Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 13 : Джей Брэндон

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28

вы читаете книгу




Глава 13

Юристы преображаются в суде, необязательно осознанно. Я видел милейшего человека, он становился брюзжащим слюной монстром – всякий раз при появлении в зале суда присяжных, а потом в недоумении вопрошал: "Что я делаю?" Я наблюдал, как улыбчивые, приветливые женщины обращаются в суровых блюстителей закона. Тихие домашние люди становятся, вопящими кретинами. Талантливые адвокаты используют это. Чаще всего они припасают несколько масок, которыми манипулируют в зависимости от обстоятельств и личности свидетеля. Я с беспокойством ожидал появления Элиота.

Он еще не вошел в роль, когда появился в зале. Они пришли втроем, Остин в середине, Элиот и Бастер по бокам, непринужденно переговариваясь, как будто только что играли в гольф.

– Он как будто нервничает, – сказала Бекки.

– Это он играет на публику. Он хорошо подготовился.

– Как давно они оба выступали в суде?

– Это не имеет значения.

Элиот занял место главного адвоката недалеко от меня, нас разделял узкий проход. Перед тем как сесть, он подошел ко мне, но не подал руки.

– Не могу пожелать тебе удачи, Марк. Мне бы хотелось встречаться с тобой в другом месте.

– Это мое самое любимое место в мире, Элиот.

Черт побери, он уже заставил меня сболтнуть глупость.

– Полегче, парень, – пробормотала Бекки.

Заняв свое кресло, судья Хернандес грустно окинул нас всех взглядом, затем подозвал нас к себе едва заметным движением пальцев, скупой жест для эмоционального судьи. Он впервые выглядел как человек, который не любит быть в центре внимания.

– Моя обязанность, – тихо произнес он, когда Элиот, Бастер и я подошли к нему вплотную, – состоит в том, чтобы спросить вас, есть ли надежда уладить это дело с помощью соглашения. Если вам потребуется продление срока до суда, чтобы договориться, я готов предоставить вам время.

Он говорил это, опустив глаза, изучая предметы на столе. Но закончив, он в упор, почти с мольбой посмотрел на меня.

– Мы бы хотели уладить… – начал было Бастер с готовностью.

– Нет, – сказал я. – У нас нет такой возможности.

Судья Хернандес попытался напустить на себя обычную суровость.

– Тогда ладно, – отрезал он. – Давайте приступим к делу.

Его пальцы, словно сметая что-то со стола, дали нам понять, что можно отойти. Судья находился в затруднительном положении и легко мог загнать меня в угол. Он, несомненно, испытывал сильное давление, как и я, давление политических сторонников Остина. Присутствие Бастера за столом защиты было живым напоминанием об этом давлении. И судья мог оказать им услугу. Для этого у него имелась не одна уловка. Он мог разрушить обвинение, заявив, что мой свидетель слишком мал для дачи показаний. Он мог воспользоваться юридическими тонкостями и освободить Остина. Но тогда бы полетела его карьера. Вне зависимости от того, что такое решение удовлетворит влиятельных людей, на следующих выборах избиратели припомнят, как он благоволил насильнику и отпустил его на свободу, даже не дав присяжным решить, виновен он или нет.

Судья разрывался между интересами моими и Остина. Мне казалось, гордость судьи была задета тем, что он так очевидно попался в ловушку. Раздраженное, напряженное выражение его лица тем утром только доказывало это.

Но он все же мог подставить меня и угодить своим друзьям. Мы все были в дурном расположении духа. Публики набралось человек тридцать – сорок: репортеры, друзья и просто любопытствующие, но по существу мы все-таки были оторваны от внешнего мира. Состав присяжных еще не оговорен. Я взглянул на Остина Пейли, сидевшего за столом защиты. Он обернулся на мой взгляд, но не улыбнулся, как обычно. Он, казалось, сочувствовал мне, незадачливому другу, который по недомыслию рушит свою карьеру. В его глазах затаилась грусть, никакого испуга. Я внимательно изучал его.

Наше внимание отвлекли вошедшие в зал заседаний предполагаемые присяжные. Не знаю, как ведут себя адвокаты, чтобы расположить к себе присяжных. Многие безучастно улыбаются. Сам я спокойно сидел, сложив руки, пробежав равнодушным взглядом по их лицам, пока они занимали места. Они нервничали, проявляли любопытство, отводили смущенные взгляды, как будто их самих собирались судить, что отчасти было правдой.

Как и все юристы, я опасаюсь присяжных и не доверяю им. Кто эти люди, которые приходят с улицы, чтобы оценивать нашу работу, ничего не зная о правосудии, о предыстории дела? Но первоначальный состав присяжных и вовсе вселяет в меня страх своей непредсказуемостью. Из тридцати двух людей мы выбираем двенадцать, которые выносят приговор. Где-то среди них, я знал, были двенадцать человек, которые признали бы виновным любого подозреваемого, которого я бы им показал. Защита в свою очередь надеялась обнаружить дюжину, которая проголосует за помилование. Но как можно было их проверить, когда они изворачивались, скрывали свои чувства и изо всех сил пытались избегнуть участия в суде или, наоборот, попасть в состав присяжных? Отсеивание присяжных – самая опасная часть судебного процесса, во время которой можно выиграть дело или окончательно погубить, не догадываясь о последствиях того момента, когда будет уже слишком поздно.

Мы с Бекки хотели видеть среди присяжных людей, у которых были дети, их воображение подсказало бы им, что стало бы с их чадами, если они попались бы в лапы монстра. Но вскоре стало ясно, что защита также была заинтересована в людях семейных.

– Сколько вашей дочери, миссис Пагли? – спросил Элиот улыбаясь, тщательно избегая показаться ироничным.

– Ей семь лет, – быстро и уверенно ответила женщина, как она отвечала и на остальные вопросы.

Элиот кивнул, как будто представил себе ребенка.

– Вам когда-нибудь случалось уличать ее, пусть даже в незначительной лжи, чтобы привлечь ваше внимание?

Женщина, казалось, задумалась над вопросом, но замотала головой еще до того, как Элиот закончил говорить.

– Нет, не думаю.

– Нет? – переспросил Элиот недоверчиво.

И все члены состава присяжных посмотрели на женщину скептически.

– Она никогда не приукрашивала, не привирала ради внешнего эффекта? Господи, вот это честный ребенок! Ей надо давать показания в суде! – сказал Элиот, вызвав дружный смех.

Бастер в это время отмечал присяжных, которые качали головами, сомневаясь в правдивости ребенка.

Это называлось "отправить присяжных". Вопросы Элиота были адресованы не одному члену суда, а всем сидевшим перед ним. Он не только вытягивал информацию, но и загружал их мозг своей. Элиот махом решал несколько задач; задавал вопрос одному из предполагаемых присяжных, по реакции отбирал других, удобных защите, а также вбивал в их головы мысль, что дети часто лгут, им нельзя верить на слово.

Мы тоже были начеку.

– Как вы узнаете, что кто-то говорит вам неправду, мистер Хендрикс? – с любопытством спросила Бекки.

– Не знаю, – с беспокойством произнес слесарь средних лет, – по глазам подмечаю, нервничает ли он.

– Правда? И это срабатывает? – спросила Бекки, как будто на самом деле хотела знать.

