Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 15 : Джей Брэндон

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28

вы читаете книгу




Глава 15

После того как предъявлено обвинение, возвращаться в зал суда настоящая пытка для прокурора. Я сделал все от меня зависящее, вытерпел нападки, оставалось ждать, что выкинет защита. Неожиданностей для адвоката в начале процесса не предвидится, позиция обвинения ей известна заранее. Прокурор оговаривает своих свидетелей в обвинительном заключении, значит, адвокат имеет доступ к списку. Возможно, он не в курсе всего, что скажет прокурор, но позиция последнего не тайна.

Прокурор же, напротив, даже не догадывается, что припасено у защиты. Многое всплывает неожиданно. Остается безмолвно внимать в надежде отбиться во время перекрестного допроса и ожидать, что тебя посетит вдохновение.

Единственное, в чем не приходилось сомневаться, – это в показаниях Остина. Мы с Элиотом знали, чего стоила презумпция невиновности. Подзащитный недвижно сидит перед присяжными, не реагируя на обвинения прокурора, и дожидается решения своей участи. Элиот должен был вызвать Остина для свидетельских показаний.

Троица: Элиот, Остин и Бастер, оживленно беседуя, появилась в зале суда. Блистал красноречием Бастер. Судя по всему, он клокотал от ярости, что Элиот не выпускает его к барьеру в таком важном процессе, но Элиот крепко держал вожжи в своих руках, поддерживаемый Остином, который точно знал, кто в суде лучший. Очевидно, сегодня ему все же удалось убедить Остина позволить ему выступить.

Мы с Бекки молча расположились на своих местах. Мы не знали, что нас ждет.

Некоторое время спустя, когда присяжные заняли свои кресла и появился судья, Элиот произнес:

– Защита вызывает Мартина Риза.

Мы с Бекки переглянулись. Это был сюрприз для нас. По проходу катился упитанный коротышка, облаченный в костюм на два размера меньше. Его отвислые щеки вздрагивали, отвлекая внимание от пышных темных усов и клочка каштановых волос, переброшенного от уха до уха. Он зыркнул глазами на меня, как будто я был возмутителем его спокойствия.

Бекки вздохнула. Этого типа она не знала.

– Я, – настойчиво произнесла она.

Весь процесс полностью шел под надзором главного прокурора. Я допрашивал потерпевшего и обвиняемого, а моему заместителю достались менее значительные свидетели. Мне не хотелось выпускать нити обвинения из своих рук, слишком многое зависело от исхода этого дела, и, пока коротышка присягал и занимал свидетельское место, я приглядывался к нему, прикидывая, с какой стороны подойти.

Бекки не сдавалась, она прошептала:

– Я!

Ее рука намертво вцепилась в мое запястье. Я перевел дыхание и сдался:

– Твой.

Она пододвинула к себе документы, взяла ручку, не спуская глаз со свидетеля. Кто был этот Мартин Риз?

Это открылось сразу же после очередного вопроса:

– Где вы живете, мистер Риз?

– Я бы предпочел не говорить, – сказал свидетель, покосившись на меня.

– Вы живете в Техасе? – спросил Элиот.

Он выдержал долгую паузу. Наконец его прорвало:

– Я не хочу, чтобы все знали, где я живу. Я и так уже порядком натерпелся!

Присяжные проследили за взглядом мистера Риза, но я не изменился в лице, сохраняя озабоченность и непонимание. Это не составляло труда.

– Поставим вопрос иначе, – утешительно проворковал Элиот. – Где вы жили два года назад?

– На Сперроувуд-Драйв, здесь, в Сан-Антонио.

Меня пронзило ощущение тревоги. Мартин Риз был соседом Томми. Чем он нас озадачит? Не мог же он подглядеть в окно, чтобы свидетельствовать о чистоте помыслов Остина? Я кинул взгляд на чету Олгренов. Побледневшая миссис Олгрен застыла в кресле, она была готова провалиться сквозь землю.

– Я скоро вернусь, – прошептал я Бекки и стремительно обошел заграждение. Двигаясь по проходу, я подал властный знак родителям Томми, они с виноватыми лицами поплелись следом за мной.

Я затащил их в одну из крошечных комнат ожидания, примыкающих к залу суда, и закрыл за собой дверь.

– Кто он? – спросил я.

Миссис Олгрен оцепенела. Ее муж робко попытался принять огонь на себя.

– Он был нашим соседом, – сказал он. – Около года назад переехал.

– И что? – Я брал быка за рога.

– Из-за него мы и Томми не сразу поверили, – дрожащим голосом произнесла миссис Олгрен, взывая к моей снисходительности.

Я застыл на месте, покрываясь липким потом.

– Томми обвинил мистера Риза в насилии по отношению к себе, подтвердил он мою догадку.

– О Господи! – Я схватился за голову.

– Это была ложь, – затараторила мамаша Олгрен, как будто это имело значение. – Мы все выяснили. Томми сознался, что все придумал.

– Мы вздохнули с облегчением, когда он не стал обращаться в суд, добавил ее муж, – мистер Риз собирался, но мы замяли скандал.

– Почему вы это утаили. – Я был выбит из колеи, мысли путались.

– Мы надеялись, что все уладилось и осталось в прошлом и…

– Идите в мой кабинет, – не допуская возражений, приказал я.

– Что теперь будет? Мы не могли бы?..

– Мне надо подумать, – тихо произнес я. – Дожидайтесь меня в кабинете, возможно, я приду.

Мне казалось, что весь зал пожирал меня глазами, когда я возвращался на свое место. Я ошибался, всеобщее внимание было уделено свидетелю. Я не стал тормошить Бекки, и без этого все было ясно. Ее внимание было поглощено Мартином Ризом.

Она порывисто поднялась.

– Протестую, – сказала Бекки. – Утверждение основано на слухах.

Элиот сухо заметил:

– Мы вовсе не утверждаем, что это правда. Напротив, мы подчеркиваем ложность обвинения. Мистер Риз говорит о самом факте претензий к нему.

– Если таковые были, – поправила Бекки. – Я думала, он собирался сообщить, что был наслышан о подобном заявлении.

– У нас есть доказательства… – начал было Элиот, но судья Хернандес уже устал от спора и не собирался мешать защите.

– Протест отклоняется, – буркнул он.

