Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 17 : Джей Брэндон

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28

вы читаете книгу




Глава 17

– Я должна первой обратиться к эпизоду с мистером Ризом, – сказала Бекки. – Необходимо, чтобы у присяжных сложилось определенное мнение до того, как они начнут обсуждать приговор.

– Нет. Оставь это мне. В противном случае присяжные решат, что я нарочно избегаю самого сильного аргумента защиты.

Я находился полностью во власти предстоящего заседания, где мне предстояло держать заключительную речь. Я не спал почти всю ночь, занятый поисками самых точных слов, поэтому сейчас не очень вникал в то, что говорила моя помощница.

Громовой раскат вывел меня из этого состояния.

– Черт возьми, Марк! Ты всегда занят только собой.

Она была права. Я не собирался упускать свой шанс. Никогда ранее я так сильно не желал обратить присяжных в свою веру.

Бекки озадаченно уставилась на меня. Без сомнения, она болела за дело.

Я сказал:

– Понимаю твое состояние.

– Да?! – Она нервно рассмеялась, пытаясь погасить свою злость и беспокойство. Мне показалось, что она тревожится не только за исход дела.

Мы обговорили то, с чем каждый из нас собирался выступить на заседании. Я не ущемлял свободу Бекки, но это ее не успокаивало. Мы покинули кабинет, погруженные в свои мысли.

Мне досталась сложная задача. Я вынужден был слушать обсуждение, дожидаясь своего часа, подавляя беспокойство, перебирая в памяти каждую мелочь. Бекки повезло больше. Она вскочила на последних словах судьи Хернандеса, обращенных к присяжным. Бекки выставила на подставку перед свидетельскими креслами переносную доску и обратилась к суду:

– Прошу обратить внимание на основные акценты этого дела, позволяющие утверждать, что подсудимый виновен в сексуальном преступлении с отягчающими обстоятельствами. Ребенок, не достигший четырнадцатилетнего возраста, подвергся насилию со стороны взрослого мужчины, тот заставил ребенка взять в рот свой половой орган… Сейчас вам раздадут копию обвинительного заключения, с которым вы ознакомитесь, прежде чем вынести приговор. Смею заметить, что в нем вы найдете упоминания о согласии потерпевшего на такого рода контакт. При рассмотрении дел о насилии над ребенком законодательством не предусмотрено обсуждение согласия малолетнего пострадавшего на сексуальные отношения со взрослым человеком. Дети недостаточно самостоятельны, чтобы принять такое решение. Взрослый человек в любом случае обязан нести ответственность за содеянное. Нет необходимости решать, был ли Томми принужден делать это, или он испытывал физическое влечение, или его скорее соблазнили, чем изнасиловали. Когда жертвой оказывается ребенок, речь не идет о совращении. Только о насилии.

Она прошлась перед присяжными, заглядывая в глаза каждому из них. Дойдя до свидетельского места, она вытянула в его сторону руку.

– Еще никому не удавалось лицезреть свидетеля, который утверждал бы, что он лжет. У каждого своя версия происшедшего, вне зависимости от ее истинности он будет стоять на своем. Но дело, которое мы рассматриваем, особое. Мы услышали из уст нашего маленького свидетеля, – продолжила она, что он солгал. На этом самом месте он признался нам, что оклеветал мужчину год назад. В его праве было стоять на своем, пытаясь заставить нас поверить в это. Но мать Томми утверждает, что мальчик никогда не упорствовал в этой лжи. Как только его уличили в ней, он признал, что говорил неправду. Та история на этом завершилась, ложь не покинула пределов их дома. Томми не пытался изворачиваться, настаивать на своем.

Бекки помолчала. Присяжные сосредоточенно внимали ей, не выказывая до времени своего отношения.

– Во второй раз события разворачивались совсем по-другому. Томми не мог сдержаться, увидев на экране человека, который на самом деле изнасиловал. На сей раз родители ему не поверили. Мальчик не поддался давлению и не отказался от своих слов. Он был вынужден обратиться за помощью, он пытался доказать свою правоту. Он пошел к учителю, к школьной медсестре, к врачу, в полицию, он пришел к нам. Он ни разу не изменил показаний, ни разу не отступился.

Бекки гипнотизировала взглядом присяжных.

– Я уверена, что вы прониклись искренностью ребенка. Все убедились в том, что он выдержал разрушительный натиск защиты и не отказался от своих слов. Из его уст мы услышали мельчайшие подробности гнусного преступления. Он ни разу не противоречил самому себе. Вспомните, пожалуйста. – Она медленно подошла к месту, где располагалась защита.

Присяжные не должны были забывать об Остине Пейли. Она указала рукой на него. Остин не сумел быстро совладать с собой и выглядел растерянным.

– Этот человек знает правду.

Она долго не опускала руку. Ей хотелось, чтобы присяжные воскресили в памяти преступления, при этом они должны были видеть Остина в роли насильника.

– Есть косвенная улика, которая указывает на то, что Томми говорил правду, – напирала Бекки. – Чтобы узнать вкус пудинга, следует его отведать, как говорится. Разве можно усомниться в достоверности мельчайших подробностей рассказа мальчика. Нет. Томми знает не понаслышке, что значит иметь сексуальные отношения с мужчиной. Он описал это. Он описал это своей матери год назад. К тому времени он уже пережил трагедию. Томми ведь не сказал что-то вроде того, что его трогали в стыдном месте. Его слова не смахивали на те, что можно услышать в подростковой компании. Нет. Он в таких подробностях описал половой акт, что его мать ужаснулась. Она была убеждена, что он пережил это сам.

Бекки в последний раз обвела присяжных долгим взглядом.

– Так оно и было, – заключила она.

Воцарилось молчание: какое-то время она стояла еще недвижно, затем вернулась на свое место. Я коснулся ее руки. Я понимал ее состояние. Каждый юрист, закончив речь, мучается мыслью, что он что-то упустил.

Элиот еще не поднялся, но его голос уже достиг моих ушей.

– Да, – сказал он. – Мы все наблюдали, как Томми умело врет.

Присяжные обратили все свое внимание на адвоката.

– Прокурор хотела заставить вас поверить, что Томми пришлось испытать трудности, пока он не убедил взрослых. Ложь. Ему не составляло труда в очередной раз обвести вокруг пальца благодарных слушателей. Давайте разберемся, к кому он кинулся со своей выдумкой. К учителю! Когда это произошло? Несколько месяцев назад, в августе. Занятия в школе только начались. Учитель даже не знал Томми. Он вел занятие всего неделю-другую. За такой короткий срок трудно запомнить хотя бы имена всех учеников. Выслушав взволнованный рассказ Томми и не зная хорошенько его характер, учитель поверил. У него не было причин усомниться в правдивости Томми. Тем более что в обществе муссируются слухи о серийных насилиях над детьми. Он посчитал нужным обратить должное внимание на признание Томми. Под угрозой оказалась бы его карьера.