Бедный мужчина пожал плечами.

– Не знаю. Думаю, мне не врут.

Многие закивали головой. Бекки тоже кивнула.

– Хочу вам сказать, – добавила она, – я не могу точно проверить. Я всем доверяю. Я самый доверчивый человек в Техасе.

Бекки была самой молодой среди юристов в зале. Присяжные с улыбкой восприняли ее юношескую наивность. Они инстинктивно верили ей.

– Я взяла за правило, – продолжила она, – не принимать окончательного решения, когда иду в магазин. Потому что стоит продавцу раскрыть рот, я ему уже верю. Причем каждому его слову. Я могу купить все, что угодно. Поэтому я заставляю себя уйти, прихожу домой и только потом задумываюсь: "Подожди-ка, этот парень пытается мне что-то продать".

Присяжные снова закивали. "Да, конечно, продавцы всегда лгут. Мы думали, что вы говорите о нормальных людях".

– А иногда, – продолжала Бекки, – я слышала, как прокуроры говорят с мистером Блэквеллом: "Это наш босс" – и хвастаются ему, как виртуозно только что выиграли дело в суде, какие изумительные вопросы задавали, блестяще спорили и положили на обе лопатки противника. И я с восхищением слушаю, надеясь, что когда-нибудь достигну их мастерства. А потом я слышу от других людей, присутствовавших на этом судебном процессе, что "Эдди не слишком удачно провел процесс, просто ему повезло, он постоянно запинался, но все решилось в его пользу".

Присяжные согласились. "Ну, конечно, люди лгут рады выгоды".

– И я поняла, – Бекки уже не казалась такой наивной, она, похоже, выросла в глазах присяжных, повзрослела, стала мудрее, и ее не так просто было обмануть, – что люди, которым есть ради чего лгать, кажутся наиболее искренними. Человек, который не извлекает выгоды из своего рассказа, бывает, запинается и кажется неуверенным в себе, но тот, кому действительно есть что терять, кто должен заставить вас поверить ему, натренирован, спокоен, и его лицо излучает искренность. Вы согласны со мной, мистер Хендрикс?

Ответ не имел никакого значения. Это была возможность показать, что, если Остин Пейли будет выглядеть искренним, это результат его долгой работы в суде. Присяжные уже не улыбались. Некоторые из них поглядывали на Остина. Они поняли, о чем говорила Бекки.

Судья отпустил предполагаемых присяжных на время, и юристы, представлявшие противные стороны, разделились. Мы с Бекки составили свой список. Мы не были уверены, что в окончательном составе будут все, кто нам приглянулся, мы могли только вычеркнуть тех, кто нам не подходил. Мы вычеркнули десятерых, и защита исключила десятерых. Двенадцать оставшихся, в ком не была уверена ни одна сторона, стали присяжными. Я наблюдал, как они занимали свои места, как всегда убежденный, что ошибся в выборе.

– …Мы собираемся представить доказательства, что подсудимый привлек к себе группу детей, выбрал одного из них, мальчика, и вошел к нему в доверие. А потом, воспользовавшись этим доверием, совершил самое ужасное, что может совершить взрослый мужчина по отношению к ребенку – сексуальное насилие. – Я не брызгал слюной, произнося вступительную речь, и в моем голосе не дрожала слеза. Я смотрел на присяжных и излагал факты, которые были очевидны и просты, мы с Бекки решили, что наше обвинение должно быть именно таким. Я вернулся на свое место, в то время как судья Хернандес попросил Бекки вызвать нашего первого свидетеля.

Это была приятная, серьезная леди по имени Мария Алонзо, которая подтвердила тот факт, что Остин Пейли был агентом по продаже недвижимости в течение почти двадцати лет. В ответ на дальнейшие вопросы Бекки мисс Алонзо объяснила суду, что такая профессия давала подсудимому возможность доступа в пустующие, выставленные на продажу дома.

– Так значит, обвиняемый имел свободный доступ во многие пустующие дома в Сан-Антонио? – спросила Бекки.

– Да.

Бекки закончила, и Элиот произнес фразу, которая меня обеспокоила: "Нет вопросов". Он сказал это, улыбнувшись свидетельнице. Ну что ж, защита не могла отрицать тот факт, что у Остина была лицензия на продажу недвижимости.

Затем Бекки вызвала служащего из компании по операциям с недвижимостью, чтобы он подтвердил, что определенный дом, расположенный по определенному адресу, пустовал в мае два года назад. Те присяжные, которые внимательно слушали мою вступительную речь, могли сопоставить эти факты, но сама информация не была взрывной. И снова Элиот не задавал вопросов. Бастер выглядел обеспокоенным, он ерзал и время от времени что-то шептал Элиоту.

Не прошло и половины отпущенного времени, когда Бекки вызвала Дэбби Узолли, двенадцатилетнюю девочку, которая, видимо, была симпатичнее и сговорчивее полтора года назад. Мне захотелось попросить разрешения подойти в ней и вытащить у нее изо рта жвачку.

– Где ты живешь, Дэбби? – улыбаясь, спросила Бекки.

– Здесь, в Сан-Антонио.

Пришлось задать дополнительный вопрос, чтобы выяснить адрес, дом номер восемьсот четырнадцать по Сперроувуд, и присяжные, обладавшие блестящей памятью, могли понять, что это находилось совсем рядом с пустующим домом, о котором они только что слышали от предыдущих свидетелей.

– Как долго ты там живешь?

– С детства, – ответила Дэбби немного нервно, задетая тем, что ее заподозрили в непостоянстве, в частых переездах с места на место.

– Больше трех лет? – спросила Бекки, все еще улыбаясь, как будто малышка Дэбби была самым прекрасным существом, которое ей когда-либо встречалось.

– О да.

– Ты помнишь, что соседний дом, номер восемьсот восемнадцать, пустовал несколько месяцев два года назад?

– Да. Мы думали, что никто его не купит.

Эти неожиданные всплески памяти порой добавляют достоверности рассказу. Однако они заставляют юриста задавать вопросы в страхе, что свидетель разговорится и навредит делу. Голос Бекки стал строже.

– А если точнее, ты помнишь, что дом пустовал в мае 1990 года?

– Может быть. – Девочка отбросила прядь редких волос со щеки и надула резинку.

– Отвечай определенно, Дэбби. Суду нужно знать точно. В последний месяц учебы, два года назад, когда ты была в четвертом классе, пустовал ли дом по соседству?

– О да. Теперь припоминаю. У нас гостила мисс Дженнингс, я не могла дождаться, когда отделаюсь от нее.

Мы наконец установили дату. Двое или трое присяжных вздохнули с облегчением, как и я. У некоторых из них, имевших детей, казалось, руки чесались опустить физиономию нашей свидетельницы в таз с мыльной пеной. Я нацарапал Бекки записку.

– В тот месяц в соседнем доме что-нибудь происходило? – спросила Бекки.

– Вы имеете в виду, когда он появился и начал там устраиваться?

Бекки воспользовалась ситуацией, встала и зашла за спину Остину.

– Когда ты сказала "он", ты имела в виду этого мужчину?

– Да.

– Ваша честь, можно отметить в протоколе, что свидетельница опознала обвиняемого? – Бекки заняла свое место. – Расскажи нам об этом, – попросила она.