– Что вам сообщили родители Том ми Олгрена? – спросил Элиот.

– Их сыночек заявил, что я его изнасиловал, – почти прорычал Риз. Его лицо налилось кровью, и у меня возникло опасение, что его хватит удар, прежде чем Бекки успеет задать ему несколько вопросов.

– Вы не могли бы уточнить? – попросил Элиот. Я быстро набросал в блокноте: "Это неправда. Томми сознался во лжи".

Бекки безучастно взглянула на записку. Она уже догадалась.

– Он сказал, что я заманил его к себе домой, когда он был один, и что я… что я сделал это с ним. Отвратительно. Заставил его раздеться. Заставил его заниматься этим со мной.

– Это была правда? – спросил Элиот.

– Нет! – Он выплеснул всю свою злость. – Это гнусная ложь! У меня есть дети. Я никогда, никогда в жизни не делал ничего подобного. И в мыслях не было! Я бы убил такою человека.

– И что было потом?

– Олгрены пригрозили, что сообщат полиции. Я посоветовал сперва убедиться, прежде чем поднимать шум. Думаю, что их это насторожило.

– И что они сделали?

– Я сказал им, что готов пройти полиграфический тест и что им бы следовало проверить ребенка.

– Вы проходили тест? – спросил Элиот.

– Протестую. – Бекки вскочила. – Результаты полиграфического теста не принимаются во внимание.

– Я же не спросил о результате. – Элиот даже не дал себе труда подняться.

Но одно упоминание о полиграфическом тесте может быть опротестовано. Судья принял протест Бекки. Но адвокат волен запросто задавать скользкие вопросы. Защита не боится запретов.

– А тест на детекторе лжи вы проходили? – спросил Элиот свидетеля.

– Да. – Протест Бекки не смог заглушить ответа. – И выдержал его, торопливо добавил он, исподлобья посмотрев на Бекки, она ответила достойным взглядом. Я поразился ее деланному спокойствию. Элиот сочувственно поинтересовался:

– Они обратились в полицию?

– После этого – нет, – самодовольно сказал Риз, сложив руки.

– Томми предъявлял обвинение вам лично, мистер Риз?

– Нет. Я хотел поговорить с ним в присутствии родителей, но они выставили меня вон. На улице он даже не решался посмотреть мне в глаза.

– И чем все закончилось?

– Я поинтересовался, прошел ли мальчик тест на детекторе лжи, но они отмалчивались…

– Протестую, – сказал Бекки. – Это домыслы!

Ее протест был принят, что вовсе не остановило свидетеля.

– Я не мог этого так оставить. Я потребовал извинений, пригрозил, что обращусь в суд. Они стали избегать меня. До суда бы не дошло, не в моих интересах было раздувать скандал, но они струхнули, это факт. Им пришлось признаться, что мальчишка врал. Они сказали:

– Протестую. Недоказуемо.

– Протест принят.

– Перед вами извинились, мистер Риз?

– Да.

– Родители Томми?

– Да, сэр, я велел им привести Томми, но он так и не появился. Через несколько месяцев мне подвернулся вариант, и я согласился на переезд, мне было тяжко оставаться в этом районе. Но по справедливости должны были убраться они.

Элиот, должно быть, понимал, что его свидетель не вызывает симпатий, хотя его показания на руку защите. Он не стал больше задавать ему вопросов. Бекки начала без предисловий.

– Мистер Риз, – сказала она, – вы ведь не слышали, чтобы Томми сам обвинял вас?

– Нет. Он боялся встречаться со мной.

– Так значит, все, о чем вы рассказали, вы услышали от кого-то другого.

Она бросила взгляд на судью. Тот оставался невозмутимым.

– Он лично мне ничего не говорил.

Бекки кивнула. Она колебалась. Мне передавалась ее нервозность. Незапланированный допрос свидетелей защиты всегда непредсказуем. Приходится отступать от правила: не задавай вопроса, на который не знаешь ответа.

– Как долго вы были соседом Олгренов, мистер Риз?

Он запыхтел, вспоминая.

– Не помню точно. Лет пять-шесть.

– Какие у вас были отношения с Томми перед тем, как вы узнали, что он вас обвинил?

– Какие отношения? Он же ребенок. У меня не было с ним ничего общего. Может, он играл с моими детьми, не знаю, я почти не замечал его.

– Между вами не было разногласий?

Бекки стреляла наугад, но создавалось впечатление, что она бьет в яблочко.

– Он же ребенок, – повторил Риз. – Что я должен был делать, драться с ним?

– А вы дрались с ним?

– Нет!

– Я не имею в виду кулачный бой, мистер Риз. Вам не случалось гнать Томми со своего двора, ругать его за провинность.

Риз выглядел озадаченным.

– Не знаю. Может быть.

Бекки призадумалась, прикидывая, стоит ли наносить решающий удар, но, верно рассудив, что предъявить ей нечего, она отступилась.

– Я закончила со свидетелем.

Элиот смягчил удар, нанесенный Бекки.

– Мистер Риз, вы согласились давать показания из-за нелюбви к Томми Олгрену?

Риз побагровел.

– Вы думаете, я разозлился на ребенка? Или мне так приятно стоять перед вами? Я не собирался приходить. Но этот врунишка хочет разрушить еще чью-то жизнь! Я был обязан прийти.

– Спасибо, мистер Риз.

Добропорядочный гражданин, он кивнул в сторону присяжных, выходя из зала. Я отбросил мысль вызвать его повторно во второй половине дня, вряд ли нам удастся так быстро раскопать что-нибудь двусмысленное в его биографии. Уж Элиот, должно быть, ничего не упустил.

Я собрался пойти поговорить с Олгренами, оставив следующего свидетеля на попечение Бекки, но изменил свое решение. Меня поразил выбор Элиота.

– Защита вызывает Остина Пейли.

Поразительно! Подзащитный идет номером третьим. Я призадумался и понял ход мысли адвоката. Элиоту уже удалось зародить у присяжных сомнение в правдивости Томми. Остин мог полностью разбить его позицию.

Остин торжественно давал клятву. Можно было подумать, что его посвящали в высокий сан. Он вознес над собой правую руку и не отрывал глаз от сержанта. Он уверенно сел на свое место, казалось, не испытывая никакого волнения и страха.