– Протестую, – без особого пафоса произнес я. – Это домыслы защиты.

– Протест принят, – ответил судья Хернандес. – Не принимайте во внимание последнее замечание.

Элиота, похоже, это не смутило. Я впервые видел, как он борется за обвиняемого. Он избрал верную тактику, не подвергая сомнению беспристрастность правосудия. Он говорил тихо, но убежденно. Сила была на его стороне.

– Затем Томми рассказал об этом школьной медсестре, которая в лучшем случае мельком видела Томми года два назад. Снова посторонний человек. Это же можно сказать о враче и полицейских, в обязанности которых входит фиксировать жалобы пострадавших и передавать эти факты по инстанции. Они не проверяли прошлого Томми, не задумывались над тем, можно ли верить его словам. Они записали то, что он им сказал. И передали в органы правосудия. Теперь пришла очередь Элиота указать на нас, на Бекки и на меня. Обязанность этих людей – ввести вас в курс дела по поводу совершенного преступления. Они не ставят под сомнение версию предполагаемой жертвы. Они представляют ее интересы. Это их долг. Этому я учил одного из них. И он прекрасно справился со своей задачей. Но опять же, Томми посторонний для окружного прокурора. У того не было причин не верить ему.

Я не был чужим для Томми, особенно сейчас, но не мог протестовать. Я сдержался, ожидая продолжения.

– Поэтому не стоит так уж полагаться на безграничную веру всех этих людей. Из всех выслушанных вами свидетельств лишь одно должно заставить вас задуматься. Кто лучше всех знает мальчика? Его родители. И как раз они оказались единственными, кто ему не поверил. Они знали, что он и раньше лгал, они знали, что он рассказал им то же самое о другом человеке. Они подозревали, что их сыну нельзя верить. Это трагедия для них, но еще большая для Остина Пейли – его привела на скамью подсудимых безграничная вера несведущих людей в правоту мальчика, которому не поверили родители.

Остин казался убитым этой несправедливостью. Трудно было угадать, о чем он думал. Он подавил малейший намек на иронию и спрятался за непроницаемой маской. Элиот склонил голову. Его голос звучал взволнованно.

– Во второй раз Томми не отступил, – сказал он, пребывая в показном недоумении. – Неужели мы должны поверить ему только на том основании, что на этот раз он упорствует в своей лжи? – Он покачал головой.

Элиот подошел к присяжным.

– Прокурор помог нам разобраться во взаимоотношениях Томми и его родителей. Знакомая история: на ребенка не остается времени. Родители компенсируют отсутствие должного внимания подарками. Мальчик этим страдает. Он предпринимает необычные шаги, чтобы вернуть их любовь. – Элиот тщательно подбирал слова. – И он солгал. В первый раз ложь прекрасно сработала. Томми добился расположения родителей. В тот вечер все домашние были заняты исключительно его персоной. И когда родители решили, что Томми необходимо встретиться с мистером Ризом, которого он обвинил, мальчик испугался. Он отрекся от своей лжи. В ней отпала необходимость. Он уже достиг желаемого. Время шло, и события вернулись на круги своя.

Томми потерял родительское внимание, в котором так нуждался. Он решился на отчаянный шаг. Томми увидел по телевизору репортаж об изнасилованных детях, понял, какое внимание они привлекают, и повторил свою ложь.

Элиот прохаживался перед присяжными. Он старался держаться так, чтобы его не уличили в нападках на Томми. Он даже сочувствовал запутавшемуся ребенку. Томми не слишком повезло в жизни, но в этом не было вины Элиота.

– На этот раз, однако, ложь не сработала. Родители ему не поверили. Томми пришлось зайти еще дальше. Он обратился к посторонним людям, чтобы они помогли завоевать внимание родителей. Вы видели Томми. Это симпатичный мальчик. Он подумал, что, если на его стороне окажется кто-то из взрослых, родители окружат его своим вниманием. Его трюк удался. Он оказался в центре внимания. За три последних года никто так с ним не носился, как за эти три месяца.

В глазах Элиота, всегда таких пронзительных, сейчас затаилось беспокойство за судьбу невинного человека, который по воле несмышленого ребенка попал в страшный переплет.

– И знаете, почему на этот раз все могло сойти ему с рук? – спросил Элиот присяжных. Он указал рукой в сторону своего клиента. – На этот раз никто не предупредил Томми, что он может столкнуться лицом к лицу с человеком, которого обвинил. О нет. Он был основательно защищен. Человек, которого он оболгал на этот раз, не был просто соседом, этот человек сошел с экрана телевизора. Томми хорошо запомнил его, когда тот несколько раз появлялся в пустующем доме по соседству два года назад. Он не очень хорошо знал этого человека и воспринимал как чужого. Томми даже не задумался над тем, какую боль он причинит своей ложью моему подзащитному. В тот момент, когда мальчик столкнулся с Остином Пейли в зале суда, было уже слишком поздно поворачивать вспять. Томми понимал, что ложь его с родителями сблизила. На этот раз он не мог уступить. Пусть даже из-за него невиновного отправят в тюрьму.

Элиот в задумчивости сделал несколько шагов. Я догадался о его сомнениях. В своей речи он обязан был учесть выступление Бекки и помнить о моем заключительном слове. В отличие от обвинения защита могла использовать только один шанс. Элиот должен был идти ва-банк.

– Прокурор в своей речи сделала акцент на известных деталях, утверждая, что столь подробные знания мальчик мог получить только на практике. Но мне не придется опровергать бездоказательность подобных заявлений. Кому, как не вам, известно, насколько изменился мир и как повзрослели наши дети. Их детство не сравнить с нашим прошлым. Можно прийти в ужас от того, что им известно. Представьте себе, как поступит ребенок подросткового возраста, узнав что-нибудь особенно грязное, непристойное?

Леди в первом ряду знала ответ. Элиот поймал ее понимающий взгляд и в дальнейшем обращался к ней.

– Он стремглав бросился с новостью к товарищам. – Элиот сам ответил на свой вопрос, его леди в первом ряду удовлетворенно кивнула. – А если эта новость запретна в силу своей принадлежности к взрослому миру? Тем более ребенок поделится со своими сверстниками.

