. В любом случае это был осторожный человек.

Внезапно я разозлился: Меня дурачили, а здесь сидел человек, пренебрегающий своей работой. Я поднялся.

– Так кого же ты подсунешь на этот раз? – спросил я, уходя.

– Послушайте. – Его голос заставил меня остановиться, в нем было напряжение, но когда я обернулся, он выглядел таким же невозмутимым. – Я никто, – сказал Лоу Падилла, – я десять часов кряду трачу на этот ад, потом отправляюсь домой и ужинаю, затем сижу перед телевизором с банкой пива. У меня нет смокинга. Я не руковожу предприятием. Я ни за кем не шпионю.

Неспроста он оправдывается, значит, его задело.

– Говори все, что знаешь, – сказал я, прикрывая дверь.

– Не впутывайте меня, – ответил он, уставившись куда-то в угол.

– Невозможно, – ответил я. – Ты завязан в этом деле.

Он мотнул головой, будто пытаясь отогнать неприятное. Мы помолчали почти с минуту. Я решил не сдаваться. Падилла словно прочел мои мысли. Его голос снова зазвучал неопределенно, словно дуновение ветра.

– Почему бы вам не спросить у того, кто должен знать? – сказал он. – У осведомленного человека. У кого-то, кто интересуется такими вещами.

– Например?

Он изучающе посмотрел на меня. Затем его лицо снова стало непроницаемым. Я обязан был вытянуть из него имя.

– Спросите Элиота Куинна, – сказал он.

Меня донимали самые противоречивые мысли. Вначале я решил, что Элиот обо всем знал с самого начала. Потом я прикинул, что не стал бы старина Элиот подставлять меня так откровенно. Тем более, не в его правилах покрывать преступника. Я решил обратиться к нему за помощью. Кто лучше него мог знать о закулисных делах в Сан-Антонио, особенно за последние тридцать лет. Падилла просто хитрил, хотел избавиться от меня.

И все же я не мог заставить себя встретиться с Элиотом. Не слишком много пользы от этого, раз я не могу довериться полностью ему. Я тянул со встречей, решив провести свое собственное расследование.

– Это и есть то неординарное, о чем ты намекала? – спросил я.

– Не помню, чтобы я употребила слово "неординарное", – ответила Бекки Ширтхарт.

– Ты понимаешь, что можешь повлиять на свидетеля? Если это выяснится на суде…

– В любом случае он нам сейчас не поможет, – ответила Бекки.

Она была права. Риск минимален.

– Кроме того, – резонно добавила она, – Кевин уже был в зале суда. Что может на него повлиять больше?

Через два дня мы приехали в дом Поллардов. Приятно было чем-то заняться вечером. После встречи с Линдой на благотворительном вечере я решил ей позвонить. Но работа отвлекала.

Мы расположились в гостиной. Бекки сидела рядом с Кевином на диване, а я занял место в стороне, чтобы видеть экран и мальчика. Миссис Поллард осталась стоять. Мы вежливо отклонили ее предложение выпить по чашечке кофе и отведать пирожных, но она была наготове на случай, если мы передумаем.

Бекки позвонила заранее, чтобы убедиться, есть ли у них видеомагнитофон. Она вытащила кассету с черепашками и динозаврами и вставила нашу. Кевин смотрел на экран словно завороженный. Когда Бекки заняла свое место, она объяснила:

– Я получила эту запись на телевидении. Она очень короткая, Кевин. – Ей пришлось окликнуть его, чтобы он оторвался от телевизора. – Помнишь, мы раньше показывали тебе фотографии, и ты указал на мужчину, который трогал тебя? Но позднее ты сказал, что это не он.

Кевин кивнул. Он был очень спокоен, ожидая, когда мы ему скажем, что он сделал не так и какое его ждет наказание. Бекки ободряюще ему улыбнулась, но говорила она как взрослый человек, у которого нет своих детей, все сильно преувеличивая.

– Но иногда фотографии не совсем похожи на людей, – продолжала Бекки. Она улыбнулась и посмотрела на миссис Поллард и на меня. – Надеюсь, я не выгляжу в жизни как на водительском удостоверении.

Мать Кевина вежливо ответила на шутку улыбкой.

– Поэтому мы подумали, что взамен покажем тебе эту запись, где люди двигаются и выглядят более похожими на самих себя. – Включив запись, она предупредила: – Теперь постарайся не нервничать, Кевин. Просто укажи нам того мужчину, который похищал тебя. Который трогал тебя. И если его здесь не окажется, тоже скажи нам об этом.

Картинка ожила. Это была запись моего героического поступка в забитом людьми коридоре Дворца правосудия. Звука не было. Пленка крутилась медленно, так что фигуры двигались как странные гибриды людей и мультипликационных героев. Вовсе не плохая идея пришла в голову Бекки. Запись была очень хороша для опознания преступника. На экране появился Крис Девис, но на нем не было наручников, ничто не указывало на то, что он и есть подозреваемый. И там было много других мужчин, которые внешне напоминали Девиса.