Пока Дэбби излагала свою версию, Бекки прочитала мою записку и посмотрела на меня, слегка нахмурившись. Я кивнул утвердительно.

– …мы думали, он собирается поселиться там.

– Пожалуйста, сядь прямее, Дэбби, – сказала Бекки не грубо, но ее тон так сильно изменился, что Дэбби вздрогнула и действительно распрямилась. Одна из присяжных кивнула, а ее сосед удовлетворенно улыбнулся. Я скомкал свою записку. Ошибочно считать, что юрист должен обращаться с каждым свидетелем так, будто это его любимое чадо. Присяжные понимают, что ты не подбираешь свидетелей. Некоторые из них оказываются преступниками, некоторые не слишком умны, а кое-кому приходится говорить, чтобы они выпрямились и выплюнули жвачку.

– Почему ты запомнила обвиняемого? – спросила Бекки.

– Ну, он жил совсем рядом и часто выходил на улицу, работал в саду или приводил дом в порядок, я подходила и говорила с ним.

"Маленькая кокетка", – подумал я и поморщился, задаваясь вопросом, пришла ли кому-нибудь в голову та же мысль.

– Ты была единственной, кто крутился вокруг дома, когда обвиняемый работал?

– О нет, нас было много. Дети катались на велосипедах и останавливались, чтобы поболтать.

– Ты знакома с Томми Олгреном? – равнодушно спросила Бекки.

– Да, он живет на моей улице. Но он совсем еще маленький.

"Молодец, Дэбби", – подумал я.

– Он тоже крутился около дома обвиняемого?

– Да.

Ух ты! Я сомневался, понял ли кто-нибудь, сколько значил этот короткий диалог, когда малышка Дэбби постоянно выходила за рамки свидетельских показаний, которые мы с ней прорепетировали. Наступило облегчение, когда она наконец сказала то, что нам было необходимо, и мы могли отпустить ее. Но Бекки не стала расслабляться. Она не могла себе этого позволить, потому что Элиот начал задавать вопросы.

Элиот улыбнулся. Дэбби ему ответила.

– У тебя замечательная память, Дэбби, потому что ты запомнила человека, которого видела несколько раз два с половиной года назад.

Дэбби пожала плечами, как обычно с присущим ей очарованием.

– Сколько раз обвинители показывали тебе фотографии мистера Пейли, прежде чем ты смогла опознать его? – Элиот невинно улыбался.

– Четыре или пять раз, – ответила Дэбби.

Я не вздрогнул, если только внутренне. Бекки расширила глаза и нацарапала записку на листочке.

– А когда вы репетировали твое сегодняшнее выступление, тебе говорили, где будет сидеть мистер Пейли?

– Да, – с готовностью подтвердила Дэбби. Бекки скорчила еще одну гримасу и подсунула мне еще одну записку.

Элиот перешел к делу.

– Так о чем ты говорила с мужчиной из дома по соседству?

Дэбби нахмурилась. Ее замечательная память ей изменяла.

– Не помню, чтобы я с ним особо разговаривала. Я приходила туда просто потому, что там собирались мои приятели, понимаете? В основном я говорила с ними.

Элиот кивнул с удовлетворением; которое, возможно, бросилось в глаза только мне.

– Так ты не помнишь, чтобы он тебе что-либо говорил?

– Не очень.

– Он когда-нибудь просил тебя зайти в дом?

Дэбби сморщила нос.

– Нет, я не помню такого.

– Там всегда были другие дети? – давил Элиот.

– Да.

– Этот мужчина ведь не делал тебе ничего плохого, правда, Дэбби? Он никогда не говорил тебе ничего неприятного или как-то по-особенному трогал тебя, так?

Дэбби замотала головой, затем вспомнила.

– Однажды я стояла рядом, с ним, и он говорил с детьми, а я обратилась к подружке, и тогда он схватил меня за плечо, чтобы я заткнулась. Мне было очень больно.

"Ха", – подумал я. По крайней мере, память Дэбби преподносила сюрпризы и защите тоже.

Элиот выглядел невозмутимым.

– Он возил тебя куда-то на своей машине?

– Не-а.

Настал черед Бекки задавать вопросы. Она не стала располагать свидетельницу улыбкой.

– Дэбби, ты сказала, что смогла опознать обвиняемого после того, как мы несколько раз показали тебе его фотографию. Как мы это делали?

Дэбби заморгала. Я боялся, что не вспомнит.

– Она была среди других снимков.

– Да, – подтвердила Бекки. – И когда мы показывали тебе подбор снимков, ты всегда выбирала фотографию обвиняемого, так?

– Да.

– Значит, ты опознала его не на третий или четвертый раз, – подчеркнула Бекки. – Ты опознавала его каждый раз, когда мы показывали тебе снимки, правда?

Дэбби кивнула. Бекки пришлось попросить ее ответить громко.

– Ты также, – продолжала Бекки довольно мрачно, – сказала мистеру Куинну, что мистер Блэквелл и я подсказали тебе, где будет сидеть обвиняемый. Что ты имела в виду?

Дэбби стала жестикулировать, как будто передвигала кукольную мебель.

– Понимаете, вы сказали, что будете сидеть с мистером Блэквеллом здесь, а присяжные будут находиться здесь, а защитник здесь, а судья рядом со мной. – Она улыбнулась судье, который не мог решить, кивнуть ли маленькой грубиянке или смерить ее уничтожающим взглядом. Он дал волю своим природным склонностям и взглянул на нее так, будто она была лишь пятном на свидетельском кресле.

– И что в зале будет сидеть публика, – подсказала Бекки. Элиот не стал возражать, что она давит на свидетеля. Он казался таким же заинтересованным, как и все остальные, внимательно, с интересом слушал, как бедный обвинитель пытается заставить свидетеля говорить то, что нужно.

– Да, – вяло сказала Дэбби.

– Я говорила что-то вроде: "Здесь будет сидеть мужчина, которого ты должна опознать, или обязательно укажи на мужчину за столом адвоката"?

– Зачем. Я и так знаю, что это он.

– Но я говорила? Или мистер Блэквелл?

Дэбби думала, что уже ответила.

– Нет.

– Нет, – повторила Бекки. Вытянув с таким трудом из Дэбби оба ответа, Бекки больше не стала задавать вопросов. У Элиота также не возникло претензий. Дэбби вразвалку прошла по проходу и навсегда исчезла из нашей жизни.

Нам не нравилась Дэбби, но она давала самые полные показания, потому что была старше всех детей. После нее мы вызвали еще двоих, включая парня, который ездил с Остином в магазин, но не стал сближаться с ним. Остин даже не дотрагивался до мальчика, что Элиот подчеркнул во время перекрестного допроса. Но мы установили, что все трое запомнили Остина как дружелюбного человека, который жил в пустом доме на одной улице с Томми Олгреном в течение месяца как раз в то время, которое было записано в обвинительном акте как дата совершения насилия.