Элиот пожал плечами.

– В этом я вижу объяснение такой осведомленности Томми. Можно предположить, что он мог подглядывать случайно нечто подобное. Но это из области догадок. В данном случае много вариантов, и ни в одном из них нельзя быть до конца уверенным. Я полностью полагаюсь на мудрость присяжных, которые, несомненно, вынесут справедливый вердикт, ибо обвинение зиждется на шатких выводах и случайных домыслах. И еще. Прошу вас учесть, господа присяжные, личность моего подзащитного. Это не уголовник-рецидивист, чье прошлое вызывает по крайней мере недоумение. Остин Пейли – безупречный гражданин, его заслуги перед обществом несомненны. Даже обвинение не сумело откопать ничего предосудительного.

Я должен был защитить честь обвинения.

– Протестую, ваша честь. Правосудие обращается к прошлому обвиняемого только в одном случае, если оно имеет отношение к разбираемому делу.

– Протест отклонен, – сказал судья.

– Можно ли себе представить взрослого человека, одержимого похотью, как тут нам пытался доказать прокурор, которому удалось избежать даже малейшего столкновения с законом, – вошел в раж Элиот. – Нет. Я уверен, вы удостоверились, что Остин Пейли невиновен в том самом страшном преступлении, которое только может совершить мужчина по отношению к ребенку. В своих показаниях, в которых трудно усомниться, он отмел все обвинения в свой адрес. Он ни разу не оговорился, не допустил ни одного противоречия. А что же команда окружного прокурора имеет нам представить? Лживого ребенка, который запутался в своих взаимоотношениях с родителями. И это все свидетели.

Остину Пейли, опутанному паутиной лжи; повезло и в этом смысле. Его поддержал в трудную минуту друг. Давайте зададимся вопросом. Кто из нас с точностью может вспомнить определенный день два года назад? Течение времени неумолимо стирает детали, не каждый час своей жизни мы проводим на людях. Остину, как я уже отметил, повезло. Женщина, считающая его своим другом, запомнила этот день по совсем другим причинам. В этом месте мне следует сказать о достоинствах нашего свидетеля, но скромность не позволяет этого сделать. Более сорока лет я женат на этой женщине, само это без лишних слов показывает, как я к ней отношусь. – Присяжные улыбнулись. – Я не стану превозносить ее характер. Лишь подчеркну деталь: ничто не может заставить Мэйми Куинн солгать. Обвинение не стало даже поднимать этот вопрос. Остин старый друг Мэйми, но он ей не сын. Даже ради него она не пошла бы на лжесвидетельство. Миссис Куинн из тех беспристрастных свидетелей, которые не часто встречаются в суде.

Элиот нашел способ обойти противоречия в показаниях Мэйми.

– Прокурору удалось запутать неискушенную свидетельницу в датах. Но Мэйми Куинн помнит именно тот день.

Очень слабое доказательство. Элиот сам почувствовал это и опустил глаза. Но меня тронули его слова в адрес Мэйми. Мне самому было невыносимо нападать на нее. Элиот молчал. Он скрестил руки на груди. Он с грустью в голосе продолжил:

– Нет худшего преступления, чем то, в котором обвиняется Остин Пейли. Мы содрогаемся от одной мысли об этом. Нам ненавистен человек, который мог сотворить подобное с ребенком. Мы действуем инстинктивно. Когда мы узнали, что в стадо вторгся лев, мы бежим спасать овец, схватив камни и палки.

Было ясно, случись подобное, Элиот первым возглавил бы толпу разгневанных сограждан.

– С другой стороны, – он сделал резкий крен в сторону, – это обвинение лежит на поверхности. Прокурору не нужно прилагать особых усилий. В подобном деле не фигурирует труп, не надо вызывать множество свидетелей, заручаться медицинским освидетельствованием. Все это отсутствует и в нашем процессе! Обвинение держится на слове жалкого, запутавшегося во лжи ребенка. Нам всем безумно жаль этого малыша. Но это не освобождает нас от объективности. Нельзя в подобном деле обвинить кого бы то ни было ложно. Вы сломаете жизнь порядочного человека. Как он смоет это клеймо? Прошу вас внимательно расследовать позицию обвинения!

Он задыхался от волнения.

– На одной чаше весов – двое взрослых людей, один из которых совершенно беспристрастен, уверен в своих словах, имеет безупречное прошлое. А на другой – запутавшийся в сетях собственной лжи ребенок, которой не поверили даже его родители. Задумайтесь! Я не сомневаюсь в вашем решении.

По всем статьям он прав, кроме одного пункта. Я знал чуть больше того, о чем Элиот говорил. Но этого не знали присяжные.

Элиот медленно прошел к своему месту. Он выглядел чрезвычайно обеспокоенным, как будто подозревали его самого. Я начал без предисловий.

– Защита хочет лишить вас возможности объективно исследовать все доказательства.

Элиот не успел еще сесть.

– Протестую, ваша честь! – воскликнул он. – Это ложное истолкование моей позиции и выпад против подзащитного.

– Протест принят, – сказал судья Хернандес. – Леди и джентльмены, не принимайте во внимание последнее замечание прокурора.

Я наблюдал за присяжными во время этого спора. И продолжил на той же ноте, как будто меня и не прерывали.

– Нас хотят поразить цифрами. Из математического неравенства: два больше одного, выводят юридическую закономерность – клиент невиновен. Но жизнь куда богаче любых формул, согласитесь. Известны случаи, когда на стороне неправды много сторонников, и лишь слабый голос Кого-то одного отстаивает истину.

Я наращивал темп, ощутив прилив энергии. Я отчаянно жестикулировал, меня распирало от эмоций. Я знал, что мне следует держать себя в руках.

– Мистер Куинн убеждает нас, будто Томми попался в сети собственной лжи, что ложь стала жить своей жизнью, что ему просто-напросто не оставалось ничего другого, как безумно озвучивать ее в зале суда. Но это не в его характере, мы знаем, как он ведет себя, когда его уличают во лжи. Адвокату выгодно, чтобы мы поверили, что он солгал именно сейчас, обвинив его клиента.

Но трагедия ребенка разыгралась на ваших глазах. Да, Томми обратился за помощью к незнакомым людям. Иного выхода у него не было. Родители отнеслись к его рассказу скептически, и это понятно. Но ведь не кинулся просто к чужим наивным людям. Он рассказал это профессионалам, которые в силах отличить ложь от правды.