Кевин выглядел гораздо спокойнее, чем в суде, но он снова напрягся, когда экран заполнили люди. Увидев Криса Девиса с адвокатом, мальчик испугался. Через минуту запись кончилась.

– Ты видел его? – спросила Бекки. Кевин не ответил.

– Прокрути снова, – попросил я.

На этот раз, когда появилось изображение, Кевин поднялся с места. Он стоял спиной к матери и Бекки, только я мог видеть его лицо. Его губы были плотно сжаты. На глаза навернулись слезы, но он не выглядел так, будто готов расплакаться. На его лице отразились противоречивые эмоции. Я никак не мог поверить, что он не узнал своего обидчика. Сегодня реакция была слабее, чем тогда, но довольно пугающая.

– Он, – сказал Кевин, дотрагиваясь до экрана.

Я посмотрел на Бекки и расширил глаза.

Она не могла видеть экран, Кевин загораживал его. Она пересела, но к тому времени фигуры на экране переместились в другое место, так что палец Кевина указывал в пустоту. Бекки снова прокрутила запись и попросила его попробовать еще раз.

– Он, – снова сказал Кевин. На этот раз Бекки остановила картинку.

– Который? – спросила она, и Кевин опять указал. Мы с Бекки переглянулись, она смотрела спокойно, как будто эксперимент оправдал себя.

Но Кевин был убежден в своем выборе, каким бы необъяснимым он ни был. Его опять затрясло. Мне хотелось дотянуться до него и обнять, но я боялся что-нибудь испортить. К моему облегчению, Бекки обняла его, бормоча утешительные слова, но Кевин словно впал в спячку, таращась на экран.

– Что-то с ним произошло, – сказала Бекки в машине. – Но сейчас он так запутался, и я не уверена, помнит ли он что-либо.

– Нет, – ответил я. – Но кто-то помнит.

Я решил, что следует воспользоваться советом детектива Падиллы. Задать вопрос Элиоту Куинну.

Я сощурился от яркого солнечного света, когда вышел из здания суда.

Лето еще не достигло своей середины, но день был похож на один из тех, когда жара достигает апогея. Безоблачное небо тем не менее не отличалось голубизной. Оно поблекло, солнце выжгло его своими лучами. Люди спешили укрыться под навес, как будто собирался сильный ливень. Мне пришлось пройти по мостовой, чтобы пересечь улицу. Рабочие вырыли десятифутовую яму, приготовив кипящий гудрон, чтобы восстановить тротуар. Под воздействием жары гудрон плавился. Городские улицы уже были перерыты, казалось, кто-то рассчитывал отыграться на водителях. Вечно что-то не работало. Спустя пять тысяч лет археологи откопают этот город и решат, что он был построен титанами, которые сгинули по непонятной причине, а их город был захвачен малой расой, которая не смогла поддерживать порядок и в конце концов погибла под грудой мусора.

Даже короткая прогулка слегка освежила мою голову. В холле и лифте было прохладно, но я все же чувствовал, что не соответствую элегантной обстановке клуба. Метрдотель взглянул на меня так, будто согласился с моим предположением.

– Сюда, – сказала он.

По пути я прихватил с собой Элиота. Он шутил в баре с человеком, который показался мне небрежно одетым, пока Элиот не представил нас и я понял, что мужчина этот мог одеваться, как ему вздумается, так как это был его клуб.

– Выпьешь? – спросил Элиот, когда мы сели за столик, но я отказался по двум причинам: я все еще не отошел от жары и не хотел, чтобы слова, которые, мне предстояло сказать, прозвучали под воздействием алкоголя. Когда Элиот допил свое пиво, официант принес еще, не ожидая указаний.

Наше место было очень удобным, на столе – белая скатерть. Кое-где обедали другие люди, но достаточно далеко от нас, чтобы не мешать частному разговору. В течение ленча я пытался заговорить о том, что меня интересовало, но элегантная обстановка не способствовала логичной беседе. Элиот без перерыва сыпал веселыми занимательными историями о богатых, важных людях, которые сейчас находились поблизости от нас, но иногда спохватывался и интересовался делами в прокуратуре. Он улыбался в ответ, как будто демонстрируя, что ничего не изменилось в этом мире.

В следующий раз, когда официант принес еще одну кружку Элиоту, я попросил тоже.

Мне досталось старое бурбонское вино, не самое мое любимое. Вкус заставил меня затаить дыхание, но наконец тема, к которой я никак не мог приступить, воплотилась в слова.

– Произошло кое-что, что отводит подозрение от Криса Девиса, Элиот. Я начинаю думать, что Остин Пейли меня подставил, стараясь кого-то выгородить. Не знаю, как он убедил Девиса взять на себя вину, но это не имеет значения. Мне надо знать, кого он пытался защитить.