Мыс Бекки спорили, вызвать ли этих детей вначале или оставить их на потом. Последнее привлекало больше: дать Остину сказать, что он никогда раньше не видел Томми, а затем вызвать детей, чтобы они подтвердили, что видели их обоих вместе. Вместо этого мы решили пустить их вперед, потому что в противном случае наше дело оказывалось очень коротким. У нас не было медицинского свидетельства. У Томми отсутствовали повреждения, и никакое медицинское обследование не могло констатировать насилие. Свидетелей-полицейских тоже не было. По этому обвинению не проводилось расследование. Мы по существу могли представить только Томми. Мы боялись свести их лицом к лицу, Томми и Остина, взрослый человек мог показаться мальчику невиновным и все наши дальнейшие попытки поддержать свидетельство Томми пошли бы насмарку. Мы хотели усилить обвинение, чтобы присяжные уже заранее были уверены в виновности Остина, до того как он произнесет свою речь. Дети, по крайней мере, могли подтвердить часть рассказа Томми. Но ставку мы делали только на Томми.

Я поднялся и произнес:

– Обвинение вызывает Томми Олгрена, – и остался стоять, обернувшись назад, ожидая его появления.

Обвиняемый пользуется привилегиями, которые не доступны никому в нашей свободной стране. Это правильно, потому что ему предъявляется обвинение. Ему надо защищаться. Но в суде одно из этих прав дает обвиняемому безусловное преимущество. У него есть право сидеть напротив свидетелей, присутствовать при всем судебном процессе, слушая все от начала до конца и ожидая своей очереди говорить последним, так что он может успеть подправить свою речь, чтобы она соответствовала тому, что говорилось до сих пор. Другие свидетели и потерпевший не допускаются в зал суда, исключая их появление на свидетельском месте. Вот почему Томми вошел в зал, нерешительно оглядываясь, слегка напуганный, не зная, что о нем уже говорилось, какие факты из его жизни знали эти чужие лица.

Он был в брюках цвета хаки, в коричневых мокасинах и в рубашке с коротким рукавом в синюю с белым полосками. Светлые волосы аккуратно причесаны, еще видны следы от расчески. Он был похож на маленького мужчину. Я не стал одевать его как ребенка, надеясь, что его строгий вид заставит присяжных разглядеть за внешностью страдающего мальчика.

Оглядев зал, Томми посмотрел на меня. Я ждал его стоя, открыл перед ним дверцу и потрепал его по плечу, когда он встал на свидетельское место.

– Скажи нам, пожалуйста, свое имя. – Полицейский пересек зал и опустил микрофон пониже.

– Томми Олгрен.

– Сколько тебе лет, Томми?

– Десять.

– В каком ты классе?

– В пятом. В пятом классе.

Он казался спокойным, но в голосе угадывалась нервозность. Я продолжал задавать ему простые вопросы, чтобы он успокоился.

– В следующем году ты перейдешь в среднюю школу, так?

– Да, сэр.

– Где ты живешь, Томми?

– На улице Сперроувуд, дом номер восемьсот двадцать три.

– С родителями?

– Да.

Он, казалось, расслабился, глядя на меня в ожидании вопроса. Он, как я ему и говорил, забыл о присутствии посторонних в зале. Я говорил с ним спокойно и уверенно, насколько это было возможно, время от времени кивая, чтобы дать ему понять, что он все делает правильно.

– Я собираюсь задать тебе вопросы о том, что произошло два с половиной года назад, – сказал я. Он вздрогнул. – Помнишь, дом по соседству тогда пустовал?

– Протестую, – сказал Элиот. – Давление.

Он бы мог выдвигать этот протест в течение всего процесса. Я уже дал понять Томми, о чем мы собирались говорить.

– Помнишь, в мае тысяча девятьсот девяностого года туда переехал мужчина?

Он колебался. Неужели постановка вопроса смутила его?

– Да, сэр, – наконец ответил Томми.

– Помнишь, как он, выглядел?

– Да, – тихо сказал он.

– Том, я хочу, чтобы ты хорошенько посмотрел вокруг. Вглядись в лица людей. Будь внимателен, не торопись. Ты видишь этого человека?

Элиот вскочил задолго до того, как я закончил говорить.

– Протестую, – сказал он. – Давление.

Я тоже поднялся, озадаченный.

– Какое же это давление, ваша честь? Свидетель даже не опознал преступника. Невозможно давить на свидетеля, когда еще не сделано заявление.

– Это преждевременное давление, – спокойно парировал Элиот.

– Преждевременное давление? – громко сказал я. Я одновременно злился на Элиота за то, что он вмешался в мой разговор со свидетелем, но не беспокоился, потому что не имело значения, как судьи отреагируют на эту глупую придирку. Элиот просто старался прервать показания Томми.

Я увидел, что, пока мы с Элиотом препирались, взгляд Томми остановился на Остине. Томми не выглядел встревоженным или испуганным. Он просто смотрел. Остин глядел на него так же. Между ними происходил разговор, не обязательно враждебный. В этом взгляде проявилась связь, достаточно очевидная, чтобы все ее заметили. Остин удерживал взглядом Томми. Он не только использовал его, но стал его учителем. Губы Томми слегка дернулись в иронической, усмешке. Он медленно прикрыл глаза, истинное творение Остина, искушенный не по летам мальчик. Грустно наблюдать такой взгляд у ребенка, который должен волноваться только из-за того, как бы не прошляпить в сделке с другом любимую книжку комиксов.

Это пугало, особенно меня. Томми был больше, чем ребенок, и Остин не был его врагом. Вот чего я боялся: Томми, увидев Остина, пойдет на попятный. Он не мог заставить себя навредить старому другу, своему кумиру, Остину. Он оправдает Остина Пейли, стоя на свидетельском месте, предоставит ему отсрочку, и у меня не будет времени до выборов, чтобы подготовить новое обвинение.

– Можно подойти к свидетелю, ваша честь?

Не дожидаясь разрешения судьи, я приблизился к Томми. Я хотел встать между мальчиком и Остином. Я надеялся, что их отношения были уже разрушены, что Томми ненавидел Остина, но Дженет Маклэрен говорила мне обратное: "Ребенок ненавидит случившееся, но любит насильника". Я попытался наладить отношения с Томми, преодолеть власть Остина над ним, но наша дружба была очень недолгой и не такой глубокой. У меня было всего несколько минут, чтобы отвоевать Томми у прошлого. После всех прелюдий, свойственных судебному процессу, заседание подошло к сути дела: к борьбе Остина за мальчика.

Я ужасно разозлился. Черт бы побрал Остина Пейли, он не должен разрушить обвинение. Даже если мой свидетель хотел ему в этом помочь.

– Томми, – тихо сказал я. – Помнишь, как ты проводил время с другими детьми у дома, куда, как вы думали, переехал обвиняемый?

Элиот выдвинул протест против давления, он был снова принят. Мне было все равно. Я не мог рассказать Томми о том, что уже было заявлено до его появления в суде в это утро. Элиот стал бы по праву возражать, прежде чем я смог бы открыть рот. Томми знал, кто должен давать показания перед ним и что могли сказать. Мое упоминание о "других детях" должно было навести его на эту мысль. Он бы показался лгуном, если бы стал им противоречить. Даже если он собирался лгать во имя Остина, он не хотел выглядеть лживым. Он хотел, чтобы ему верили, когда он будет отрицать факт совершения преступления, отрицать то, о чем знали только они с Остином. Он мог рассказать правду об этом, не повредив ни Остину, ни своей репутации.

– Да, – сказал он.

– Укажи на этого человека, пожалуйста.