И наконец, – я приложил руку к груди, – он пришел ко мне. Адвокат подчеркнул, что я представил вам Томми в лучшем свете, потому что это моя профессия. Но с какой стати я вызову на свидетельское место лжеца? Неужели вы думаете, что я пойду на заведомый провал, положившись на сомнительного свидетеля? Томми мог в любой момент прекратить весь этот кошмар, ему стоило сказать мне, что этот человек невиновен. Обманщик так себя не ведет. Только осознание правоты поддерживало в ребенке силы и давало возможность выдержать ужасы суда.

Я повернулся к присяжным, как будто размышляя. Затем приблизился к адвокатам.

– А теперь о доказательствах со стороны защиты. Я хочу, чтобы вы сделали то, о чем вас просил адвокат. Я хочу, чтобы вы подумали о личности обвиняемого. – Я положил руку на спинку стула Остина, могло показаться, что я обнял его. Остин был потрясен этим жестом. – Подумайте, в каком ужасном положении он оказался. Поставьте себя на его место. Его обвинили в изнасиловании ребенка. Только представьте себе! Преуспевающий адвокат, упорядоченная жизнь, друзья, прекрасная машина, много денег, возможность вкладывать их в недвижимость. И все это вдруг поставлено на карту. Как бы вы поступили на его месте?

Я отошел, оставив Остина в покое.

– Все, что угодно, – сказал я. – Вы бы предприняли отчаянные попытки спастись: наняли лучшего адвоката, подготовили бы свидетелей, раскопали что-нибудь сомнительное, чтобы дискредитировать мальчика, лгали бы максимально искренно, вы бы ухватились за любую возможность выкрутиться. В первую очередь вам пришлось бы найти человека, который подтвердит ваше алиби. В нашем случае, поскольку потерпевший говорит правду, необходимо было выдумать алиби. Так оказалась на свидетельском месте Мэйми Куинн. У меня даже в мыслях нет, что эта почтенная дама может солгать. Она действительно помнит этот день. Он отличался от других тем, что милейший Остин Пейли провел часть дня с ней – именно то время, которое было ему нужно для алиби.

Миссис Куинн не точно помнит дату. Вы слышали, как она путалась, называла цифры наугад. Все дни похожи один на другой для такого человека. Она не назначает деловых встреч, не строит особых планов. И нет ничего удивительного в том, что, когда ее старый друг кинулся к ней за помощью… Я сложил руки в молитве. – "Ради Бога, Мэйми, я попал в беду, ты единственная можешь мне помочь" – и сообщил ей, что он гостил у нее в тот день, когда на самом деле изнасиловал Томми, миссис Куинн поверила ему на слово. Мэйми Куинн хочет помочь другу, и это восхищает, но она знает дату, которую ей сообщил Остин Пейли.

Я обернулся к защите.

– Эти господа без труда могли бы установить точную дату. Была возможность представить нам дневник миссис Куинн, но его выбросили. Они могли вызвать в качестве свидетеля мужа миссис Куинн, если действительно хотели доказать справедливость сказанного ею. Элиот Куинн назначает деловые встречи. У него есть календарь, с помощью которого он мог бы установить точное число. Но защита не позволила ему выступить с показаниями.

Я не смотрел в сторону Элиота. Все мое внимание было сосредоточено на присяжных.

Мне пока что удавалось зародить в них сомнение. Элиот первым добрался до присяжных. Они могли уже втайне принять решение. Мне надо было переубедить их.

– Я в последний раз прошу вас поставить себя на место обвиняемого, сказал я. – Хотя, по правде говоря, вы не можете этого сделать. Нам с вами не дано понять его. Нам нужны причины, которые им движут. Силы, которые не позволяют ему вести нормальный образ жизни, которые заставляют его устраивать ловушки для таких детей, как Томми. Защита пыталась убедить нас, что Остину Пейли не место на скамье подсудимых, но будьте справедливы, в зале суда не должен находиться Томми. Жизнь Томми не должна была принять такой оборот. Он все еще должен был оставаться невинным десятилетним мальчиком. Но, на его беду, освободился дом, и появился мужчина, который ставил капканы на одиноких, не получающих внимания детей вроде Томми.

Я выдохся, мои плечи опустились. Я вернулся, как меня когда-то учили, к самому слабому месту в обвинении.

– Да, однажды Томми солгал. Мартин Риз разозлил его, а ведь Риз не знал, что тогда происходило с Томми, не так ли. Год назад Томми уже не был обыкновенным мальчиком. Да, Томми солгал, но посмотрите, почему он так поступил. Почему он обвинил мистера Риза в насилии над собой? Потому что ему уже пришлось пережить это ужасное унижение. Он мог достоверно, со всеми деталями, без прикрас описать происшедшее. Так не передашь чужой опыт, не расскажешь то, о чем подслушал. Мальчик сам пережил насилие. И он знал мужчину, который сделал это. Он знал дом, где с ним встречался, знал, как выглядела машина изнутри, он знал его в лицо. Он знал его имя.

Я нагнетал атмосферу, но держался в рамках объективности. Все и так знали, куда я клонил. Когда я проходил мимо Остина, он испуганно поднимал глаза. Он весь сжался. Я вглядывался в черты его лица, чтобы вычитать то, что я знал о его прошлом.

Чувство вины мучает каждого. Невозможно прожить пять лет и заглушить муки совести. Даже Томми, единственный невиновный человек в этом деле, чувствовал себя виноватым из-за того, что предавал Остина, что говорить об Элиоте, который невольно помог другу исковеркать душу сына и тяготился этим всю жизнь!

Я чувствовал вину из-за того, что предал доверие Дэвида, пустив все на самотек и постоянно отсутствуя дома. Дэвид, возможно, ощущал неловкость, что не смог воплотить в жизнь мои чаяния.

Какая-то бесконечная вина! И только Остин, казалось, считал, что имеет право жить так, как хочет, за чужой счет. Ибо весь мир обязан ему выплачивать долг за исковерканное детство. В это трудно было поверить. Горе, постигшее когда-то маленького Остина, было незаживающей раной в его груди. Человек одинаково долго и тяжко переживает боль, которую причинил он и которую досталось почувствовать ему самому.

– Подумайте об этом мальчике, – сказал я. – Никто не может ему помочь. Он остался наедине со своим горем. Даже самые близкие люди отвернулись от него. Отец не стал защитником своего сына. Представьте себе этого несчастного ребенка одного в темноте. Ничьи объятия не ждут его с успокоением. Что удивительного в том, что он долго никому ничего не рассказывал? Или в том, что лгал? Каков мир в его представлении? Ему почудилось, что в его жизнь вошел настоящий друг, заменивший ему отца, который мог защитить его, стать проводником в незнакомом мире. Но этот человек использовал его. Подверг насилию. Вообразите себе последствия. Не только ужас и боль, но и потерю ориентиров. Никто в мире не заслуживает доверия.