Он, конечно, выделялся среди публики своей элегантностью: строгий серый костюм, рубашка цвета охры и галстук в мелкую сине-серую полоску. Бытовало мнение, что обвиняемому лучше выглядеть скромным в зале суда, но сегодняшнее заседание было исключением из правил. Остина не обвиняли в воровстве. Однако подсознательно со вкусом одетый человек вызывает подозрение. Я пытался объективно отнестись к Остину. Он уже не был моим другом. Но и при всем воображении я не мог представить его монстром. Передо мной стоял обвиняемый, которого я обязан был уничтожить.

– Остин Роберт Пейли, – четко произнес он.

– Чем вы занимаетесь, мистер Пейли?

– Я адвокат.

– Вы из Сан-Антонио?

– Я прожил здесь всю жизнь, – ответил Остин. Он говорил громко, внятно, не допуская обычной своей иронии.

– Вы знаете, в чем вас обвиняют? – спросил Элиот.

– Да, – сказал Остин, казалось, сама мысль об этом вызывает в нем отвращение.

– Вы совершили сексуальное насилие над Томми Олгреном?

– Нет, – уверенно ответил Остин.

Ситуация прояснилась. Остин удержался от соблазна заявить, что даже не помышлял о том, чтобы прикоснуться к ребенку с дурными намерениями. В противном случае я воспользовался бы правом высказывать свое мнение о других подобных обвинениях против него. Однако Остин был юристом, он не стал подставляться и просто отмел обвинения. Это и понятно. Любая неточность грозила ему провалом.

– Вы знакомы с Томми? – спросил Элиот.

– Да.

Мне показалось, что не только я насторожился. Все ожидали, что он станет отрицать сам факт знакомства.

– Откуда вы его знаете?

– Знакомство наше случайное и мимолетное. Помимо своей адвокатской практики, я время от времени вкладываю средства в недвижимость. Два года назад я облюбовал дом для покупки в районе, где живет Томми. Чтобы избежать непредвиденного ремонта в случае каких-либо недоделок, я подстраховался и заглядывал туда подряд несколько дней. Вокруг дома постоянно крутились дети. Среди них был и Томми.

– Вы хорошо его помните? – с опаской спросил Элиот.

Остин кивнул. Он выглядел обеспокоенным.

– Он подходил чаще других. Иногда мне даже казалось, что он намеренно поджидает меня.

Я поднялся.

– Протестую, ваша честь. Свидетель не может знать, о чем думал пострадавший.

Элиот, стоявший рядом со мной, тут же парировал.

– Ваша честь, речь идет о субъективном восприятии происходящего. Это не возбраняется.

– Протест отклонен.

Интересно, хотя бы один мой протест будет принят на протяжении того времени, что Остин разглагольствует. Или судья задался целью огородить подозреваемого ото всех неожиданностей, памятуя об обязанностях перед друзьями Остина.

– Какое впечатление о Томми у вас сложилось, мистер Пейли?

– Он показался мне очень одиноким. Я не заметил, чтобы он общался с кем-то из детей.

– Вы разговаривали с ним?

Остин задумался.

– Пожалуй, наравне с остальными, хотя нет. Наше с ним общение было достаточно интенсивным, ведь он постоянно подходил к дому. Разговоры не выходили за рамки общепринятых.

– Вы когда-нибудь приглашали его в дом?

– Нет. В этом не было необходимости. Я боялся, что дети могут что-нибудь испортить.

– Вы брали Томми куда-нибудь с собой?

– Никогда.

Остин одарил каждого из присяжных самым прямодушным взглядом. Я поражался его изворотливости. Он умел казаться убедительным. Остается дождаться, поверят ли в его искренность люди, которые впервые увидели его в зале суда? Кому, как не мне, было знать умение Остина приврать. Эту модель поведения он выработал много лет назад. Ему ничего не стоило подстраивать встречи с Томми без свидетелей. Я вспомнил рассказ мальчика, как они вдвоем притаились за дверью и хихикали, что другие дети не попадут в дом. Гнусность с ребенком Остин совершил в чужом доме, потом незаметно доставил его на место. Кто мог опровергнуть показания Остина, кроме Томми? А тут еще этот Мартин Риз с его разоблачениями! Мне стало страшно от хладнокровия, с которым держался Остин.

Элиот сурово посмотрел на своего клиента.

– Остин, ты когда-нибудь дотрагивался до Томми в сексуальных целях?

– Я вообще не помню, чтобы я дотрагивался до него. Нет. Я никогда не чувствовал сексуального влечения к Томми.

– А у тебя была такая возможность? – настаивал Элиот.

Остин покачал головой.

– Мы никогда не оставались наедине. На улице мы беседовали на глазах у всего квартала. Этим ограничивались любые контакты.

Элиот удовлетворенно кивнул.

– Почему он вдруг решил обвинить тебя в этом?

– Протестую, ваша честь. Свидетель утверждает, что совсем не знает Томми. Как он может утверждать, что было у мальчика в голове?

– Он свидетельствует о своих впечатлениях. Ваша честь, в компетенции присяжных делать выводы.

Судья Хернандес, как мне показалось, был благодарен Элиоту за явную подсказку, ему не приходилось напрягаться, чтобы придумать, как отклонить мой протест.

Элиот видоизменил вопрос.

– Как вы думаете, почему Томми решил обвинить вас в том, чего вы не совершали?

Остин, казалось, задумался над вопросом.

– Я уже говорил, мне он показался одиноким мальчиком, которому не хватает родительского тепла. Я думаю, он пытался привлечь к себе внимание.

Элиот вполне удовлетворился ответом – он выдержал паузу и произнес столь долгожданные для обвинения слова:

– Я передаю свидетеля.

Прокурор может блеснуть, допрашивая обвиняемого. Разоблачить его наглую ложь. Раскопать какую-нибудь криминальную деталь из прошлого. Прокурору доступно выявить некоторые противоречия в показаниях при слабой защите.

Остина трудно было назвать заурядным обвиняемым, а его адвокат был едва ли не лучшим в своей области.

Они не допустили промашки в показаниях. Выступали как по одним нотам. Мне просто не за что было уцепиться. Блокнот был пуст.

– Привет, Остин, – начал я.

Он вежливо кивнул.

– Привет, Марк.

– Мы с тобой давно знакомы, не так ли?

– Да. Несколько лет.