Томми колебался, но Остин даже немного отклонился, чтобы мальчик мог видеть ясно его. Поколебавшись, Томми ответил:

– Этот.

Я слегка подвинулся. Взгляд Томми снова остановился на мне. Он сжал зубы, чуть прикусив кончик языка. Он казался немного напуганным.

– Какие дети играли с тобой у дома обвиняемого?

Вопрос сбил его с толку.

– Питер, – медленно проговорил он.

Интересно, боролись ли они с Питером за благосклонность Остина?

– Дэбби и Дженнифер, Бобби, Доусон и Стив. Многие, – добавил он.

– Это твои друзья?

– Некоторые. – Он пожал плечами.

– Стив был твоим другом, не так ли?

– Да. – Томми на минуту перестал удивляться моим вопросам, копаясь в памяти. – Иногда Стив приходил ко мне домой или я шел к нему, нам было скучно, и мы шли к Уолдо, потому что там было чем заняться. Там было много детей.

– Ты звал обвиняемого Уолдо?

Уф, он допустил ошибку, выдал псевдоним преступника. Но это не повредило делу.

– Да, – подтвердил Томми.

– Ты все еще играешь со Стивом?

– Редко, – сказал Томми.

– Не мог бы прокурор занять свое место? – попросил Элиот за моей спиной. – Я не вижу свидетеля.

В Сан-Антонио одно из правил предписывает опрашивать свидетелей, оставаясь на своем месте, если только нет особой причины находиться рядом со свидетелем, например, продемонстрировать физическое доказательство.

У меня не было уважительной причины. Я вернулся на свое место.

– Почему нет? – спросил я о том, почему он больше не дружил со Стивом. Я стрелял наугад. Я не знал, что произошло между Томми и Стивом, но знал об одном крупном событии в жизни Томми. Я вспомнил о том, что мне сказала доктор Маклэрен, и догадался, что Остин встал между Томми и Стивом. То ли Томми стал фаворитом Остина, а Стив остался ни с чем, то ли Томми чувствовал себя слишком взрослым, чтобы общаться с детьми, после того, что с ним произошло.

Томми снова пожал плечами.

– В этом году мы ходим в разные классы.

Но это не было препятствием для дружбы, и потупленный взгляд Томми говорил о том, что было что-то еще.

– Помнишь двадцать третье мая тысяча девятьсот девяностого года. Том?

– Наверное.

Двадцать третье мая было отмечено в обвинении. Томми хорошо об этом помнил, он сам помог нам восстановить дату. Это был день его первого сексуального контакта с Остином. Мы выбрали эту дату для обвинения, потому что в этот день у Томми закончилось детство, это было убедительнее более поздних контактов, когда его могли расценить как добровольного партнера. Томми знал, о каком дне я говорю, куда клоню. Он посмотрел да меня, сжав губы, с вызовом. Его взгляд говорил: "Ну давай, спроси меня".

– Помнишь, как ты пришел в тот вечер домой?

Элиот вставил:

– Протест. Факты, не относящиеся к делу.

Уголком глаза я заметил, как он с любопытством посмотрел на меня. Я начал заходить с другого конца.

Что еще важнее, Томми тоже был немного сбит с толку. Он решил, что я ошибся.

– Ты играл у дома Уолдо в тот день после школы? – спросил я.

Он колебался, не зная, что говорить.

– Думаю, да, – наконец решился Томми. Я словно не заметил его неуверенности.

– Ты помнишь, как вернулся домой в ту ночь? – спросил я.

Вот чего он не мог понять. Я забежал вперед, интересуясь тем, что случилось после изнасилования.

– Помнишь? – тихо спросил я.

– Да, – сказал он.

– Ты сказал родителям, что с тобой случилось что-то необычное?

– Нет.

Нет, не сказал. Тогда Томми держал это в секрете – он и Уолдо, но в основном это была тайна Томми, неприятная тайна. Тогда он обожал родителей, их любовь была ему нужнее, чем любовь Остина, но он не мог рассказать им, что случилось, потому что он сделал что-то грязное. Он плакал той ночью не только потому, что был слишком мал и напуган, но и от одиночества.

Я задавал вопросы не торопясь, дав Томми время заполнить провалы в памяти.

– Ты помнишь, как пошел в школу на следующий день? Ты говорил кому-нибудь, что в предыдущий день с тобой произошло что-то необычное? Мальчик был так напряжен, что не знал, сон ли это, можно ли притвориться, что ничего не произошло. Его окружали беззаботные дети.

– Нет, – тихо ответил Томми.

Элиот уже в изумление пялился на меня, потому что я задавал вопросы, которые должен был задавать он, доказывая, что Томми не сделал заявления по горячим следам после предполагаемого изнасилования. Но я заботился не об Элиоте. Я намеренно заставлял Томми вспомнить, что он чувствовал на другой день после случившегося. Это не было приятным воспоминанием. Он не хотел ни с кем делиться. Не потому, что это был его секрет, правда могла открыть всем, как он отличался от остальных, каким гадким мальчиком был.

– Ты рассказал об этом Стиву?

– Нет, – тихо ответил Томми, вспомнив, что тогда он еще дружил со Стивом, у него еще был друг, с которым можно было поделиться всем, кроме появления нового друга. Вот когда он начал терять Стива.

– На ленче и на переменах в тот день ты как обычно играл с другими детьми?

– Да, – ответил Томми, но он лгал.

Он забился в угол, чувствуя, что не сможет больше общаться с другими детьми; забирая его из школы, я каждый раз находил его в сторонке. У него не осталось друзей кроме Остина. И возможно, меня.

– На следующий день после занятий ты снова пошел к дому Уолдо?

– Да. – Томми перестал смотреть на меня, но на Остина он также не глядел. Мне показалось, что за столом защиты произошло движение, когда Остин попытался снова привлечь к себе внимание мальчика, но Томми смотрел мимо судей. Он устремился в прошлое.

– Уолдо был там?

– Нет.

Нет. Остин притих не несколько дней, чтобы убедиться, что Томми не сообщил о случившемся. Пустующий дом был всего лишь ловушкой, которая захлопнулась. Он мог уйти оттуда, не оставив следов. В этом заключалось совершенство его плана. Но Томми пришел к дому и обнаружил его пустующим, как и раньше. После того как Томми весь день хранил секрет, Уолдо бросил его. Если Томми нужно было последнее доказательство того, что они совершили что-то дурное, он получил его. Это также говорило еще об одном: новый друг не доверял ему.

– Ты пришел на следующий день?

– Да.

– Он был там?

– Нет. – Томми бросил взгляд на Остина. В его глазах вспыхнуло возмущение. Я не видел реакции Остина.

– Что ты чувствовал, Томми, когда продолжал приходить к дому, а Остина там не было?

Томми пожал худенькими плечами, слишком взрослый жест для его телосложения.

– Ты продолжал приходить?

Он кивнул.

– Он был там?

– Нет, – с горечью сказал Томми.

– Когда ты решил, что он уехал, ты рассказал родителям о случившемся?

Элиот выдвинул протест: не было показаний о том, что "что-то" случилось. Ни Томми, ни я не обратили на него внимания. Томми мотал головой, пока Элиот говорил. Я принял это за ответ на мой вопрос. Томми казался очень маленьким в огромном свидетельском кресле. Я заметил, как несколько присяжных подались в его сторону, как будто хотели получше рассмотреть мальчика.