Один-единственный человек в этом зале хорошо знал, о чем я говорю, ему не требовалось напрягать воображение, чтобы поставить себя на место жертвы. Я обращался к нему. Остин побледнел. Каждая черточка его лица вопила: "Ты не растрогаешь меня". Он не отводил взгляда.

– Затем, какое-то время спустя, когда он немного успокоился, его захлестнула обида, что его новый друг предал его, и ярость, которая таилась в глубине души, находит выход. Он решается защищаться сам. И вымещает обиду на ничем не повинном человеке. Вы можете винить его за это?

"Ты гордишься мальчиком, которого сам сотворил, Остин?" Я нарисовал картину, героем которой он был сам: вначале жертва, потом преступник. Он лучше других знал причину боли. Я надеялся пробудить в нем осознание вины за то, что он сотворил с другим человеком в отместку за свою боль. Я хотел достучаться до него, если уж не до присяжных. Остин уставился в одну точку. Его лицо напоминало маску. Но его глаза! Они повлажнели. Широко распахнутые, растерянные глаза ребенка, взывающие о помощи.

Я повернулся к присяжным.

– Да, Томми пытался наказать за причиненные ему страдания другого человека. Но его терзала боль. Он перевалил вину на мистера Риза, но он не лгал о случившемся. Он в точности воспроизвел картину насилия, безоговорочно убедив родителей. А кто бы ему не поверил? Восьмилетний мальчик не может знать всех подробностей, если он только не пережил этого сам. И вот он здесь, перед нами. Мы поверили мальчику, а как же иначе? Мы услышали правдивые, гадкие воспоминания.

Томми при всем желании не сможет забыть человека, который изнасиловал его.

Я говорил громко. Наступившая тишина показалась мне звенящей. Присяжные оцепенели, зал застыл. На какое-то время я утратил и слух и зрение. Одно-единственное лицо стояло перед глазами.

– Я бы хотел, чтобы Томми присутствовал при вынесении приговора, настойчиво сказал Джеймс Олгрен. – Если быть честным, то это его желание.

Олгрен в разговоре со мной превозмогал себя, он терпел всех, кто так или иначе оказался причастным к трагедии его сына. Тем более что я представил его никудышным отцом. Но обратиться он мог только ко мне, он не знал никого другого в мире законотворчества.

– Его поведут в тюрьму в наручниках? – В его голосе прозвучала мстительность.

Я покачал головой.

– Уверен, он останется в зале до окончания суда. Кроме того, его могут осудить условно. В любом случае я бы не стал питать чрезмерных надежд. Вердикт может вам не понравиться.

– Вы думаете, его могут оправдать?

– Вполне возможно, его не признают виновным.

– Как? – воскликнул Джеймс Олгрен.

"Куда высмотрели? – хотел я крикнуть. – Даже вы, родители, не поверили Томми?" Вместо этого я произнес:

– Присяжным будет трудно сделать выбор между ребенком и взрослым. В нашем случае обвиняемый стоит на своем, к тому же заимел алиби, есть над чем подумать.

– И на этом все кончится? – спросил мистер Олгрен. – Вы не сможете больше привлечь его к ответственности?

Меня всегда восхищает детская непосредственность интеллигентных людей, когда речь заходит о законах!

– По этому эпизоду – нет, – сказал я. – Но можете возбудить против него дело и добиться компенсации.

Это легче, вы будете с ним на равных, вам не придется доказывать свою искренность…

Мистер Олгрен хмыкнул.

– Я не сумасшедший, чтобы из-за денег подвергать Томми этому ужасу вновь. – Он помолчал. – Я не так себе все представлял.

Я взял его за руку.

– Оставьте свои домыслы. Я все-таки окружной прокурор.

"На месяц-другой", – мысленно добавил я.

В дверях он остановился:

– Мы с Томми будем в зале суда.

– Вынесение приговора требует много времени.

– Мы останемся.

Я остался один в своем кабинете, со стен которого на меня надвигались почетные грамоты и дипломы. Я оглядел кабинет глазами постороннего, который заглянул на минутку. Я подошел к окну и посмотрел на улицу: с высоты пятого этажа передо мной открылась панорама города, но мой взгляд наткнулся на старое здание суда из красного кирпича, там я начал свой путь. Скоро я покину этот кабинет. Вчера вечером, готовясь к заключительной речи, я случайно включил телевизор, с экрана на меня пялился Лео Мендоза, он сидел за столом, очень похожим на мой, на фоне скрещенных флагов. Лео говорил напористо с позиции силы, не оставалось сомнений, что он вживался в роль окружного прокурора.

Мне оставалось только ждать. Предвыборный рейтинг показал, что Лео поддерживают пятьдесят процентов избирателей, а на моей стороне едва ли треть голосов. Положение можно было исправить, но время поджимало, оставалась неделя, а тут еще полная неизвестность с громким процессом. Пресса недели была посвящена больше судьбе Остина Пейли, чем выборам. Трудно предсказать, что горожане думают об этом процессе, но вполне возможно представить, что начнется, когда бедолага Остин на белом коне покинет зал суда, бросив мне упрек в дилетантстве. Меня беспокоил не только исход Дела. Я беспрестанно думал о самом Остине. Он может вырваться на свободу. Его облобызают, он займется адвокатской практикой, его влияние, возможно, даже расширится. Он станет вести себя еще осторожнее, будет действовать с оглядкой, но недолго. Однажды он снова появится в каком-то районе, где он раньше не бывал, подойдет к школе, заведет разговор с детьми, чьи родители слишком заняты, чтобы уделять им достаточно внимания. К тому времени я обрету статус обычного горожанина, стану таким же беспомощным, как Джеймс Олгрен. Но никто не снимет с меня ответственности. Я знал, что не смогу жить спокойно. Возможно, я стану следить за жизнью Остина, чтобы он знал, что он у меня на мушке. Я что-нибудь придумаю. Присяжные отсутствовали почти час. Это и к лучшему. Быстрое решение могло означать, что присяжные в нерешительности, что они так и не смогли определить своих симпатий и принять чью-либо сторону, а это означало бы реабилитацию подсудимого. Но и проволочки с вердиктом вовсе мне не на руку. Затянувшееся обсуждение плюс защита. Для оправдательного приговора достаточно голоса в его пользу. Я же выиграю, если все единогласно проголосуют за виновность.

Дверь кабинета стремительно распахнулась, и на пороге появилась Бекки. У нее в руках был мятый бумажный пакет, видимо, она не раз лакомилась содержимым.

Из наших отношений с Бекки ушла былая почтительность. Мы напоминали противников на опустевшем поле боя, которые либо должны разойтись в разные стороны, либо возобновить борьбу. Бекки бросила пакет на кофейный столик.

– Мне принесли сандвич, – сказала она. – Я решила поделиться с тобой.

Я сунул руку в пакет. Вытащил сандвич, небрежно завернутый в тонкую бумагу. Он был начинен холодной бараниной с белыми прожилками.

– Ты очень любезна, – сказал я.

Бекки с ногами забралась на диван. Она походила на одуревшего от телевизора ребенка поздним субботним вечером.

Через минуту она стряхнула с себя усталость, выпрямилась, сложила руки на коленях и в полной готовности действовать посмотрела на меня. К сожалению, я уже не обладал такой способностью восстанавливаться.

– Думаешь, стоит оставить Томми на вынесение приговора? – серьезно спросила она.

Я улыбнулся.

– Нет, правда, – нахмурилась Бекки, – он мог бы рассказать о последствиях происшедшего. Это повлияет на вынесение приговора. Можно будет пустить в ход неиспользованные возможности. Поведать, что контакты между ними были множественные, предъявить свидетельство психолога о том, что мальчик так никогда и не оправится от потрясения.

– Бекки. – Я попробовал ее перебить.

– Мы должны быть во всеоружии, – упорствовала она.

– Знаю. – Мы говорили о разных вещах. Я придвинул стул к дивану и склонился к Бекки. – Послушай, – сказал я нерешительно. – Не знаю, что предпримет Лео. Думаю, ты переживешь чистку, если постараешься, но не знаю, какие тебя ждут перспективы. По крайней мере, необходимо продержаться несколько месяцев, чтобы не показалось, будто тебя вышвырнули за шкирку, тогда ты получишь работу в хорошей юридической фирме. Но, если захочешь сразу уйти, я устрою тебя, хоть и не в очень крупную фирму.

– А ты что будешь делать? – спросила Бекки. Оптимистка, она говорила о возможном, а я, казалось, обсуждал свершившееся.

Я пожал плечами. Приготовленная заранее фраза об адвокатской практике уже не казалась мне такой привлекательной. Я промолчал. Бекки пристально посмотрела мне в глаза. Наконец она дружески улыбнулась и произнесла:

– Давай поговорим о деле.

Я ответил ей улыбкой. Мы замолчали. Мы ждали вердикта.

Присяжные не торопились с ответом. Что там было обсуждать? Либо они верили мальчику, либо защите или умывали руки и откладывали решение. Как можно потратить на такой простой выбор столько времени?

В середине дня, спустя четыре часа, Джеймс Олгрен вновь возник у меня в офисе.

– Послушайте, я и понятия не имел, что это займет столько времени, извиняющимся тоном сказал он. – Мне нужно заскочить на службу на несколько минут. Это недалеко, я скоро вернусь. Клиент ждет меня уже несколько часов.

– Хорошо, – сказал я. – Трудно сказать, сколько это продлится.

– Томми хочет остаться, – продолжил Олгрен. – Вы за ним не присмотрите? Обещаю, это не займет…

– Конечно, – согласился я. Томми надо было с самого начала держаться нас с Бекки. Мы трое были одной командой.

Мистер Олгрен выглядел успокоенным. Он привел Томми в офис, с минуту поговорил с ним, извинился и ушел. Томми украдкой посмотрел на меня. Его жизнь возвращалась в прежнее русло. Взгляд Томми выражал покорность. Он снова превратился в маленького взрослого мальчика и смирялся с желаниями отца.

– Том, – сказал я. – Не думаю, что решение будет в твою пользу.

Он кивнул, поджав губы. Интересно, какого результата он ждет и хочет ли он, чтобы Остина отправили в тюрьму или оставили на свободе?

Томми, казалось, почувствовал мою тревогу.

– Со мной все будет в порядке, – сказал он.

Мы с Бекки переглянулись. К нашему молчаливому соглашению присоединился третий.

Присяжные как будто ждали, когда Джеймс Олгрен покинет здание. Не прошло и получаса, как зазвонил телефон. Мы с Бекки переглянулись, секретарша знала, что я отвечу только на звонок из зала суда. Бекки сжалась, словно нас застукали в двусмысленной ситуации. Я внутренне напрягся. Меня выследили. Я скрывался от вердикта.

Мне бы хотелось узнать результат тайно, в крошечном кабинете, поблизости от двери. Вместо этого в зале скопилось столько публики, сколько я не видел за все время моей службы.

– Я бы советовал тебе подождать меня здесь. Томми, – сказал я. – Скоро все кончится.

Он покачал головой.

– Я хочу сам все услышать.

Я не мог ему отказать. Пэтти попыталась разыскать Кэрен Ривера, поколдовав над телефоном, она отрицательно покачала головой.

– Найди Джека, – велел я Пэтти, – или кого-нибудь из следователей. Передай ему Томми и скажи, чтобы не отпускал от себя после оглашения приговора, при любом раскладе. Никаких газетчиков! Я еду вниз.

Я присел на корточки, чтобы видеть глаза Томми.

– Что бы ни случилось, – сказал я, сжимая его руки, – ты не должен бояться. Он никогда больше не приблизится к тебе.

Томми молча кивнул.

Он остался ждать следователя, а мы с Бекки поспешили в зал заседаний. Репортер кинулся нам наперерез с каким-то вопросом, я отмахнулся. Пресса уже заняла свои места в зале, где царило праздничное настроение, словно после выборов удачливого кандидата. Пробиваясь сквозь толпу, я тянул за собой Бекки.

Места судьи и присяжных пустовали. Перед барьером расхаживал сержант.

– Приговор вынесен? – спросил я, и он мрачно кивнул.

Элиот сидел плечом к плечу со своим клиентом. Взгляд, который он на меня бросил, ничего не выражал, полное спокойствие, ни враждебности, ни подлости, ни беспокойства. Взгляд коллеги. Скоро все разрешится, один будет ликовать, другой зализывать раны. Мне показалось, что Элиот желал мне победы.

Остин опустил голову и уткнулся глазами в пол, стараясь казаться спокойным. Я порадовался уже тому, что мне удалось стереть снисходительную улыбку с его лица. Бить в литавры было рано.

Я поискал глазами Томми, но не сразу нашел его. Маленькая ладошка пыталась привлечь мое внимание из дальнего угла зала. Я помахал в ответ и поймал взгляд следователя Джима Льюиса, который присел на корточки рядом с Томми в узком проходе. Я многозначительно кивнул в сторону Томми, Джим меня понял.

Судья пробирался на свое место.

– Мне сказали, что вердикт вынесен, – пробурчал он и кивнул сержанту, который пересек зал и скрылся за дверью.

Ненавижу этот момент. Ни в чем нельзя быть уверенным до конца, это знает всякий толковый юрист, остается трястись в ожидании, пока какой-то незнакомый человек не решит твою судьбу. Присяжные непредсказуемы. Случается, они цепляются за такие детали, которые с профессиональной точки зрения и яйца выеденного не стоят. С другой стороны, бывает, их решение, которое внешне основано на материалах расследования, имеет такую подоплеку, что невольно на ум приходят происки сатаны.

Тяжело зависеть от присяжных.

Появились присяжные в сопровождении сержанта. Они щурили глаза; как будто выползли из подземелья. Я не мог вспомнить ни одного лица. Сержант, должно быть, привел не тех присяжных. Но тут знакомые черты проступили в лице мужчины средних лет мексиканского происхождения, глаза которого были скрыты за темными очками, он внимательно слушал меня в первой части процесса, у него самого были дети. Затем я вспомнил желтое платье, которое неизменно надевала дородная матрона на всех заседаниях. Она никак не могла одолеть ступеньку, ей пришлось опереться на руку мексиканца. Они заговорщицки улыбнулись друг другу.

Теперь я узнал и остальных. Но что-то было не так. Куда-то подевались непроницаемые лица, от которых отскакивал мой взгляд во время свидетельских показаний и к которым я обращался во время заключительной речи. Они обрели черты живых людей, способных двигаться, общаться друг с другом на виду у всех. Такое единение отличает заложников, оказавшихся на прицеле у грабителей.

Судья Хернандес проявил нетерпение, слишком медленно рассаживались присяжные.

– Вы готовы? – спросил он, не дожидаясь тишины.

Поднялся худощавый мужчина в белой рубашке с коротким рукавом, хотя за окном был непогожий ноябрьский день.

– Да, ваша честь, – сконфузился он.

Судья Хернандес приказал:

– Огласите ваше решение.

Элиот с Остином поднялись, чтобы выслушать приговор.

Мужчина уткнулся в лист бумаги, не надеясь на свою память. Он так и не поднял глаз до окончания чтения.

– Мы признаем Остина Пейли виновным в сексуальном насилии с отягчающими обстоятельствами.

Я затаил дыхание, не смея поднять глаз. А если бы я сделал это, то увидел бы улыбающегося Остина, трясущего Элиоту руку, и решил, что мне изменил слух. Но Бекки с такой силой вцепилась в мою руку, что сомнений не было. Мы победили!

Я не мог выказать своей радости. Для любого гражданина вид торжествующего юриста невыносим. Присяжные могли оскорбиться, дай я своим чувствам волю, посмей просто улыбнуться или вскочить с места под возглас: "Да!" Я просто кивнул в их сторону, благодаря за выполненный долг, и сжал губы. Еще мгновение, и радость фонтаном готова была выплеснуться наружу.

Судья жестом подозвал меня к себе. Он не обращал внимания на ликующую публику. Глава присяжных все еще стоял, когда я вышел вперед.

– Спасибо, – повторил я вслед за судьей Хернандесом.

– Хорошо бы поскорее закончить, – тихо сказал судья, когда мы с Элиотом предстали перед ним. – Сколько свидетелей вы выставляете для определения наказания?

В свое время, не надеясь на победу, мы с Бекки на всякий случай обсудили и это.

– Человека два-три, ваша честь, – ответил я.

Судья даже не посмотрел на Элиота.

– Защита имеет право представить своих свидетелей, – буркнул судья. Давайте закончим в понедельник. – Он отпустил нас. – Время позднее, славно потрудились, – объявил он. – Мы продолжим заседание в понедельник, в девять ровно.

И тут мне на глаза попался Остин. Он походил на оболочку воздушного шарика, из которого выпустили воздух. И стало ясно, каков он на самом деле. Он годами догнал Элиота. Из его груди с трудом вырывалось прерывистое дыхание. Я опасался, что его хватит удар. Но нет, это была игра на публику, присяжные должны были осознать, какую непоправимую ошибку они совершили. Ведь его еще ожидало определение наказания.

В зале началась заварушка. Репортеры, сметая все на своем пути, кинулись ко мне. Я ухватился за Бекки. Настал ее триумф. В случае поражения я бы прикрыл ее от позора, но сейчас она заслужила всеобщее внимание.

Я выдавил из себя несколько стандартных фраз о том, что состав присяжных вне всяких похвал, что они замечательно поработали. И тут подключилась Бекки:

– Факты, подготовленные нами для финального заседания, ни у кого не вызывают сомнения в определении меры наказания.

Я поразился суровости ее слов.

Итак, понедельник. Решается судьба Остина. В этот день горожане узнают о его детстве, а я буду требовать для него тюремного заключения, несмотря на смягчающие обстоятельства.

Понедельник – последний день перед выборами.

Мы с Бекки юркнули в дверь для юристов и судебного персонала. Оказавшись за пределами зала, мы прыснули со смеху и кинулись в объятия друг друга. Но тут же отпрянули, ощутив неловкость. Счастливая улыбка озаряла лицо Бекки, я обнял ее за плечи, и мы продолжили путь.

– В понедельник – день возмездия, – провозгласила она.

Я засмеялся.

– Какая ты кровожадная! Насладись успехом!

Мы шли по узкому, светлому, типично больничному коридору и в конце его столкнулись нос к носу с Элиотом. Он появился из кабинета судьи.

Элиот устало улыбнулся, и у меня защемило сердце. Он выглядел сейчас даже элегантнее в своем сером костюме и желтом жилете, чем в зале суда, но поникший вид его никак не вязался с этим нарядом. Заметив нас, Элиот остановился. Мы с Бекки перестали дурачиться.

Элиот взял меня за руку.

– Поздравляю, Марк.

Бекки извинилась и хотела удалиться, но Элиот обратился к ней.

– Юная леди, – сказал он. – Впервые я использовал трюк с датами еще до вашего рождения. Меня надоумил человек, который пользовался этим до моего появления на свет. Прием так стар, что я не догадался предупредить жену об опасности.

Со стороны могло показаться, что старый учитель восхищается достижениями способного ученика.

– Правда? – притворно потупилась она. – А я считала, что это моя придумка.

Ее каблуки зацокали в коридоре, а Элиот обернулся ко мне.

– Впечатляющая концовка, Марк. Ты был… убедителен.

– Спасибо.

– Сердце не лежит поздравлять с исходом дела, – добавил он.

– Понимаю, Элиот.

– Но я… мне надо, чтобы ты знал, я не таю на тебя зла. Ты пошел до конца, но… – он осекся, – я перед ним все еще в ответе, – тихо произнес он.

– Ты не покривил душой, Элиот. Просто ты поверил другу. Что в этом такого?

Но думал я совсем о другом. Годами Элиот покрывал Остина Пейли, пока тот не уверовал в свою безнаказанность. Он помогал Остину издеваться над невинными детьми. Не знаю, как бы я жил с этим.

– Тебе пришлось немало потрудиться на этом процессе, – сказал Элиот. Поверь, Мэйми явилась в суд без моего согласия, но даже я не сомневался в ее словах.

– Конечно.

– И все же, – буркнул Элиот и смутился. – Томми говорил убедительно. Очень. Мне хочется посмотреть ему в глаза. – Элиот похлопал меня по руке. Но не в нашей компетенции определять, кто говорит правду, да. Марк?

Выдержав паузу, я сказал:

– Можно смягчить наказание Ости ну, если ты…

Я не стал продолжать, ибо было очевидно, что Элиот предпримет все возможное для спасения Остина. Помимо всего, другого свидетеля несчастья, настигшего его клиента в детстве, просто нет. В понедельник, возможно, мне придется задавать вопросы своему бывшему боссу.

– Кто-то в городе напуган поворотом дела, – сказал Элиот. – Многих беспокоит неведение относительно того, что предпримет Остин. Ему нечего терять, он может потащить за собой остальных. Пока он хранит тайну, Марк, но надолго ли? Вот еще что, старина, не строй иллюзий, тебе не простят участия в этом деле, – продолжил Элиот. – Своим упорством ты загнал Остина в угол, и теперь ничто ему не мешает заложить их. Их карающая десница достанет тебя. Они будут мстить, но сначала они попросят тебя об условном наказании для их друга. – Элиот перешел на шутливый тон, как будто речь шла не о порушенных жизнях влиятельных людей, а о безделице. – Эти выходные тебе покажутся адом, – усмехнулся он.

Сумерки сгущались за окном, когда я наконец добрался до своего кабинета. Я валился с ног от усталости. Бекки ушла, а Пэтти стояла у стола с сумкой в руках. Мне хотелось позвонить Дженет, но я вспомнил о нашей стычке в зале суда. Где тот человек, который согласится пропустить рюмку за здравие победителя?

Я надел пальто и выключил свет, когда зазвонил телефон. Я кивком головы попросил Пэтти взять трубку.

– Это мистер Олгрен, – сказала она. – Он ждет тебя внизу.

Я почувствовал укол совести за то, что забыл о Томми. Мне следовало поговорить с ним, прежде чем отпустить, но я не сделал этого. Придется исправить положение.

– Скажи ему, что я спускаюсь.

– Марк. – Пэтти метнула в меня испуганный взгляд.

Я ощутил приближение опасности.

В трубке звучал счастливый голов Джеймса Олгрена, он забыл про обиды.

– Поздравляю! – крикнул он. – Я слышал результат по радио. Послушайте, я стою внизу, двери закрыты, люди разошлись. Я не могу понять, куда вы дели Томми.

– Он с одним из следователей, – как можно увереннее произнес я.

Пэтти уже названивала по другому телефону. Я понял, что что-то случилось.

– Почему бы вам не подняться? – предложил я Олгрену и повесил трубку.

– Где Джим? – сурово спросил я.

Пэтти говорила с кем-то по телефону и тут же передавала. Слушая, она одновременно говорила со мной.

– Его никто не видел после окончания заседания.

– Идиот, – бросил я.

Пэтти знала, о ком я говорю. Мы с ней обзвонили всех, кого вспомнили. Элиот ответил, что его клиент исчез сразу же после вынесения приговора.

Дверь с шумом распахнулась. Вместо ожидаемого мистера Олгрена на пороге стоял перепуганный Джим Льюис.

– Он здесь? – громко спросил Джим.

Куцые сведения нам удалось получить от тех, кто еще оставался в своих кабинетах. Других мы побеспокоили дома. Нам не удалось скрыть правду от Олгрена. Оказалось, Джим привел Томми наверх сразу после вынесения приговора. Он отлучился на секунду. Секретарша, которую мы разыскали, сообщила, что Томми пошел вниз, чтобы купить кока-колу. Никто ее не предупредил, что она должна присматривать за ним. Томми не вернулся, и она предположила, что он встретился с отцом или с Джимом.

Мы обыскали все закоулки опустевшего к тому времени здания. Я безуспешно пытался что-то предпринять.

К шести часам стало ясно, что Томми в здании нет.

Никто не знал и того, куда девался Остин Пейли.


Содержание:
 0  Волк Среди Овец Loose Among The Lambs : Джей Брэндон  1  Глава 1 : Джей Брэндон
 2  Глава 2 : Джей Брэндон  3  Глава 3 : Джей Брэндон
 4  Глава 4 : Джей Брэндон  5  Глава 5 : Джей Брэндон
 6  Глава 6 : Джей Брэндон  7  Глава 7 : Джей Брэндон
 8  Глава 8 : Джей Брэндон  9  Глава 9 : Джей Брэндон
 10  Глава 10 : Джей Брэндон  11  Часть вторая : Джей Брэндон
 12  Глава 12 : Джей Брэндон  13  Глава 13 : Джей Брэндон
 14  Глава 14 : Джей Брэндон  15  Глава 15 : Джей Брэндон
 16  Глава 16 : Джей Брэндон  17  вы читаете: Глава 17 : Джей Брэндон
 18  Глава 18 : Джей Брэндон  19  Глава 19 : Джей Брэндон
 20  Глава 11 : Джей Брэндон  21  Глава 12 : Джей Брэндон
 22  Глава 13 : Джей Брэндон  23  Глава 14 : Джей Брэндон
 24  Глава 15 : Джей Брэндон  25  Глава 16 : Джей Брэндон
 26  Глава 17 : Джей Брэндон  27  Глава 18 : Джей Брэндон
 28  Глава 19 : Джей Брэндон    



 




sitemap