– Можно сказать, мы были друзьями. Ведь так?

Элиот спросил:

– Нельзя ли перейти к делу, ваша честь?

Слова судьи, принявшего протест, заглушили ответ на мой вопрос.

– Давай поговорим о твоем прошлом, – продолжил я. – Ты женат?

– Нет.

– А состоял когда-либо в браке?

– Не вижу смысла в таком вопросе, – вставил Элиот.

– Вы правда не понимаете, почему это может быть интересно присяжным? спросил я его.

Элиот не потрудился ответить мне. Он вопросительно смотрел на судью.

– Протест принят, – согласился судья.

– У тебя были серьезные отношения с женщинами? – поспешил я задать вопрос Остину.

– Протестую.

– Я отвечу, – сказал Остин. Он обращался только ко мне. – Без всякого сомнения, у меня были серьезные отношения с женщинами. Но я не собираюсь выставлять их на всеобщее обозрение. Я не хочу причинять беспокойства.

– Как благородно. – Я был предельно искренен.

– Протестую, – ввернул Элиот.

– Протест принят. Держите свои замечания при себе, – приказал мне судья Хернандес. Я даже не посмотрел в его сторону.

– Ты не отрицаешь, что знал Томми Олгрена? – спросил я Остина.

– Не слишком хорошо, – осторожно начал Остин. – Мы мало общались. Я никогда не насиловал его.

– Довольно основательное знакомство в данных обстоятельствах. Ты задерживался в пустующем доме, не так ли? Сколько дней подряд ты там появлялся?

Остин пожал плечами.

– Может, раз семь. Или восемь.

– Сколько времени ты проводил в доме?

– Я думаю, не больше часа, двух. Я очень внимательно отношусь к своим капиталовложениям. Их у меня немного. Я стараюсь избегать ошибок.

– Ты не задумывался, почему тебя так хорошо запомнили дети, хотя, по твоим словам, ты появлялся там всего несколько раз и ненадолго, к тому же минуло два года с тех пор?

– Меня запомнили трое, – холодно возразил Остин, – и то, я уверен, их умело настроили. Их могли предупредить, насколько это важно.

– Они тебе тоже запали в память. По крайней мере, Томми.

Остин задумался, то ли обдумывая ответ, то ли прикидывая, как можно вывернуться.

– У меня хорошая память на лица, – наконец сказал он. – Это профессиональное.

Я сделал паузу, чтобы присяжные могли оценить ответ и задуматься: можно ли запомнить ребенка, которого видел пару раз два года назад?

– Надо полагать, детей потянуло к пустующему дому, когда там появился ты?

– Детей привлекают пустые дома сами по себе, а не новые соседи, отмахнулся Остин.

– Справедливо, но они сторонятся незнакомых людей.

– Я не… – Остин запнулся. Вероятно, он хотел сказать, "я не замечал этого", но добавил: – Не всегда.

– Но дети приходили к этому дому и помнят, как ты играл с ними. – Я зашел с другого конца.

– Мне кажется, этого никто не утверждал, – возразил Остин. Было заметно, как он пытается сохранять спокойствие. – Я осматривал дом. Выходил во двор, но не предавался детским забавам.

– С какой стати детям играть у чужого дома?

– Дети тянутся ко мне, – слегка смутился Остин. – Так было всегда. Я преподаю в воскресной школе в приходе Святого Михаила…

– Протестую, ваша честь, – резко сказал я. – Эта деталь не имеет отношения к процессу, а является положительной характеристикой самого обвиняемого. Я вижу в этом давление на присяжных.

– Вы просили объяснений, прокурор, – сухо ответил судья. – Протест отклонен.

– Я просто хотел сказать, что мои уроки пользуются популярностью, развел руками Остин.

– Тебе нравится преподавать, я уверен. Может, ты вождь бойскаутов?

Я сумел вывести Остина из равновесия. Он прикрыл глаза, чтобы скрыть злобный взгляд, брошенный в мою сторону. Справившись с собой, он виновато посмотрел на присяжных.

– Нет, – тихо сказал он.

– Ты опровергаешь показания Томми Олгрена?

– Конечно, – твердо ответил Остин.

– В чем заключается ложь мальчика? Он заходил в дом?

– Нет. Я уже говорил, что никогда не заводил никого из детей в дом.

– А мебель, которую описывал Томми, старая софа и несколько складных стульев?

– Нет. Дом был пуст.

– Неужели ты запомнил обстановку всех домов, которые ты посетил в роли агента по продаже недвижимости?

Он колебался, но только секунду.

– Этот дом я предполагал купить, поэтому осматривал более тщательно.

– Можно сказать, что этот дом запал в душу?

– Я бы не употребил таких слов.

– Томми описывает довольно достоверно, не так ли. Остин?

– У Томми очень живое воображение, – бросил Остин.

Я хотел заставить Остина говорить о мальчике. Мне казалось, что в такие моменты голос Остина мягчает.

– Он помнит, как ты переодевался, – предпринял я новый штурм. – Это правда?

Остин в изумлении посмотрел на меня.

– У меня не было в этом доме одежды.

– Так значит, если кое-кто видел тебя подъезжающим к дому в костюме, а покидающим в джинсах и футболке, он ошибается?

Я блефовал, но Остину это было неведомо.

Он нахмурился, пытаясь вспомнить.

– Если только я направлялся на теннисный корт.

– Значит, Томми прав.

– Переодевания он видеть не мог. Я уже говорил…

– Но факт остается фактом. А поездки на машине? Ты куда-нибудь брал его с собой?

– Нет.

– На какой машине ты ездил, Остин?

Его глаза сверкнули. Он учуял подвох.

– Мне кажется, "континенталь". – Он обернулся к присяжным. – В то время было модно экономить, – пояснил он. В ответ никакой реакции.

– Какого цвета была машина?

– Белого. Может, дети помнят. Простенькая машина. – Он облизнул губы.

– А как насчет салона? Какого он был цвета?

– О, я плохо помню, – но тут же поправился. – Темно-бордовый. Внутри была отделка из бордовой кожи.

– Сплошное кресло или одноместные сиденья впереди?

– Думаю, сейчас во всех машинах одноместные сиденья, правда?

– Значит, одноместные?

– Да.

– В машине было что-нибудь особенное, характерное?

Он снова задумался. В его движениях появилась суетливость. Свидетельское место сбивает спесь с самых самоуверенных. Что говорить о лжецах!

– Не думаю, – сказал он.

– Что было между передними сиденьями? Рычаг переключения скоростей? Бардачок?

Остин подался в мою сторону.

– Каким образом эта машина поможет следствию?

– Ты отказываешься от показаний? – уцепился я. – Или не надеешься, в отличие от Томми, на свою память?

– Протестую, – сурово произнес Элиот, как будто вмешивался в драку дворовых мальчишек. Он загородил от меня Остина. – Прокурор бездоказательно выводит клиента из себя, затевая бессмысленный спор. Мы не на ринге.

Элиот тянул время, чтобы Остин мог успокоиться и собраться с мыслями. В мои планы это не входило.

– Протест принят, – механически повторил судья Хернандес.

Элиот неторопливо занял свое место. Не дожидаясь разрешения, я заговорил прежде, чем он сел.

– Что находилось между передними сиденьями твоей машины, Остин?

– Бардачок, – ответил он.

– Что ты там хранил?

– Протестую. Это несущественно, – не удержался Элиот.

Я встал, чтобы возразить.

– Я хочу проверить память свидетеля, ваша честь. Сравнить с показаниями потерпевшего. Я не отклоняюсь от сути.

Я гипнотизировал судью. Мне нужен был положительный ответ. Судья Хернандес скользнул по мне небрежным взглядом, свидетельствующим о том, что он мне ничем не обязан.

– Проверьте на чем-то более существенном, прокурор. Протест принят.

У меня не было времени на эмоции, я перешел к следующему вопросу.

– Ты утверждаешь, что Томми ошибается насчет машины? И лжет про дом, в который вы ездили?

– Да, – ответил Остин.

– Там не было бассейна?

– О каком бассейне, собственно, речь? – невозмутимо спросил Остин, не поддавшись на провокацию.

– А что ты скажешь про мебель в светлых тонах, светильниках на стенах? Там не было бара и ты не наливал себе выпить, а мальчишке кока-колу?

– Я никуда его не возил. Я сел, посмотрел на него проницательным взглядом и спросил:

– Вернемся к показанию мистера Риза.

– Да, – охотно согласился Остин. Эти показания были ему на руку.

– Томми обвинил мистера Риза в насилии.

– Да. Он и меня оклеветал.

– Так почему тебе не пришло в голову оправдаться, подобно ему?

– Что?

– Я имею в виду тест на детекторе лжи?

– Протестую, – сказал Элиот, – считаю это совершенно неэтичным вопросом, ваша честь.

– Наконец господин адвокат вспомнил о существовании права, – поддел его я. – Этика не самый сильный его конек, ваша честь.

Судья Хернандес колебался. Остин сам спас положение.

– Я готов удовлетворить любопытство прокурора, ваша честь, – спокойно произнес Остин и невозмутимо обратился ко мне: – Я собирался пройти тест.

– Что? – Я был ошеломлен. – Кто это может подтвердить?

Остин сам себе устроил ловушку. Я из-под земли вытащу того, кого он сейчас назовет, и заставлю свидетельствовать против Него.

– Я говорил об этом со своим адвокатом, – сказал Остин и уперся взглядом в Элиота.

Даже если Элиот слышал об этом впервые, он и виду не подал. Он в упор рассматривал своего клиента, оставаясь спокойным. Разве только слегка нахмурился. Любой другой в его ситуации подтвердил бы сказанное кивком или расплылся бы в блаженной улыбке. Элиот поступил иначе. По его виду трудно было определить, что он скрывает. У меня не оставалось ни малейшего сомнения в том, что Остин лжет, но доказать ничего я не мог. Он указал единственного человека, которого нельзя вызвать для дачи свидетельских показаний – адвокат защищен законом.

– Адвокат убедил меня, что этот поступок лишен смысла, – невозмутимо продолжил Остин, не отрывая глаз от Элиота. – Ведь результат теста не учитывается на процессе. Я подумал…

– О, перестань! – бросил я. – Это наглая ложь, потому что ты прекрасно знаешь, что Куинна невозможно вызвать для дачи показаний.

– Протестую, ваша честь, – сказал Элиот ледяным тоном. – Прокурор обязан апеллировать к суду, а никак не к свидетелю.

– Не спорьте, – только и сказал судья.

Я решил дожать Остина.

– Кто мешает сделать это сейчас? – задал я вопрос. – Прервемся. Я не буду…

– Протестую. – Элиот казался раздраженным. – Прокурор обязан задавать вопросы, а не вдаваться в досужие домыслы.

– Принимаю возражения, – развел я руками.

– Ваше слово, прокурор, – приказал судья.

Я не сразу решился продолжить. Я пытался быть объективным. На листке, который подсунула мне Бекки, почти все вопросы были зачеркнуты, кроме двух.

Остин уже не выглядел таким самоуверенным, как вначале.

– Ты приобрел дом на Сперроувуд? – спросил я.

Он покачал головой.

– Он мне не подошел.

– Еще бы! Надобность в ловушке отпала! – напирал я. – Томми приручен и использован, хорошо бы теперь остаться чистым перед соседями, не так ли?

Остин поморщился и состроил мину незаслуженно оклеветанного человека.

– Меня больше не интересовала эта недвижимость.

– Ты позже встречался с Томми?

– Нет. Я вообще мало с ним общался.

Я кивнул, удерживая взгляд Остина. Он не отвел его.

– У меня нет вопросов, – смирился я.

Элиот задал пару вопросов, подтверждающих невиновность Остина. Ничего нового. Я не стал предпринимать бесполезных попыток. Покидая свидетельское место, Остину с трудом удавалось сохранять невозмутимость. Я сумел вывести его из равновесия, и всего-то. Малое утешение! Дело не продвинулось ни на йоту.

Трудно было определить, какое впечатление он произвел на присяжных. Оставалось дожидаться их вердикта. Обычно, сравнивая показания ребенка и взрослого, их симпатии оказывались на стороне последнего. Остин был вполне убедителен. А словам Томми противостоял Мартин Риз. Двое взрослых против мальчика.

– Вызывайте следующего свидетеля, – нетерпеливо произнес судья Хернандес, ему явно хотелось быстрее свернуть это дело.

По сложившейся практике допрос обвиняемого обычно откладывается на конец процесса, чтобы его слова запали в душу присяжных. Элиот отступил от правил. Поднялся Бастер Хармони, довольный тем, что наконец получил возможность покрасоваться на публике.

– Защита вызывает Мэйми Куинн, – сказал он.

Я в изумлении уставился на Элиота. Он изучал пылинку на столе, как будто не слышал слов Бастера. Затем поднялся вместе с Остином и обернулся к проходу, по которому двигалась Мэйми, его жена в течение уже сорока лет. Мэйми была женщиной внушительных размеров и вызывала у меня в памяти образ бабушки, одета она была в неизменное платье в цветочек, но оставила дома традиционную шляпу для официальных случаев. Я машинально поднялся при ее приближении. Вместо приветствия Мэйми улыбнулась мне. Увеличенные линзами голубые глаза смотрели на мир открыто и наивно. Она была воплощением душевного спокойствия. Мне так и не удалось уловить реакцию Элиота, зато Бастер не скрывал своей радости.

Сомнений не оставалось, Мэйми была в курсе той старой истории, когда Элиот фактически предал малыша Остина. На ней тоже лежал отпечаток вины по отношению к нему. По Остину было трудно определить, что он чувствует. Он сидел прямо, с плотно сжатыми губами. Я внутренне напрягся. Бастер попросил Мэйми назвать себя, а я даже не удосужился взять в руки блокнот. Бекки коснулась моей руки и прошептала:

– Я.

Я ответил отказом и потянулся к блокноту.

– Это мое, – прошептал я.

Бекки не собиралась уступать мне.

– Я возьму ее на себя, – настойчиво произнесла она. – Я ей ничем не обязана.

Бастер задавал формальные вопросы. Мэйми обстоятельно отвечала, а я обратился к Бекки.

– Будь внимательна, – сказал я. – Она ошибается, но не лжет.

Бекки кивнула. Она сосредоточилась на свидетельнице. Я метнул взгляд на Элиота. Он делал пометки в блокноте и поглядывал на Мэйми, как будто она была ему чужой. Я щелкнул костяшками пальцев и внимательно прислушался к тому, что говорила Мэйми, не верить ей было трудно.

– Мэйми Куинн, вы знакомы с человеком, который сидит рядом со мной? спросил ее Бастер.

– Конечно. Это Остин Пейли. Здравствуй, Остин.

– В каких вы отношениях? – задал следующий вопрос Бастер.

– Он друг нашей семьи на протяжении многих лет, – с улыбкой произнесла Мэйми, – друг Элиота и мой.

– Так вы часто видитесь?

– О, очень часто. Мы доверяем ему.

Бастер удовлетворился ответом, но не стал развивать тему дружбы, чтобы присяжные не решили, чтобы Мэйми обеляет Остина. Бастер старался избегать лишних подробностей.

– Вы помните день двадцать третьего мая тысяча девятьсот девяностого года, миссис Куинн? – Он назвал трагический день для Томми.

– Да.

– Где вы были?

– Я весь день провела дома.

– Ваш муж был с вами?

– Нет, Элиот работал.

– Он к тому времени был уже на пенсии, правда? – гнул свою линию Бастер.

– Он покинул прокуратуру, – мягко поправила его Мэйми, – и занялся частной практикой. В тот день он был в своем офисе.

Мэйми вывела Элиота из игры. Она защищала его от предвзятости, как и от прошлого. Я шепнул Бекки:

– Элиот не будет свидетельствовать, я уверен, используй это.

Бекки кивнула. Ей нужна была зацепка, чтобы провести перекрестный допрос, а я знал Элиота. Он не пойдет на лжесвидетельство, даже ради Остина. Пока что Элиот ничем не выказал своего отношения к происходящему.

– Вы провели весь день в одиночестве? – спросил Бастер. Он оседлал своего конька, расправил плечи, обращаясь к Мэйми, щурил глаз, громко и четко выговаривал каждое слово, как будто обращался к иностранцам.

– Нет. Часов в двенадцать мне позвонил Остин. Он собирался к нам заглянуть и уточнял время, потом мы поболтали.

– Как вы себя чувствовали в тот день? – спросил Бастер.

– Неважно, – медленно произнесла Мэйми. – Меня донимало высокое давление. Я с трудом дышала. К обеду начался кашель.

– Остин поинтересовался вашим самочувствием?

– Да. Он разволновался. Остин почувствовал, что мне трудно дышать, и посоветовал обратиться к врачу. Я отмахнулась, со мной такое бывает. Он вызвался приехать. Я попросила не делать глупостей, все бы обошлось. – Мэйми перевела дух и смущенно продолжила, обращаясь к присяжным: – Я испытала неловкость, но очень обрадовалась, когда Остин все-таки приехал. Он был очень мил, заварил мне чай, дал лекарство и развлекал меня смешными историями, потом мы смотрели какие-то глупости по телевизору.

Я сразу же поверил, что так оно и было. Чаепитие в Доме простодушной старомодной леди, забежавший на огонек Остин, который выкроил время, чтобы предстать великодушным джентльменом. Они смеются чему-то своему, судачат о знакомых с бесхитростностью обывателей маленького южного городка.

– Он провел время у вас до вечера? – спросил Бастер.

– До семи. Элиот задержался, и Остин дождался звонка мужа, что тот едет домой. Я убеждала Остина, что не стоит тратить весь день на меня, но он и слушать не хотел. Он слукавил, сказав, что у него нет никаких дел, только я этому не поверила, – добавила Мэйми, хитро улыбнувшись, как будто рассказывала о проказах любимого племянника.

– Он отлучался куда-нибудь?

– Что вы! Я даже не припомню, чтобы он кому-то звонил. Он, верно, решил, что я при смерти.

Я посмотрел на Элиота. Мэйми Куинн прекрасно справлялась со своей ролью, могло даже показаться, что она впервые слышит вопросы Бастера. Трудно было выглядеть более искренней. Элиот делал пометки в блокноте, время от времени кивая в такт ее словам. Его лицо было бесстрастным.

– Благодарю вас, миссис Куинн, – произнес Бастер с пафосом. – Я закончил.

Мэйми обернулась ко мне. Это был не первый судебный процесс в ее жизни, она знала порядок. Мило мне улыбнувшись, Мэйми приготовилась к атаке. Я не держал на нее зла, но и симпатии не испытывал. Мэйми в изумлении уставилась на незнакомку за прокурорским местом.

– Миссис Куинн, меня зовут Ребекка Ширтхарт. Я хотела бы задать вам несколько вопросов, вы не против?

– Конечно.

– Пожалуйста, если вам будет что-то не понятно, дайте знать, я поставлю вопрос иначе. Вы заявили, что Остин Пейли был вашим другом многие годы.

– Да.

– Можно позавидовать его преданности, если он не задумываясь кинулся вам на помощь.

– Он отзывчивый человек. – Мэйми пребывала в растерянности.

– Он часто навещал вас?

– Очень часто.

Бекки кивнула.

– Миссис Куинн, мы говорим о дне двухлетней давности. Этот день ничем не выделялся, по вашим словам. Просто добрый знакомый навестил вас. Почему вы так уверены, что это был именно тот день, когда совершилось преступление?

Мэйми улыбнулась ей, готовая ответить:

– Я веду медицинский дневник. Какое-то время назад у меня разладилось здоровье, и мой врач посоветовал мне отмечать любые изменения. В тот день у меня возникли трудности с дыханием, это я и занесла в дневник.

Бекки понимающе улыбнулась ей.

– Вы его случайно не захватили с собой? Я думаю, всем было бы интересно ознакомиться с этой записью.

Это вовсе не входило в планы Мэйми. К чему давать в руки обвинения разоблачающие ее документы. Она принужденно улыбнулась.

– О, моя дорогая, я недавно его выбросила. Это же медицинский дневник. Нет нужды хранить его долго. Я веду такой дневник каждый год.

– Значит, дневник девяностого года вы уничтожили тогда же? – спросила Бекки. – Но прошло почти два года, откуда такая уверенность в дне встречи с обвиняемым?

Уверен, медицинский дневник – домашняя заготовка Мэйми, она и попалась в собственные сети.

– Нет, он затерялся среди бумаг, и на днях я перелистала его, а потом уничтожила, – испуганно произнесла она.

– Значит, недавно вы возобновили в памяти день, о котором мы говорим, мягко добавила Бекки.

Мэйми нахмурилась.

– Если бы нам удалось ознакомиться с вашим дневником, – продолжила Бекки, – возможно, мы бы обнаружили, что не только двадцать первого мая тысяча девятьсот девяностого года вам было плохо. Можно предположить, что это был частый симптом.

– Вы правы, но в тот день было особенно плохо, – возразила Мэйми. – К тому же я запомнила и другие приметы этого дня.

– Скажем, какую-нибудь программу, которую вы смотрели с обвиняемым по телевизору? – спросила Бекки.

Мэйми улыбнулась снисходительно.

– О, там не было чего-то достойного внимания. Одни глупости, старые киноленты и викторины. О таком два года помнить не станешь.

– Может, вы вспомните хотя бы одну программу, которую вы смотрели с Остином двадцать пятого мая? – спросила Бекки. Я не сразу понял, что Бекки оговорилась нарочно. Мэйми пропустила мимо ушей ошибочную дату.

– "Энди. Гриффин", по-моему, – задумалась Мэйми. – А как называется этот глупый фильм о выброшенных на пустынный остров?

– Вспомните, пожалуйста, какой-нибудь эпизод, который вы видели шестого мая?

– Разве все упомнишь, – обратилась Мэйми к присяжным.

Она так и не дождалась их реакции. Присяжные обычно стараются не выказать своих чувств.

– У вас был разговор с Остином Пейли об этом дне? – не уступала Бекки.

– Нет, – выпалила Мэйми, но тут же поправилась. – Мы, конечно, обсуждали это, чтобы удостовериться, что я права. Это был тот день. Я даже сказала, что могла бы… – Она избежала слова "алиби", испугавшись, что так говорят о преступниках, – подтвердить, где он был в тот день.

– Значит, вы подтверждаете дату двадцать четвертое мая тысяча девятьсот девяностого года?

– Да. – Мэйми уверенно кивнула.

Элиот стряхнул с себя оцепенение, уткнулся в какую-то бумагу, потом склонился к Бастеру и что-то ему сказал. Тот побледнел. Элиот продолжал говорить.

Бекки спросила:

– Вы решились помочь своему другу, узнав, что его обвиняют в насилии над ребенком?

Мэйми убежденно ответила:

– Я с первой минуты усомнилась в его виновности. Я была рада, когда поняла, что могу помочь.

Бекки не стала ее прерывать, позволяя предаться воспоминаниям. Присяжные, кажется, поняли, куда она клонит.

– Да, вы помогли ему состряпать алиби на день совершения преступления, – сурово произнесла Бекки. – Какой это был день? – без перехода спросила она, как будто не надеясь на свою память. – О каком дне мы только что говорили?

– Двадцать четвертое мая, – отчеканила Мэйми. В зале установилась тишина. Она поняла, что что-то не так. – Тысяча девятьсот девяностого года, – добавила она, – не этого года. – Мэйми растерянно посмотрела на присяжных.

– Вы уверены? – выдержав паузу, спросила Бекки.

– Протестую, ваша честь, – сказал Бастер, поднявшись и обращаясь в сторону судьи. – Прокурор третирует свидетеля, постоянно называя разные даты происшедшего. В протоколе отмечено, что свидетельница указала число двадцать…

– Протестую! Адвокат оказывает давление на свидетеля! – перебила его Бекки. – Тем более что свидетель отвечает на вопросы обвинения.

Бекки сумела перекрыть голос Бастера, так что я не расслышал правильную дату, что тогда говорить о Мэйми, которая находилась еще дальше. Она выглядела испуганной. Остин ничем не мог ответить на ее беспомощный взгляд. Присяжные вслед за ней посмотрели на обвиняемого, ожидая его реакции. Остин сидел, положив руки на колени, и с состраданием смотрел на Мэйми. На его лице не дрогнула ни одна черта.

– Протест отклонен, – сказал судья. – Оба протеста. Займите свои места.

Бекки задала единственно нужный вопрос:

– Какой это был день, миссис Куинн?

– Тот, о котором вы говорили, – осторожно ответила Мэйми. – Тот день, когда, по словам мальчика…

– Но что это был за день? – настаивала Бекки.

Мэйми попыталась прочитать правильный ответ в выражении лица Бекки.

– Это было в мае, – медленно сказала она, затем попробовала наугад: Двадцать первого. Тысяча девятьсот девяностого года.

Остин закрыл глаза, но Мэйми не смотрела на него. Она ждала реакции Бекки, чтобы узнать, сумела ли она угадать.

– Вы уверены? – переспросила Бекки.

– Думаю – да. Это тот самый день. Я прекрасно помню.

– Значит, вы помните, на какой день вашему другу нужно алиби, а не когда вы действительно видели его.

– Нет. – Мэйми замотала головой. – Прежде чем переговорить с Остином, я удостоверилась сама.

– Может, ваш муж уточнил дату, – сказала Бекки. – Он не ведет дневник деловых встреч?

– Повторяю вам, Элиота там не было, – твердо сказала Мэйми. Она обрадовалась, что разговор изменил направление.

– Действительно, – сказала Бекки, как будто только что вспомнила. Остин Пейли пришел к вам, когда вы были одни, и ушел, прежде чем вернулся ваш муж. А ведь он беспокоился о вас.

– Он и так долго у меня пробыл, – попыталась Мэйми оправдаться, – к тому же Элиот должен был скоро возвратиться.

– Но обстоятельства таковы, что только вы можете подтвердить алиби обвиняемого, – ввернула Бекки, желая, чтобы присяжные запомнили ее слова.

– Да, – сказала Мэйми.

Бекки посмотрела на нее снисходительно.

– Я закончила, – сказала она.

Мэйми подтвердила Бастеру, что Остин был у нее дома, в означенный день, а также что она не путала даты, пока прокурор не сбила ее с толку своими провокационными вопросами.

Бекки выдержала искренний взгляд Мэйми и, казалось, оставила мысль продолжать истязания старой женщины, лишь улыбнулась ей и сказала, что у нее нет вопросов. Остин поднялся, чтобы проводить Мэйми. Она поблагодарила его улыбкой и пожатием руки. Ее любовь и привязанность к нему были очевидны и неподдельны.

Элиот поднялся в ответ на разрешение судьи вызвать следующего свидетеля. Он не сразу заговорил. Я знаю цену этому молчанию: ты охвачен страхом, что не сумел выжать всего из процесса, что есть свидетель, о котором ты забыл.

– Защита закончила, – сказал Элиот.

Судья Хернандес бросил взгляд на часы над входом в зал. Была половина двенадцатого.

– Обе стороны, подойдите, – сказал он, пошевелив пальцами.

Когда мы с Элиотом предстали перед ним, он прикрыл рукой микрофон и спросил меня:

– У тебя есть повторные свидетели?

– Да.

– Кто?

Я нахмурился. Он превышал свои полномочия.

– Я имею право это утаить. Особенно в присутствии адвоката.

Судья вздохнул, как будто я проявил бестактность.

– Не заводись, Блэкки. Я просто думаю о расписании. Когда ты будешь готов?

– Скоро. Можно продолжить после обеда.

Он кивнул.

– Свободен.

Он отпустил присяжных и всех нас на ленч. У меня оставалось в запасе полтора часа, чтобы пробить брешь в крепкой защите Элиота. Я начал с родителей Томми.

– Почему мы услышали об этом в зале суда, а не раньше? – Бекки уже отчитывала мистера и миссис Олгрен, когда я вошел в кабинет. Я не стал вмешиваться.

– Мы не думали, что об этом кто-то знает. Мы хотели сохранить тайну, оправдывался глава семьи.

– Мистер Олгрен, почему бы вам не иметь тайны только от противников. Мы же ваши юристы, – объяснила Бекки. – Вы предполагали, что мы со всех ног кинемся в газеты, выудив у вас секрет? Кому мы могли рассказать?

– Мы чудом избежали суда, – спокойно объяснил Олгрен. – Мистер Риз мог исполнить свою угрозу, если бы узнали посторонние. Мы не хотели огласки. Кроме того, не думали, что это повредит делу. Обо всем знали только Риз и мы. Как они добрались до свидетеля?

– Тем не менее, это им удалось, – вмешался я в разговор. – Остин Пейли привлек достойных адвокатов. Видимо, кто-то еще был в курсе.

Мы обязаны были их опередить. Я должен был узнать об этом задолго до суда. Я потратил столько сил и времени на подзащитного, упустив из виду главного свидетеля. Чертовы Олгрены с их скрытностью!

– Чем мы можем вам помочь? – спросил Джеймс Олгрен.

Эта мысль донимала меня с момента выступления Риза на суде. Я не только спланировал наши дальнейшие действия, но и придумал, в каком месте следует поставить капкан для изворотливого Остина.

Бекки выжидательно молчала. Она догадалась, что я что-то задумал.

– Нам понадобится помощь вашей жены, – сказал я Джеймсу Олгрену.

Миссис Олгрен удивилась моему выбору.

– И Томми, – горько добавил я.


Содержание:
 0  Волк Среди Овец Loose Among The Lambs : Джей Брэндон  1  Глава 1 : Джей Брэндон
 2  Глава 2 : Джей Брэндон  3  Глава 3 : Джей Брэндон
 4  Глава 4 : Джей Брэндон  5  Глава 5 : Джей Брэндон
 6  Глава 6 : Джей Брэндон  7  Глава 7 : Джей Брэндон
 8  Глава 8 : Джей Брэндон  9  Глава 9 : Джей Брэндон
 10  Глава 10 : Джей Брэндон  11  Часть вторая : Джей Брэндон
 12  Глава 12 : Джей Брэндон  13  Глава 13 : Джей Брэндон
 14  Глава 14 : Джей Брэндон  15  Глава 15 : Джей Брэндон
 16  Глава 16 : Джей Брэндон  17  Глава 17 : Джей Брэндон
 18  Глава 18 : Джей Брэндон  19  Глава 19 : Джей Брэндон
 20  Глава 11 : Джей Брэндон  21  Глава 12 : Джей Брэндон
 22  Глава 13 : Джей Брэндон  23  Глава 14 : Джей Брэндон
 24  вы читаете: Глава 15 : Джей Брэндон  25  Глава 16 : Джей Брэндон
 26  Глава 17 : Джей Брэндон  27  Глава 18 : Джей Брэндон
 28  Глава 19 : Джей Брэндон    



 




sitemap