– Почему ты не рассказал родителям?

Томми чуть слышно ответил:

– Я боялся.

Это казалось маленьким прорывом. Он еще не признался, что произошло какое-то событие, которое заставило его бояться. Я не стал усиливать преимущество.

– Что ты сделал? – спросил я.

Он снова пожал плечами.

– Поужинал с мамой и папой, сделал уроки, пошел спать.

– Ты играл с детьми после школы?

Он покачал головой.

– Им тоже не хватало Уолдо?

– Не знаю.

"Идиот, – подумал я. – Кретин, полный кретин". Эта мысль внезапно забилась как пульс в моей голове. Томми сказал мне то, что нужно, и я чуть не упустил это, как упускал эту деталь все время.

– Томми. Когда ты ложился в постель, ты сразу засыпал?

Взгляд Томми был обращен внутрь. Он сильно сощурился.

– Иногда, – сказал он.

– Ты просыпался среди ночи? – Я говорил наугад, но попадал в цель. Я мог догадаться об этом по лицу Томми.

– Да, – произнес он так тихо, как будто боялся кого-то разбудить.

– И что же тогда делал?

– Просто лежал, – ответил Томми.

Я мог себе это представить. Я знал, что он тоже вспоминал те ночи. Огромный белый дом погружался в темноту, и Томми был так мал на его фоне, что чувствовал себя совсем покинутым.

– Что ты чувствовал? – спросил я.

– Было холодно, – сказал Томми, пожимая плечами.

"Холодно? – подумал я. – В мае?" Может, отец Томми включал кондиционер среди ночи? Или холодно было только Томми?

Я посмотрел на него, на мальчика в рубашке, с аккуратно уложенными волосами, который почти стал взрослым. Так я обращался с ним все это время. Так обращался с ним Остин, заставляя его до времени взрослеть, навязывая ему мужественность и искушенный взгляд. Я был не прав, совсем не прав.

– Почему ты не говорил об этом родителям? – спросил я.

Потому что дом был холодным, большим и темным, и на другом его конце спал мужчина, и Томми не знал, можно ли теперь доверять хоть одному мужчине.

Он не ответил.

– Ты думал о том, что произошло? – спросил я.

Томми поднял глаза, дикие, испуганные. Я вскочил и рывком приблизился к нему, обхватил его правой рукой за плечи, а он уцепился за левую. Я крепко обнял его.

– Все хорошо, – приговаривал я, пока он плакал. – Все хорошо.

Он, наверно, впервые плакал на глазах у посторонних, впервые после тех ночей в темноте. Он ужасно очерствел с тех пор, но душа оставалась живой. Томми нужен был не друг, а отец. Отец, который не будет толкать его во взрослый мир.

Я подумал о Дэвиде, мне показалось, что в последнюю нашу встречу этот мальчик в смокинге страстно желал, загнав эту мысль глубоко внутрь, чтобы его защищали, о нем заботились.

Я прижимал Томми к груди, загораживая его не только от Остина, но и ото всех в зале, пока его рыдания не затихли. Томми еще не был потерян. Я мог спасти его, но только с его помощью.

– Томми, – сказал я, хватая его за руку. Он испуганно взглянул на меня, губы сжаты. – Расскажи этим людям, что произошло.

– Мне придется протестовать, ваша честь, – спокойно произнес Элиот. Мы не видим свидетеля, потому что прокурор загораживает его, обвиняемый лишен права смотреть на свидетеля. И кажется, окружной прокурор оказывает давление на Томми.

"Острый взгляд, Элиот". Пока он говорил, я сжимал руку Томми и потом произнес:

– Расскажи им правду.

Я вернулся на свое место.

Томми выглядел пугающе спокойным. Он смотрел на меня, как я и просил его, готовя к сегодняшнему заседанию на прошлой неделе. Я утвердительно кивнул.

– Уолдо все-таки вернулся в тот дом?

– Да, – отчетливо ответил Томми. Он неотрывно смотрел на меня.

– Через какое время?

– Не знаю.

– Через неделю? – спросил я. – Через месяц? Год?

– Через несколько дней, – сказал Томми.

Три, четыре, пять дней болезненного напряжения, мучительных догадок, навсегда ли бросил его друг.

– Ты был рад снова его увидеть?

– Да. – Можно было представить себе восторг Томми, когда он понял, что его друг вернулся, но сейчас в суде он не улыбался.

– Что вы делали вместе? – спросил я.

– То, что делают друзья: катались на машине, разговаривали, смеялись над анекдотами.

Остин дотрагивался до его руки или ноги, и Томми тут же пугался, но касания были невинными.

– Что-то еще произошло?

– Нет! – выпалил Томми.

Это была правда.

– Ты продолжал видеться с обвиняемым?

– Да.

Я рискнул.

– Тогда давай поговорим о том самом дне. Ты понимаешь, какой день я имею в виду, Томми. Какое это было число? Первый раз?

Томми не пришлось долго раздумывать. Он сглотнул, но лишь потому, что его голос еще не окреп. Он смотрел на меня, отвечая на вопрос.

– Двадцать третье мая, – сказал он. – Тысяча девятьсот девяностого года.

– Ты пошел к дому?

– Да.

– Ты пошел туда в первый раз?

– О нет. Я был там… много раз прежде.

– Ты уже разговаривал с Остином с глазу на глаз?

– Да.

– Он тебе нравился, Томми?

– Да, – снова сказал он.

Ответ на этот простой вопрос снова чуть не заставил его разрыдаться.

– Как он обращался с тобой?

Томми задумался.

– Он говорил со мной так, будто ему было интересно, о чем я думал. Иногда это было заметно, когда говорил кто-то другой, Уолдо как будто подмигивал: "Слушай! Что за дурень!" Мы смеялись, а все остальные не понимали, в чем дело.

Томми выдал все это как ребенок, рассказывающий про свое последнее увлечение.

– Так в тот день, двадцать третьего мая, когда ты пошел к дому, Уолдо был снаружи?

– Нет.

– Там играли другие дети?

– Нет. – Томми казался озадаченным.

– Что ты сделал?

– Я хотел вернуться домой. Но вместо этого постучал в дверь, просто чтобы… – он пожал плечами, – он открыл дверь и сказал, что ждал меня.

– В доме был кто-то еще?

– Нет.

– Как выглядел дом изнутри?

Томми наморщил нос.

– Было похоже, что там никто не живет. Там стоял диван и несколько складных стульев, вот и все. Я спросил Уолдо, не хочет ли он купить мебель, но он только засмеялся.

– Что вы там делали?

– Мы разговаривали, играли в игры. Другие дети стучали в дверь, но Уолдо не пустил их. Мы стояли у двери и как заговорщики шептались.

– Как он объяснил, что не хочет их впускать?

– Просто нам одним было хорошо.

– Вы остались дома?

– Уолдо все говорил, что слишком жарко, чтобы что-то делать во дворе.

– Было жарко?

– Пожалуй.

– Ты помнишь, что на тебе было надето?

– Шорты, по-моему, и майка. В общем, то, что я всегда надеваю после школы.

– Где были твои родители, Томми?

– Они еще не пришли с работы к тому времени.

– Но ты был дома.

– Обычно я оставался на продленку после школы, но иногда, два раза в неделю, приходила няня, которая присматривала за мной, пока папа и мама не придут с работы.

– Но она отпускала тебя играть на улицу?

– Да.

Родители Томми сидели в зале. Я не повернулся, чтобы посмотреть, как они отреагировали, и Томми не обернулся назад. Возможно, среди публики были родители, которые почувствовали себя виноватыми, может быть, даже среди присяжных.

– В чем был Уолдо? – спросил я.

– Он был… это было похоже на костюм, но без пиджака и галстука.

– Вы куда-нибудь выходили в тот день?

– Через некоторое время Уолдо сказал: "Я знаю, что мы будем делать" – и вскочил, но не сказал мне что. Он пошел в другую комнату и переоделся.

– Ты пошел с ним?

– Нет, но он был в соседней комнате и оставил дверь открытой.

Томми выглядел смущенным.

– Что он надел?

– Шорты и рубашку.

– И что было дальше?

– Мы сели в машину и поехали. Уолдо знал другой дом, не очень далеко, с бассейном.

– Там был кто-то еще?

– Нет. На доме висела табличка, что он продается.

– Обстановка внутри была такая же, как в первом доме?

– О нет, – сказал Томми.

Конечно, Остин не хотел вступать с ним в половые отношения в спартанской обстановке пустого дома, с ободранными стенами и старым диваном. Томми все еще с восхищением описывал тот дом.

– Такой красивый! Там были золотые светильники, стеклянные столы, и занавески, и бассейн.

– Это дом обвиняемого?

– Не думаю. Мы больше никогда туда не возвращались.

– Но он знал, где что находится.

– О да. Он налил себе выпить, а мне колы, а потом мы немного походили по дому.

– А потом что вы делали?

Томми колебался. Я не давил на него. Его взгляд скользнул мимо меня, но он не остановился на Остине. Томми закусил губу.

– Он сказал, что мы можем искупаться. Я ответил, что у меня нет с собой плавок, но Уолдо возразил, что в этом нет ничего страшного, потому что мы одни.

– И?

– Он вышел и стал раздеваться, потом остановился и посмотрел на меня, словно хотел спросить: "В чем дело?", и я тоже снял одежду. – Он скрестил руки. – Было как-то неловко вот так стоять голышом на улице.

– Там были соседи?

– Вокруг дома была высокая ограда.

Я кивнул.

– Вы купались?

– Да.

– Тебе понравилось?

Томми посмотрел на меня, будто вопрос был неожиданным или ответ вызывал неловкость. Я бросил на него все тот же прямой взгляд, который не менял с тех пор, как занял прокурорское место.

– Да, – наконец сказал он, потупив взгляд. – Мы плавали и лежали на надувных матрасах, играли в догонялки и в подводную лодку.

– Он касался тебя в воде?

– Да.

Томми не совсем так рассказывал мне в первый раз. Остину приходилось соблазнять Томми при каждой встрече, может, это и привлекало в сексе с детьми? Как только ребенок становился податливым и уставал, пора было сматывать удочки. В тот момент, когда больше не требовалось прилагать усилий, не надо было преодолевать сопротивление, Остин покинул Томми.

– Ты пугался, когда он касался тебя?

– Сначала это было похоже на случайность.

– Что произошло потом?

– Я лежал на надувном матрасе.

– На спине или на животе?

– На спине.

– Где был Остин?

– Он плавал около меня. Нырял под матрас и выныривал с другой стороны. А потом он подплыл, как будто очень устал, и положил голову и руки на матрас.

– Это был очень большой матрас? – спросил я. Мой голос был ровным, как будто все ответы были правильными и ничто меня не удивляло.

Томми показал ширину руками.

– Так значит, он дотронулся до тебя, – сказал я.

Томми кивнул.

– Его голова лежала у моей ноги, а руки сверху.

– Сверху где, Томми?

Он сглотнул.

– Одна на ногах, а вторая около пояса.

– Ты все еще был без одежды?

– Да.

– Так значит, его голова и одна рука лежали недалеко от твоего пениса?

Элиот выдвинул протест, сформулировав это как подсказку. Судья Хернандес принял протест. Я хотел сказать это первым, чтобы Томми было легче.

– И что произошло? – спросил я.

Я думал, Томми замкнется. Он сжал губы так, что они побелели. Я слышал, как он скреб ногтями перегородку. Я же собирался задать следующий вопрос, когда он отозвался:

– Он повернул голову, посмотрел на меня и улыбнулся, позвал меня по имени, и, глядя на него, я чувствовал, как его рука ползет к моей ноге, и потом он задержал ее там, прямо на… прямо наверху.

– А потом?

– А потом он сказал что-то вроде: "Ой, что это?" И я посмотрел туда, куда смотрел он, – на мой пенис. – Томми не замялся, прежде чем сказать это слово, он проговорил его быстро, на одном дыхании. – Он уставился на него, как будто никогда раньше не видел.

Я задавал вопросы, только когда Томми прерывался, и после моего вопроса он начинал торопиться, как будто его подгоняли.

– Он дотронулся до него? – спросил я.

– Сначала он просто смотрел, и мне стало очень… неловко, я начал прикрываться, но он остановил меня и потом посмотрел мне в лицо и перестал улыбаться, он казался очень серьезным, и потом он сказал: "Все хорошо. Тебе нечего стыдиться". Что-то в этом роде, а я спросил: "Что ты имеешь в виду?" Он ответил: "Возбуждение. Этого нечего стыдиться, это происходит со всеми".

– Ты знал, о чем он говорил?

– Нет, тогда еще нет. Но я… но, знаете, я знал, куда он смотрит. Так что я догадывался. Затем он сказал: "Это очень здорово". Не просто хорошо, а очень здорово. Потом он сказал…

Он замолчал. Томми ни на кого больше не смотрел, он почти совсем не поднимал глаз. Иногда он впивался взглядом мне в лицо, как будто не мог оторваться, а затем уносился прочь, его взгляд блуждал по залу.

– Что? – спросил я.

– Он спросил: "Можно, я его потрогаю?"

– А ты что ответил?

– Не помню, чтобы я что-то говорил, но, может, я кивнул или что-то в этом роде, потому что он повел себя так, будто я разрешил. Он поднял руку, очень осторожно, словно хотел кого-то поймать, а потом опустил ее и накрыл ею мой пенис.

– Накрыл его?

– Так что его больше не было видно. Его ладонь просто закрыла его. Потом он…

– Что, Томми?

– Он просто дышал. Просто… дышал. Я слышал его дыхание. Это было все, что я слышал.

Мне показалось, что зал перестал дышать. В обязанности Бекки входило наблюдение за присяжными, но тут я сам бросил взгляд в их сторону, когда Томми упомянул о том, как дышал преступник. Один мужчина уставился в пол, будто желал провалиться сквозь землю. Двое или трое других приложили руку к губам.

– Что было дальше, Томми?

– Он убрал руку, как будто снова хотел взглянуть, и улыбнулся. Он сказал мне, что все в порядке. Потом он… он поцеловал его.

Мальчик почти шепотом это произнес, и я испугался, что не все присяжные расслышат его слова. Мне не хотелось подливать масла в огонь, но пришлось переспросить, чтобы все слышали.

– Что поцеловал, Томми?

– Мой пенис.

Томми смотрел на свои сцепленные пальцы.

Я не позволил ему отвлечься.

– И что произошло потом?

Томми поднял голову, явно обрадованный тем, что сумел одолеть свое смущение.

– Потом он встал, улыбнулся и начал подтаскивать матрас к краю бассейна.

– Что ты тогда чувствовал, Томми?

– Я был рад, что все кончилось. Я чувствовал себя очень странно.

– Как это "странно"?

– Как будто не знал, что произойдет в следующий момент. Я был рад, когда он прекратил.

Я не мог заставить его сказать, что он боялся. Я ждал, но Томми не добавил. Он продолжил.

– Он подтащил матрас к мелкой части бассейна, и я решил, что пора вылезать, а за мной Уолдо поднялся по лесенке.

Томми замолчал. Он был охвачен противоречивыми чувствами; на его лице отразилось превосходство, столь знакомое мне по предыдущим встречам, но внутри зрело возбуждение, которое готово было выплеснуться наружу, и тогда уже справиться с ним не будет никакой возможности. Он заговорил, и меня охватила жуть, я услышал точную копию тона Остина.

– И он сказал: "Видишь? Я же говорил тебе, что это случается с каждым".

– О чем он говорил, Томми?

Я думал, что мне придется задавать наводящие вопросы, но, когда он заговорил, из его уст полилась плавная речь:

– О его пенисе. Он напрягся.

– И что сделал Остин?

– Он подошел ко мне, обнял и сказал: "Давай обсохнем". И мы пошли туда, где оставили полотенца. Они долго лежали на солнце и нагрелись. Уолдо взял одно из них и начал меня вытирать. Сначала он стоял передо мной и…

– Его пенис коснулся тебя? – спросил я. Я впервые прервал его.

– Да.

– Где?

– Здесь. – Томми быстро ткнул пальцем в грудь, как будто там была татуировка. – И здесь. Он провел им по моей спине, когда наклонился, чтобы вытереть мне ноги.

– А что делал ты?

– Я просто стоял. Когда он меня вытер, я потянулся за шортами и майкой, но он схватил меня за руку и сказал: "Давай сначала немного позагораем".

– Уложил меня на раскладное кресло и лег рядом, и мы лежали некоторое время.

– Остин лег на живот или на спину?

– На спину, – сказал Томми.

– Он прикрылся?

– Нет.

– Он что-нибудь говорил?

– Он начал говорить мне, – Томми задумался, – что это тайна, что только очень близкие друзья могут вот так проводить время вместе. И что он никогда никому не скажет, и я тоже не должен говорить. Он держал меня за руку. Потом обнял меня и прижал в груди.

И Томми потянулся к Остину, я не сомневался, потому что его не часто обнимали. Возможно, вначале он думал, что не стоит волноваться, что наконец-то у него появился человек, который любит его и всегда будет рядом, когда он позовет.

– Потом он снова дотронулся до меня, – внезапно продолжил Томми. – Он погладил меня по спине и тронул ягодицы, потом обхватил меня обеими руками. Он потерся щекой о мое лицо. Потом отстранился, не отпуская меня, и сказал: "Смотри".

– На что?

– На его пенис. Он был прямо передо мной, и он снова напрягся, и Остин спросил: "Ты не хочешь его потрогать?"

– Ты хотел этого, Томми?

Он покачал головой.

– Нет, он меня пугал. Он был очень красный и большой, я не знал, что он может быть таким большим.

– Ты дотронулся до него?

– Да.

– Почему?

– Потому что он так хотел.

Голос Томми звучал ровно. Слова он произносил торопливо. Ничто не намекало на то, что он готов разрыдаться, поэтому я слишком поздно заметил, что он плачет. По его щекам покатились слезы, он заговорил, и слезы все текли. Он рассказывал, как сторонний человек, наблюдавший за происходящим украдкой.

– Как ты дотронулся до него, Томми?

Он показал, вытянув указательный палец.

– Я хотел только коснуться его, но он накрыл мою ладонь своей и закрыл глаза, и я боялся пошевелиться. Он еще долго не двигался, как будто заснул.

– Он потом открыл глаза?

– Да. Он улыбнулся мне и сказал: "Я поцеловал твой".

Рассказ шел своим чередом. Томми описал орально-генитальный контакт, в котором обвинялся Остин, а затем эякуляцию. Когда мне приходилось вставлять вопросы, я старался не сбиться с ровного, невозмутимого тона, чтобы проявить симпатию и в то же время не подыграть свидетелю. Томми держался мужественно, однако не переставал плакать и, описывая свои ощущения в кульминационный момент, отпрянул и обвел зал испуганным взглядом. Он всхлипывал. Я не подошел к нему, чтобы успокоить, просто дал передохнуть немного И подбодрил, после чего он вернулся к рассказу. В зале суда стояла полная тишина, слушатели оказались благодаря рассказу Томми незаметно для себя в пучине страстей.

Выслушав мальчика, я попросил его вспомнить, как его отвезли обратно, как ему пришлось идти домой и объяснять родителям, где он пропадал, и хранить их с Уолдо секрет всю ночь и все последующие ночи, когда Уолдо не было рядом, чтобы вознаградить за его преданность, когда Томми остался один в темноте, один в огромном мире. Он снова разрыдался в конце, я все-таки встал, подошел к нему и обнял за плечи, прошептав на глазах у всех этих чужих людей: "Я тобой горжусь", так тихо, что микрофон не уловил мои слова. Томми кивнул и взял у меня платок, чтобы вытереть слезы, и постепенно успокоился. Он слабо улыбнулся мне. Я в последний раз тепло обнял его и отошел. Я взглянул на Элиота и произнес:

– Обвинение не имеет больше вопросов к свидетелю.


Содержание:
 0  Волк Среди Овец Loose Among The Lambs : Джей Брэндон  1  Глава 1 : Джей Брэндон
 2  Глава 2 : Джей Брэндон  3  Глава 3 : Джей Брэндон
 4  Глава 4 : Джей Брэндон  5  Глава 5 : Джей Брэндон
 6  Глава 6 : Джей Брэндон  7  Глава 7 : Джей Брэндон
 8  Глава 8 : Джей Брэндон  9  Глава 9 : Джей Брэндон
 10  Глава 10 : Джей Брэндон  11  Часть вторая : Джей Брэндон
 12  Глава 12 : Джей Брэндон  13  вы читаете: Глава 13 : Джей Брэндон
 14  Глава 14 : Джей Брэндон  15  Глава 15 : Джей Брэндон
 16  Глава 16 : Джей Брэндон  17  Глава 17 : Джей Брэндон
 18  Глава 18 : Джей Брэндон  19  Глава 19 : Джей Брэндон
 20  Глава 11 : Джей Брэндон  21  Глава 12 : Джей Брэндон
 22  Глава 13 : Джей Брэндон  23  Глава 14 : Джей Брэндон
 24  Глава 15 : Джей Брэндон  25  Глава 16 : Джей Брэндон
 26  Глава 17 : Джей Брэндон  27  Глава 18 : Джей Брэндон
 28  Глава 19 : Джей Брэндон    



 




sitemap