Элиот не ответил. Он одним пальцем водил по столу. Элиот оставил свой панибратский тон, но не выглядел смущенным. Он просто сконцентрировался на разговоре.

– Факты ненадежны, – начал я, но, вспомнив, что, возможно, разговариваю с противником, на полуслове замолчал. Элиот, должно быть, почувствовал причину, но виду не подал. Молчание тяготило, мы смотрели друг на друга.

Я понял, глядя на него, что никогда не смогу быть таким, как Элиот. Мне никогда не удастся казаться долгожителем. Мой срок на посту окружного прокурора может не продлиться. Даже если я все-таки удержусь в этом кресле, мне никогда не наладить такие связи. В его возрасте я буду чувствовать себя лишним в этом тихом богатом клубе, так же как и сейчас. Я не обладал легкостью Элиота, которая достигалась силой характера и коммуникабельностью. От моего честолюбия мало что осталось. Это чувство заставило меня переменить тему.

– Когда я был одним из твоих помощников, – начал я, – то не питал иллюзий насчет своего места в иерархии. Я не рвался в шефы отдела по уголовным преступлениям. Я был просто одним из служащих. Но и не терял надежды, что мне когда-нибудь повезет. У меня случались трудности с делом. Бывало трудно, а порой и невозможно доказать вину, но я не опускал рук. Адвокаты наседали, требуя освобождения или условного наказания, хотя преступление тянуло на большее. Да… – Я усмехнулся. – Я задумывался над самим преступлением, а не над тем, стоящее это дело или нет. Но я знал, что браться за безнадежное дело рискованно. Уж конечно, этот поступок не поднимет мои ставки в прокуратуре.

Элиот хотел меня перебить, но я его опередил:

– И часто в такие моменты – не каждый раз, но довольно часто, чтобы это не выглядело совпадением, появлялся ты. Ты приходил, чтобы потолковать с судьей или с главным обвинителем, и, проходя по коридору, заглядывал в мой кабинет, чтобы спросить, как идут дела. Ты делал это планомерно, но мне запомнились случаи, когда у меня возникали проблемы. Как будто ты приходил, зная о моих трудностях, и был для меня, – я чуть было не сказал, Матерью Божьей, – ангелом-хранителем. Не просто начальником. Ты умудрялся всегда подбодрить. Ты убеждал не сдаваться, продолжать дело или обещал приставить ко мне детектива, который сумеет что-нибудь раскопать. Бывало, твое появление в суде и то, что ты перекидывался со мной парой слов, заставляло адвоката задуматься, не стоит ли за этим нечто большее, чем он полагал, и он соглашался на мои условия.

Мы с Элиотом улыбнулись, вспомнив это далекое время. Мне следовало говорить совсем о другом, но я не мог перебороть себя. Вместо этого я продолжил:

– Ты, должно быть, держал под контролем все здание, заходил во все залы и офисы, и все твои подчиненные проникались к тебе таким же благоговением. Мне бы хотелось этому научиться.

– Марк. – Улыбнувшись, Элиот слегка покачал годовой. – Я действительно наблюдал за твоей карьерой, – сказал он. Элиот угадал, что я не смог произнести вслух. – Я следил за тобой, за твоими речами в суде. Наконец я сделал тебя главным обвинителем, а ведь в прокуратуре, тебе это было известно, нашлись бы люди со стажем. Теперь, когда ты сам "ангел-хранитель", ты можешь понять, почему я так поступил. Ты ведь тоже выделяешь кого-нибудь из своих помощников.

– Но ты плохо меня знал…


Содержание:
 0  вы читаете: Волк Среди Овец Loose Among The Lambs : Джей Брэндон  1  Глава 1 : Джей Брэндон
 2  Глава 2 : Джей Брэндон  3  Глава 3 : Джей Брэндон
 4  Глава 4 : Джей Брэндон  5  Глава 5 : Джей Брэндон
 6  Глава 6 : Джей Брэндон  7  Глава 7 : Джей Брэндон
 8  Глава 8 : Джей Брэндон  9  Глава 9 : Джей Брэндон
 10  Глава 10 : Джей Брэндон  11  Часть вторая : Джей Брэндон
 12  Глава 12 : Джей Брэндон  13  Глава 13 : Джей Брэндон
 14  Глава 14 : Джей Брэндон  15  Глава 15 : Джей Брэндон
 16  Глава 16 : Джей Брэндон  17  Глава 17 : Джей Брэндон
 18  Глава 18 : Джей Брэндон  19  Глава 19 : Джей Брэндон
 20  Глава 11 : Джей Брэндон  21  Глава 12 : Джей Брэндон
 22  Глава 13 : Джей Брэндон  23  Глава 14 : Джей Брэндон
 24  Глава 15 : Джей Брэндон  25  Глава 16 : Джей Брэндон
 26  Глава 17 : Джей Брэндон  27  Глава 18 : Джей Брэндон
 28  Глава 19 : Джей Брэндон    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap