Детективы и Триллеры : Триллер : ГЛАВА 31 : Ной Чарни

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34

вы читаете книгу




ГЛАВА 31

Ирма взглянула на Гарри. Тот явно ничего не слышал. Она перевела взгляд на звонивший телефон, потом снова на Гарри, затем на свою тарелку с картофельной запеканкой и снова на телефон. С трудом поднявшись с кресла, Ирма прошаркала к аппарату.

— Алло! Одну минуточку, — проговорила она, прижимая трубку к пышной груди. — Гарри, золотко, это тебя.

Оторвавшись от созерцания заката, Уикенден посмотрел на улыбавшуюся жену и взял трубку.

— Да, это я. Кто это? Как вы нашли мой… Но я… Хорошо. Не может быть. Хм. Но…

Дальше послышались гудки.

— Ошиблись номером? — улыбнулась Ирма.

Гарри не ответил.

— Я пойду посижу в гостиной, — объявила Ирма, выплывая из кухни.

Через десять минут Гарри появился в гостиной, где Ирма смотрела «Коронейшн-стрит» и ела соленые чипсы. Его левая рука была просунута в рукав пальто, волочившееся за ним по полу. Остановившись между Ирмой и телевизором, Гарри наступил ногой на правый рукав. Она вопросительно приподняла уголок рта.

— Мне позвонил какой-то неизвестный, который непонятно как нашел мой телефон, и сказал, будто видел нечто, способное меня заинтересовать. Я срочно ухожу.

Гарри сделал паузу.

— Похоже, тебя это не очень волнует.

— Я просто думаю, кто бы это мог быть. Появляется неизвестно откуда и сообщает такие сведения. Разве за информацию обещано вознаграждение?

— Нет.

— Тогда зачем ему звонить?

— А что здесь такого?

— Но ради чего?

Гарри нахмурился.

— Перестань, Ирма. Может быть, он поступает как добрый самаритянин. Таких людей не так уж мало…

— Но ведь об этом не писали в газетах, чтобы не портить репутацию музея.

— Да, и что из этого?

Гарри попытался сунуть руку в правый рукав, который отчаянно сопротивлялся. Только тогда он заметил, что наступил на него.

— Как он узнал об этом деле?

Очистив тарелку, Ирма ополоснула ее под краном в кухне.

— О каком деле?

Гарри выдернул пальто из-под каблука, но у него сразу же возникли проблемы с подкладкой, из которой был вырван клок, свисавший до самого пола.

— Должно быть, это один из участников расследования, раз он в курсе дела.

Гарри посмотрел в направлении Ирмы, избегая встречаться с ней взглядом.

— Мне не нравится, что ты пойдешь куда-то один на ночь глядя.

— Может, мне тебя с собой пригласить?

— Я не собираюсь туда идти. Но ты бы мог взять кого-нибудь еще.

Гарри был уязвлен. Это читалось в его взгляде.

Ирма отвела глаза.

— Хотя бы подожди, пока…

Гарри демонстративно повернулся на каблуках, разметав полы своего пострадавшего пальто, и устремился к входной двери. Уже переступив порог, он обернулся и веско произнес:

— Возможно, ты и права, но я не обязан с тобой соглашаться.

После чего решительно удалился.

От влажной земли исходил кислый запах бумажных оберток, пыли, окурков и рыбьего жира. Дождь ненадолго прекратился, и Гарри успел пройти полквартала, прежде чем вспомнил, что забыл дома зонтик. «Черта с два я возвращусь», — подумал он, подходя к автобусной остановке.

В данной ситуации гораздо разумней было бы взять такси, но у Гарри Уикендена уже выработался определенный автоматизм. Каждое утро в половине восьмого он выходил из дома и шел направо до угла, потом поворачивал налево, проходил метров сто и оказывался на автобусной остановке. До Скотленд-Ярда шли два автобуса — сорок пятый и двадцать девятый. Но Гарри садился только в сорок пятый, независимо от того, какой из них приходил первым. Сейчас, когда его золотой «Ролекс» за десять фунтов стерлингов показывал девятнадцать сорок пять и ехать надо было не на службу, Гарри немного растерялся и сел в номер сто одиннадцать, чем-то напоминавший горбатую пожарную машину.

У Гарри был свой способ садиться в автобус. Проигнорировав коротенького чернокожего кондуктора в синем шерстяном свитере, стоявшего с билетной кассой наперевес, он стал быстро подниматься на второй этаж по крутой изогнутой лестнице в задней части автобуса. Как раз в этот момент тот двинулся с места и Гарри отлетел к стенке, ударившись поясницей о металлический поручень. Наверху он прошел через весь салон, чтобы занять переднее левое сиденье. Это было его любимое место. Однажды он даже согнал пятилетнего мальчика, имевшего неосторожность его занять. Особенно Гарри нравилось сидеть там во время дождя, когда по окнам текли потоки воды, а внутри было сухо и тепло. Это воскрешало в нем одно из самых приятных воспоминаний детства.

Семилетний Гарри сидит на сером ковре у ног матери, отдыхающей в кресле, и смотрит в окно на водосточную трубу, из которой низвергается водопад. По толстому стеклу барабанит дождь, мать гладит его по золотистой головке, и жизнь кажется ему безоблачной и прекрасной.

Гарри вышел из лоснящегося от дождя автобуса и поймал такси.

Через пятнадцать минут он оказался в районе складов, напоминавших гигантских мотыльков, прильнувших к земле. Во все стороны шли бесконечные ряды одинаковых серых строений с красными дверями. Набежавшие тучи и глухое ворчание грома заставили Гарри пожалеть об оставленном зонтике. Он застегнул свое многострадальное пальто на все пуговицы.

Ему требовался склад номер тридцать четыре. Прямо перед ним были ворота с табличкой «33». Обернувшись, Гарри увидел нужный номер. Сделав несколько шагов, он вдруг остановился.

Уголком глаза он уловил какое-то движение. Или ему это показалось? Гарри посмотрел направо, в сторону заасфальтированного проезда между складами. Там никого не было. Потом он заметил, что между зданиями есть узкие проходы.

Гарри пошел по проезду вправо, вглядываясь в проходы между складами. Но темнота мешала ему что-либо разглядеть. Через некоторое время он оставил это бесполезное занятие. Что это было? Или кто? Периферийное зрение часто подводит, но тем не менее? Подходя к складу номер тридцать четыре, он впервые пожалел, что не имеет мобильного телефона.

Массивные ворота, выкрашенные в тусклый красный цвет, были заперты. Гарри подергал мокрую металлическую ручку. Наверняка механический замок. «Господи, какой же я идиот», — подумал он, заметив рядом входную дверь.

«Надеюсь, что все это в рамках закона. А то неприятностей не оберешься».

Краска рядом с латунной ручкой была вытерта, и под ней блестел металл. Гарри ухватился за ручку. Дверь легко распахнулась, и у него отлегло от сердца.

Присев на корточки, он стал рассматривать торец двери. Внутренний засов блокировали скотчем, так что его нельзя было закрыть. Края ленты, торчащие по обе стороны двери, слегка поблескивали в тусклом сумеречном свете.

Не поднимаясь на ноги, Гарри заглянул внутрь склада. Там было совершенно темно и гораздо холоднее, чем на улице. Гарри встал и огляделся. «Ради кого я так стараюсь? — подумал он. — Ради себя, наверное». В проезде между складами по-прежнему было пусто. Мелкий моросящий дождик вдруг припустил по-настоящему. Уикенден полез в карман, чтобы нащупать там трубку, которую обычно тер в минуты душевных волнений, но вместо нее обнаружил небольшую пластиковую баночку с таблетками. «Ну уж нет», — подумал он и, пожав плечами, решительно вошел в здание.

Слабый свет, падающий из открытой двери, делал Гарри похожим на бесплотное привидение. Протянув руку к стене, он нащупал выключатель.

Свет не зажегся. Гарри чертыхнулся и стал пробираться вдоль холодной стены в надежде найти другой выключатель. Потом присел и стал искать выключатель у пола. Тут его рука наткнулась на какой-то предмет. Что-то покатилось. В полумраке склада Гарри с трудом разглядел фонарик. Вот это удача! Подняв его, он нажал на кнопку.

Тонкий луч осветил ничем не заполненное пространство. Склад был абсолютно пуст. Ни оборудования, ни продуктов, ни каких-либо признаков обитания. Сколько Гарри ни шарил фонариком по стенам и полу, обнаружить ничего не удалось. Позвонивший сказал, что на складе номер тридцать четыре хранится нечто, способное заинтересовать Гарри. Что-то имеющее отношение к краже из музея. Но здесь же ничего нет. Светя фонариком, Уикенден двинулся вперед.

Неожиданно дверь за ним захлопнулась.

Прижав руку к груди, Гарри быстро обернулся. Тело его мгновенно покрылось испариной. Теперь склад освещал лишь луч фонарика, крепко зажатого в его горячей влажной руке.

Конечно, дверь мог захлопнуть порыв ветра. Но для этого она слишком массивна. А если это сделал кто-то, находящийся снаружи, то зачем ему это? «Или меня заперли? А может быть, они внутри?» Гарри быстро выключил фонарик, и его обступила тьма.

«Теперь они меня не видят. Но и я ни хрена не могу разглядеть». Он прислушался. Вокруг было тихо. У Гарри перехватило дыхание и тяжело забилось сердце. Он простоял несколько минут в темноте, но ничего не услышал и снова включил фонарик.

Его луч опять упал в пустоту. Гарри выбрал направление и двинулся вперед. Местонахождение двери он представлял довольно смутно. Несколько быстрых шагов привели его к стене. Повернув, он пошел направо, освещая ничем не нарушаемую поверхность гофрированного металла. И тут увидел это.

Сначала он испуганно отшатнулся. Ему показалось, будто перед ним лежит мертвое тело, накрытое желтовато-коричневым брезентом. Гарри отскочил и тревожно уставился во тьму. Никакого движения.

Он всегда чувствовал присутствие людей. Даже с закрытыми глазами ощущал весомое пребывание жены, когда она смотрела на него во время сна, наслаждаясь зрелищем его усов, трепещущих от храпа подобно знаменам на ветру. Но темная пустота была явно безлюдна. И только под брезентом ощущалось чье-то присутствие.

Что же там такое, черт побери? Никого ведь не убили. Во всяком случае, пока.

Гарри подошел поближе. Сразу и не разберешь, что это: то ли скрюченное бездыханное тело, то ли просто складки ткани. Он наклонился к бесформенной куче на полу. От нее пахло маслом, пылью и пенькой. Громко сопя, Гарри медленно потянул брезент на себя. Тяжелая ткань не поддавалась. Гарри потянул сильнее. «Там явно не тело, — подумал он. — Слава тебе Господи».

В конце концов брезент сдался, обнажив скрытое под ним сокровище — свернутое в рулон полотно. Картина.

Инспектор посветил на нее фонариком. Да это же… Нет, не может быть.


Гарри не верил своим глазам. Телефонный аноним заявил, что здесь находится нечто, способное его заинтересовать. И не обманул, но Гарри был несколько сбит с толку. Все это казалось абсурдом и никак не укладывалось у него в голове. Он же сам наблюдал, как ее увозили в Рим. А теперь она снова лежит перед ним. Едва увидев верхнюю часть, Гарри сразу же узнал картину. «Благовещение» Караваджо. И стал разворачивать рулон.

Что, черт возьми, происходит? Свихнуться можно. О чем там говорил этот доброхот? Гарри потер переносицу. Ах ты, дьявол. Теперь все ясно.

Наклонившись, он завернул картину в брезент и, прижав рулон к груди, двинулся вдоль стены. У фонарика явно садились батарейки, и Гарри прибавил ходу, зажав картину под мышкой. Наконец он увидел дверь.

Отбросив фонарик, инспектор повернул ручку. Дверь с легкостью распахнулась и, подхваченная ветром, с грохотом ударилась о внешнюю стену.

На улице было уже темно. Из низких черных туч продолжал накрапывать дождь, и Гарри закрыл бесценное произведение искусства своим телом. «Здесь и такси ни хрена не найдешь, — подумал он. — И какого черта я все время ругаюсь?»

Он торопливо пошел по узкому ущелью между складами.


Стоя в луже, натекшей с промокшего насквозь пальто, Гарри Уикенден напоминал большую мокрую ищейку. Его и без того унылая фигура окончательно пришла в плачевное состояние.

Ночные дежурные Скотленд-Ярда с изумлением взирали на это зрелище.

— Соедините меня с итальянской полицией и музеем, — распорядился инспектор, громко чихнув. — Немедленно.

Через час Элизабет ван дер Меер и реставратор Барни уже стояли на четвертом этаже Скотленд-Ярда, между рядами одинаковых столов с длинношеими настольными лампами. Когда они вошли, Уикенден разговаривал по телефону. Он жестом указал на рулон, перекинутый через спинку стула. Бессильно повисший холст чуть поблескивал в резком свете офисных ламп. Прижав трубку к толстой шее, Гарри продолжал кого-то убеждать:

— …она по-прежнему у вас? Это прекрасно, но что тогда у меня перед глазами? Вы так думаете? Нет… Я вас, конечно, понимаю, но… Ну хорошо. Так и сделаем. Договорились. Всего наилучшего.

Повесив трубку, Гарри повернулся к пришедшим.

— Я звонил в итальянскую полицию. Но сначала скажите, что вы думаете об этом?

Музейщики застыли, не спуская глаз с картины.

— Это ведь подделка? — спросил Барни кто-то из полицейских, пока тот раскладывал картину на столе.

Последовало молчание.

— Конечно, это фальшак, — заявила ван дер Меер.

В офисе по-прежнему царила тишина.

— Не нервничайте, мисс ван дер Меер, — примирительно произнес Уикенден. — Мы все немного выбиты из колеи, а вы в особенности. Вы это с уверенностью утверждаете?

— Еще бы! Как она вообще сюда попала, черт ее подери?

Ван дер Меер стояла, воинственно скрестив руки на груди. На покрасневшей шее выступила испарина.

— Именно это я и пытаюсь выяснить, — сказал Гарри, делая шаг вперед.

— Но кто вам сообщил о ней?

Не отрывая взгляда от картины, ван дер Меер стала мерить комнату шагами.

— Это мне тоже предстоит разузнать, — ответил Уикенден.

Его неторопливая манера говорить приводила ван дер Меер в неизменное раздражение, равно как и упорное нежелание смотреть в глаза собеседнику.

— И все же, мисс, я бы предпочел услышать мнение специалиста, — заявил Гарри, делая ударение на последнем слове.

— Я в растерянности, инспектор. Насколько мне известно, похищенное полотно Караваджо было возвращено в церковь? — спросил Барни, не поднимая голову от картины.

— Вы еще спрашиваете! Я только что разговаривал с нашими итальянскими коллегами. Они утверждают, что благополучно довезли Караваджо до Рима и водворили его на место в ту самую церковь, черт ее знает, как она называется. У итальянцев, видите ли, и так дел по горло, поэтому они не собираются присылать своих людей, чтобы те посмотрели на картину, явно причастную к этому делу. Проклятые макаронники не желают отвлекаться по пустякам. Они так заняты, что были счастливы поскорей закрыть это дело и больше никогда о нем не вспоминать. Как бы не так. Это вам не кот начихал. Они там лопают свои спагетти, а я здесь парюсь с этим Караваджо, который совсем как настоящий. Скорее всего это отличная копия с оригинала, и, значит, что-то прогнило в Датском королевстве или как там еще говорят, — выпалил Гарри одним духом, оперевшись на стол, чтобы поддержать свой гневный запал. — Так что это за штука? Я хочу поговорить с профессором Баррелом.

— Барроу, — деликатно поправил его Барни.

— Мне наплевать, как там его зовут. Я хочу услышать мнение специалиста. Может, я и не разбираюсь в искусстве, но это явно не русский художник двадцатого века, так что здесь весь этот философский треп не пройдет. Соедините меня с Барроу.

— Я сейчас сама ему позвоню, — предложила ван дер Меер, открывая свой серебряный сотовый телефон.

Нажав на кнопку, она приложила трубку к уху. Уикенден внимательно посмотрел на директрису. Так значит, Барроу у нее на быстрой связи?

— Здравствуйте, профессор. Это Элизабет ван дер Меер и… Да, совершенно верно. Мы бы хотели, чтобы вы подтвердили свое заключение относительно Караваджо… Да, так я и думала. Но дело в том, что инспектор Уикенден хотел бы… Нет, нет, не беспокойтесь. Я обещаю. Благодарю вас, профессор.

Гарри выхватил у нее трубку.

— Это профессор Баррел? Ах да, Барроу. Извините. Дело в том, что у нас здесь в Скотленд-Ярде находится только что обнаруженная картина, как две капли воды похожая на Караваджо, по которому выдавали заключение. Вы абсолютно уверены, что… Да, я понимаю. Не стоит так волноваться, профессор. Нет, никто вас не подозревает… нет-нет. Просто эта картина выглядит совсем как настоящая. Вы не могли бы… не могли бы вы… простите, вы не могли бы нам сказать, сделана ли эта… копия с оригинала. Конечно, нет, но мы были бы вам очень признательны. Хорошо, спасибо. Да, нас это вполне устроит.

Захлопнув телефон, он вернул его слегка недовольной хозяйке.

— Благодарю за сотрудничество и за телефон, мисс ван дер Меер. Это дело надо довести до конца. Не люблю недомолвок. Я всегда стараюсь полностью разгадать кроссворд, иначе мне плохо спится. А вы ведь не хотите, чтобы я не высыпался. Это не в ваших интересах. Мисс ван дер Меер, что вы обо всем этом думаете?

Элизабет подперла подбородок кулаком, поставив локоть на ладонь другой руки.

— Отличная работа.

— Не знаю, как там насчет экспертизы, но на вид это ничем не отличается от подлинника. Барни, а вы что скажете?

Барни все еще стоял перед лежащей на столе картиной.

— Выглядит безукоризненно. Но ведь на свете немало блестящих копиистов. Мне нужно взять ее в лабораторию, чтобы провести химический анализ. Но по-моему, я уже разгадал эту загадку.

— Каким образом? — изумился Уикенден.

Он только что высыпал два с половиной пакетика сахара в свою любимую кружку с цветочками. Оставшиеся полпакетика инспектор собрался завернуть, чтобы использовать при следующем чаепитии. Но, услышав реплику Барни, просыпал содержимое на стол.

— Так что там? — наклонилась вперед Элизабет.

Барни улыбнулся:

— Все были так заняты живописью, что никто не догадался посмотреть на обратную сторону. Не разглядели леса за деревьями. Вот видите?

Перевернув картину, он указал на белую этикетку с надписью «Кристи», лот № 34.

— Разрази меня гром… — прошептала Элизабет.

— Это картина, пропавшая из квартиры того американца, Грейсона.

Гарри вскочил, смахнув сахар себе на брюки.

— Кирсти! — позвал он своего секретаря. — Соедините меня с «Кристи». Немедленно.


— Самое смешное, что он тебе еще заплатил за все это, — прошептала Даниэла на ухо Габриэлю.

И только потом заметила вежливо улыбающегося официанта с карандашом в руке.

— Нам, пожалуйста, курицу с трюфелями, — заказал Коффин.

— Отличный выбор, сэр, — отозвался официант, одобрительно кивнув.

— Такого божественного блюда я не встречал больше нигде. Даже язык не поворачивается назвать это курицей. Все равно что обозвать «Давида» Микеланджело куском камня.

Официант с улыбкой удалился.

— С днем рождения, любовь моя, — промурлыкала Даниэла. — Сорок лет, расцвет молодости…

Ресторан «Плющ», один из самых изысканных в мире, полнился гулом голосов. После девяти вечера там всегда было многолюдно. Ночь пыталась заглянуть через витражные окна в многогранное пространство зала, казалось, отрезанное от всего остального мира, что позволяло знаменитостям расслабиться и забыть о камерах, а их поклонникам из числа простых смертных почувствовать себя патрициями.

Бросив взгляд на красивую женщину, сидевшую рядом с ним за столом, Коффин подумал, что ее волосы цветом напоминают листья клена, освещенные закатным солнцем. На Даниэле было черное платье на тонких бретельках, покрытую нежным загаром шею украшало новое сапфировое колье. Коффин всегда восхищался изяществом ее ключиц, их плавным изгибом, столь соблазнительным у представительниц прекрасного пола.

— Но не стоит забывать о кризисе среднего возраста, — улыбнулся Габриэль. — Самый лучший подарок на день рождения — это ты.

Ему особенно нравилось маленькое пятнышко над верхней губой Даниэлы, различимое только с близкого расстояния. Наклонившись, он нежно коснулся его губами.

Официант принес шампанское и стал разливать его в узкие высокие бокалы, останавливаясь точно в тот момент, когда пена достигала их края.

Подняв бокал, Коффин встретился глазами со своей темнокудрой дамой.

— Поздравляю, Даниэла. Теперь ты наконец свободна и вновь в объятиях своего возлюбленного. Что же ты намерена делать дальше?

Валломброзо робко улыбнулась.

— Нет, кроме этого, — усмехнулся Габриэль.

— Я думала только о мести. Но благодаря тебе… Должна сказать, ты просто гений.

— Я скучал по тебе больше, чем мог предположить. Без тебя я… У меня мозги как решето. Но крупные предметы там всегда задерживаются.

— Значит, я предмет?

— Ты моя королева, — сказал Габриэль, пригубив шампанское.

— Это что, еще одна шахматная аналогия? Последний раз, когда мы беседовали, ты что-то говорил о ходе конем.

— Боюсь, это действительно так. Мой психоаналитик считает, что я никогда не смогу забыть тот шахматный проигрыш и подавить в себе желание осуществить мечты моих родителей о шахматной карьере сына.

— Но ведь тебе было всего десять лет?

— Да. Мои лучшие годы уже позади. Теперь я предпочитаю играть в нарды. Я никогда не доверял психоаналитикам, но тем не менее регулярно к ним хожу.

— К сожалению, они часто оказываются правы, — поддразнила его Даниэла. — Они, вероятно, отметили бы тот факт, что твои родители погибли на тридцать четвертую годовщину своей свадьбы, когда тебе было тридцать четыре года, причем эта трагедия произошла третьего апреля, который, как известно, является четвертым месяцем в году, между тремя и четырьмя часами дня.

— Ну зачем ты… разве мы не можем просто… — произнес Коффин сквозь зубы.

Даниэла прикрыла его руку своей.

— Прости, Габриэль. Зря ты так… Я просто хочу тебе помочь, потому что люблю тебя.

Коффин вымученно улыбнулся:

— Ты, конечно, права насчет… И к тому же тебе сейчас именно столько лет, если мне не изменяет память. Совпадения никогда не бывают случайными.

— Да, если только они происходят.

Коффин замолчал. Даниэла посмотрела на зал, обитый зеленым плюшем, потом перевела взгляд на своего спутника, стараясь не встречаться с ним глазами.

— Мне всегда казалось, что математики и шахматисты как-то особенно устроены, — сказала она, стрельнув глазами в сторону официанта, подкатившего к их столику свою тележку.

Ловко сняв крышку, тот явил их глазам блюдо, на котором лежала почти черная курица, обложенная ломтиками трюфелей. Вонзив нож ей в грудь («Как раз между ключицами», — подумал Габриэль), он вырезал несколько кусков нежного мяса и уложил их на большую белую тарелку.

— Думаю, это какая-то комбинация логики и предвидения. Нужно предусмотреть любой возможный ход противника и принять адекватные меры. Шахматы не дают мозгам застояться. Ммм, и не забудь оставить место для сладкого пудинга.

Официант закончил нарезать курицу и, поставив перед Даниэлой и Габриэлем полные тарелки, скромно удалился, оставив их наслаждаться едой.

— Чтобы составить план действий, будь то шахматы или что-то другое, мне всегда требуется подробная проработка с чертежами и цветными стрелками, так что не преувеличивай мои возможности. Только гений может держать все это в голове.

Даниэла с улыбкой кивнула:

— Что касается мести…

— Да? — заинтересовался Габриэль, вонзая вилку в очередной кусок курицы.

— Я предпочитаю библейский подход, — заявила Даниэла, отправляя в рот трюфель.

Габриэль с улыбкой посмотрел на нее.

— На тебя это похоже.

— Око за око, зуб за зуб. Это свойство человеческой натуры, или, возможно, человеческая натура сформировалась таким образом под влиянием авторитетных источников. Ведь уже в Законах царя Хаммурапи и…

— …в Евангелии от Матфея, глава пятая, стих тридцать восьмой.

— Как ты запоминаешь все это?

— Очень легко. Я же говорил тебе, что самое важное само застревает у меня в мозгу. Но вот твой день рождения…

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Что я думаю? Мне кажется, люди запрограммированы на определенное поведение. Чтобы понять линию поведения индивидуума, достаточно наблюдательности и знания культуры и общественного устройства социума, в котором он обитает.

Мы рождаемся с животными инстинктами, видоизменяющимися под действием окружающей среды. В этом весь секрет. Собрав информацию о ком-то посредством наблюдений и изучения и определив, как жизненные условия и собственный опыт повлияли на данную личность, вы можете предугадать ее действия и реакции.

— Ты так просто раскрываешь свой секрет?

— Я уже много лет читаю лекции на эту тему, но, похоже, это никому не нужно. «Как вычислить воров, занимающихся кражей произведений искусства, и их заказчиков». Так я зарабатываю на хлеб насущный, — подытожил Габриэль, эффектно насадив на вилку кусок курицы. — Но пока еще рано радоваться. Смеется тот, кто смеется последним. Я насмотрелся достаточно фильмов. Не считай, что твоя месть… ну, ты понимаешь, о чем я.

Проглотив очередной кусок, Габриэль от избытка чувств заговорил по-английски.

— Просто офигенная курица, черт бы ее побрал!

— Мы переходим на английский? Отлично. Мне нужна практика, — улыбнулась Даниэла. По-английски она говорила с сильным акцентом. — Мне нравится, когда ты чертыхаешься. Это как-то очень по-мужски.

— Извини, — ответил он с полным ртом. — Люблю крепкое словцо.

— Вообще-то тебе надо быть чуточку проще. Нельзя же все время умствовать, — заявила Даниэла, потягивая шампанское. — И еще я не могу понять твоего пристрастия к цитатам. Выглядит довольно театрально и сбивает людей с толку…

— Для этого я ими и пользуюсь. Я знаю, как вести игру. Напуская тумана, отвожу подозрения от невиновного.

Даниэла на минуту задумалась.

— Неплохо придумано. Но не такой уж ты невинный.

— Да я просто святой.

— Только не в моей постели, — улыбнулась Даниэла. — Я рада, что ты не религиозный… как это называется?

— …фанатик?

— Фанатик. Мой словарь расширяется. Фанатик… Всегда думай на один ход вперед.

— Или на несколько, если это возможно.

— Значит, поэтому ты так любишь свою работу? Ты как бы играешь с преступником в шахматы?

— Немного прямолинейно, но по сути верно. Продолжая в том же духе, можно сказать, что я делаю это, чтобы утешить своих родителей, которых так огорчил в дни ветреной юности.

— Уверена, что они с радостью наблюдают за тобой, сидя где-нибудь на облаке. Самая сладкая месть — это отмщение.

Коффин захохотал.

— Что с тобой, Габриэль?

— Извини. Твой английский приводит меня в восторг. Я часто забываю, что ты… Просто так не говорят.

— Почему?

— Звучит очень забавно. Месть и отмщение — это одно и то же.

— Ты просто морочишь мне голову.

— Возможно. У меня есть для тебя афоризм получше. «Истинная месть — это то, что наносит неизлечимые раны».

— Еще одно библейское изречение?

— Нет, мое собственное.

— Ты меня потрясаешь, — сказала Даниэла, чокаясь с Габриэлем. — Просто офигенная курица, черт бы ее побрал.


— Видите ли, мистер Грейсон, нам не удалось найти взаимосвязь между купленной вами картиной и недавно найденным «Благовещением» Караваджо. Но мы установили, что картина, которую вы приобрели, а именно «Супрематическая композиция» неизвестного автора, лот номер тридцать четыре, является подделкой. Вы, конечно, будете потрясены этим обстоятельством, тем более получив подобные сведения из Скотленд-Ярда. Но уверяю, что вы вне всяких подозрений. Мы просто хотели поставить вас в известность в той степени, в какой это возможно. Под купленной вами картиной оказалась подделка под Караваджо. Да, совершенно верно. Кто-то, предположительно вор, снял с помощью химикатов верхний слой с поддельной супрематической композиции, под которым оказался тоже поддельный Караваджо. Нет, мы пока не можем сказать, с какой целью это было сделано и почему картину потом выбросили. Вероятно, под верхним слоем оказалось не то, что там надеялись найти. Боюсь, не смогу этого сказать. Но холст тот самый, с этикеткой «Кристи» и номером лота на обратной стороне. И потом, на Караваджо еще видны следы вашего супрематиста.

Это весьма запутанная история, но, уверяю вас, мы делаем все возможное. Да-да, конечно. Видите ли, я расследовал совсем другое преступление, о котором меня просили не говорить. Но мне пришлось заняться Караваджо, поскольку в процессе расследования я совершенно случайно обнаружил его картину. Это долгая история. Короче говоря, мы будем рады, если вы… да. Дело в том, мистер Грейсон, что на этого фальшивого Караваджо никто не претендует. Так что формально картина является вашей собственностью и должна быть возвращена вам. Я консультировался со специалистами «Кристи». Вы приобрели картину на совершенно законных основаниях, хотя теперь она выглядит несколько иначе. Люди из «Кристи» мне все доходчиво объяснили, поскольку у меня в голове опилки и длинные слова меня только огорчают. Да, вы правы, это из Винни-Пуха. Это все равно что купить красную машину, которая вдруг посинеет. Да, это очень забавно… Не знаю, когда именно… Я не имею права говорить об этом до окончания следствия. Хотя пострадавшая сторона считает дело закрытым. Да, я имею в виду церковь, откуда был похищен Караваджо. Боюсь, мне придется смириться с этим счастливым финалом нераскрытого преступления, хотя такая заноза и раздражает. Тем не менее мне грех жаловаться. Как, впрочем, и вам. Вы получите картину в самое ближайшее время. Благодарю за понимание. Всего наилучшего.

Уикенден повесил трубку и посмотрел на свою правую руку, где застрял крошечный кусочек грифеля от карандаша, которым Фрэнк Шайб ткнул его в первом классе. Он так и остался под кожей. Гарри использовал его как фокусную точку, когда ему требовалось сосредоточиться.

На все ли вопросы он нашел ответы? Объясняя что-то другим, мы подстегиваем свое мышление, вымывая золотые крупицы из песка. Вероятно, это воры счистили с полотна жуткую супрематическую композицию. Но обнаруженное не привело их в восторг и они избавились от картины. А что, интересно, надеялись там найти?

Зазвонил телефон. Оторвавшись от своей карандашной раны, Гарри поднял трубку.

— Алло. О Господи, Ирма, ты меня отвлекла от мыслей. Что? Ну не знаю… Сколько? Ну ладно.

Гарри нащупал у себя в кармане пластиковую баночку, в которой перекатывались таблетки, и быстро вынул руку.

— Пинту обезжиренного молока и хлеб из цельных зерен… Но, Ирма, ты же не любишь солод… Вообще-то я сейчас занят. Чуть попозже… Часов в семь. Я тебя тоже.

Уикенден положил трубку. Так на чем он остановился? Ах да. Кто же тогда звонил ему? Ведь не вор же? Какой вору смысл наводить на картину полицию и давать ей лишний шанс на его поимку? Ни на холсте, ни на самой картине отпечатков пальцев не обнаружено. Если только это не отвлекающий маневр. Но зачем затевать подобную возню, после того как подлинного Караваджо уже нашли и возвратили на место? Тем более что об этом раструбили все газеты. Звонивший наверняка знал, что картину возвратят владельцу, этому Грейсону. Что все это значит?


Бизо и Легорже сидели на полу в квартире последнего, привалившись к старой кожаной кушетке. Пол вокруг них был уставлен судками с китайской едой и полупустыми винными бутылками. В окне, на фоне звездного неба, виднелся светящийся шпиль Дома инвалидов.

— Но я все-таки… — заговорил Бизо после нескольких минут молчания.

— Бизо, — погрозил ему пальцем Легорже. — Ведь Делакло подтвердила, что картина, которую мы нашли в галерее Салленава, — это то самое «Белое на белом», украденное у «Общества Малевича». Чего тебе еще нужно? Раз дело закрыто, значит, ты свою работу выполнил.

Бизо задумчиво посмотрел в темное окно.

— Мне все кажется, будто мы что-то упустили…

— Все, что надо, ты уже нашел, Жан. Мы шли по верному следу и в конце концов наткнулись на клад.

— Вот это меня и смущает. Мы как бы следовали по заранее установленному для нас маршруту. Это не дает мне покоя. Нас дергали за веревочки, как марионеток.

— Но мы же пришли к выводу, что им был важен принцип, а не картина, — возразил Легорже.

— Это еще один камешек у меня в ботинке. Предположим, им не нравится, как Малевич трактовал духовность. И они решили выразить протест. Но кому?

— Что значит «кому»? — спросил Легорже, поджигая палочку гвоздики, от которой полетели искры.

— Ведь об этом никто так и не узнал, — трагически произнес Бизо, попытавшись подняться, чтобы добавить драматизма своим словам. Однако сразу же передумал и остался сидеть на полу. — В прессе об этом не сообщалось, так что о краже знает только полиция и «Общество Малевича». А оно вряд ли даст ход делу.

— Но, Жан…

— Нас вели как детей, пока мы не пришли к нужному выводу, приняв его за собственное открытие, в то время как нам просто не давали уклониться в сторону.

Они помолчали.

— Еще креветок в бобовом соусе? — предложил Легорже. — Не хочешь? Тогда я их доем.

Легорже стал молча жевать. Друзья еще больше вдавились в кушетку.

— Я вот тут поразмыслил, — произнес Легорже.

— Плохой знак.

— И провел небольшое исследование. Относительно того квадрата на гравюре Дюрера, — пояснил Легорже, усаживаясь поудобнее. — Он называется магическим квадратом. Это математический термин для таблицы, заполненной числами таким образом, что их сумма в каждой строке, каждом столбце и на диагоналях оказывается одинаковой.

— Откуда ты все это знаешь? — с уважением спросил Бизо.

— Из Интернета.

— Хм.

— Этот конкретный квадрат называется гномоном, потому что в нем любые четыре соседних числа дают ту же сумму. Там имеется восемьдесят шесть комбинаций четырех чисел, в каждой из которых их сумма равняется тридцати четырем.

— Поразительно.

— Гравюра «Меланхолия» символизирует противоречие между рационалистическим восприятием мира, свойственным науке, и творческим воображением, характерным для искусства. Наука эпохи Просвещения уничтожила мистические элементы веры, и художник скорбит об этой потере.

— Ну ты даешь…

— Я тут ни при чем. Это цитата из Интернета.

— Но все равно здорово.

— Все три гравюры этой серии объединены общей темой противопоставления рационализма науки мистицизму религии и искусства. «Рыцарь, Дьявол и Смерть» иллюстрирует это противоречие с моральной точки зрения, в то время как «Святой Иероним в келье» трактует религиозный аспект проблемы. И все это можно найти в Интернете, куда способен попасть любой обладатель компьютера. Как говорил мой старый профессор, «наше спасение — в чтении». Но я его тогда не слушал.

— Все это очень интересно, но, как учил Шерлок Холмс, мы должны ставить себя на место тех, кого разыскиваем, и думать их категориями. Мне что-то не верится, будто эти разрушители так уж разбираются в истории искусства.

— Но, Жан, они ведь ничего не уничтожили…

— Да, но если они иконоборцы, значит, мы имеем дело с ханжами. Они даже не пытались понять, почему Малевич писал именно так. Я тоже этого не понимаю, однако не считаю, будто разница во мнениях дает право что-то уничтожать. А они решили выразить свой протест, поскольку эта картина противоречит их доктрине. Вынесли приговор, исходя из эстетических представлений, забывая о внутреннем содержании. Им казалось, что двух мнений здесь просто быть не может. И поэтому они заставили ее исчезнуть.

Бизо остановился, переводя дух.

— Не знаю, почему они выбрали именно «Меланхолию», чтобы навести нас на след. Вряд ли у них были какие-то особые причины.

— А тебе не кажется, что у Дюрера имелись особые причины для изображения магического квадрата с ключевым числом «тридцать четыре»? — спросил Легорже, задумчиво глядя в окно. — Я читал, что некоторые исследователи полагают, будто Дюрер создал «Меланхолию» в память о своей умершей матери и число «тридцать четыре» как-то с ней связано. Правда, не помню, как именно.

— Для думающих людей все обусловлено. И я считаю, что у Дюрера были веские основания создать эту гравюру. Но у преступников таких оснований не было. Они выбрали «Меланхолию», потому что там изображены цифры, которые они использовали как шифровку. Никаких философских проблем они не решали. Для них это просто головоломка, разгадка которой лежит на поверхности. Эти люди просто не в состоянии вникать в суть вещей.

Легорже сделал паузу.

— А ты-то с чего вдруг расфилософствовался? Что-то мне не нравится твоя тяга к психоанализу. Если Салленав каким-то образом здесь замешан или связан с преступниками, то как ты объяснишь его собрание гравюр? Я имею в виду не то, что висит у него в галерее, а личную коллекцию.

Бизо замахал руками.

— Эти произведения обязан иметь каждый уважающий себя коллекционер. Если ты богат и собираешь гравюры, то у тебя непременно должны быть Рембрандт и Дюрер. Я не утверждаю, что воры не в состоянии восхищаться красотой картин и талантом художника. Наоборот, только этим они и могут восхищаться. Глядя на «Белое на белом», не сразу почувствуешь талант Малевича. Любой невежда может сказать: «Я тоже так умею, где же здесь мастерство художника?» Ему и в голову не придет задуматься, зачем это сделано, и сообразить, что его негативная реакция — как раз то, чего ждал от него художник.

— Так, значит, ты считаешь, что мы шли по ложному следу? — спросил Легорже. — То есть совсем не в ту сторону?

Они помолчали.

— Да. В любом случае мне эта история не по душе, — заявил Бизо, сложив на животе толстые руки. — Слишком уж все гладко. А я не люблю, когда меня имеют. Здесь много неясного, хотя внешне все в ажуре. Без сучка без задоринки. На деле так не бывает. Но они должны были где-то проколоться, и я их на этом подловлю. Хотя дело и закрыто, но только не для меня.

Опять тишина.

— Я вот еще о чем подумал, — прервал молчание Легорже. — Правда, это уже не имеет значения. Речь идет о главном ключе, «Меланхолии», которая подсказала нам шифр сейфа — «тридцать четыре», набранное семь раз… Гравюра висела на третьем этаже здания по адресу: рю Иерусалим, сорок семь. Три, четыре, семь. Как по-твоему, это случайное совпадение?

Взглянув на друга, Бизо снова отвернулся к окну.

— Похоже, здесь просто нет случайных совпадений.


Содержание:
 0  Двойная рокировка The Art Thief : Ной Чарни  1  ГЛАВА 2 : Ной Чарни
 2  ГЛАВА 3 : Ной Чарни  3  ГЛАВА 4 : Ной Чарни
 4  ГЛАВА 5 : Ной Чарни  5  ГЛАВА 6 : Ной Чарни
 6  ГЛАВА 7 : Ной Чарни  7  ГЛАВА 8 : Ной Чарни
 8  ГЛАВА 9 : Ной Чарни  9  ГЛАВА 10 : Ной Чарни
 10  ГЛАВА 11 : Ной Чарни  11  ГЛАВА 12 : Ной Чарни
 12  ГЛАВА 13 : Ной Чарни  13  ГЛАВА 14 : Ной Чарни
 14  ГЛАВА 15 : Ной Чарни  15  ГЛАВА 16 : Ной Чарни
 16  ГЛАВА 17 : Ной Чарни  17  ГЛАВА 18 : Ной Чарни
 18  ГЛАВА 19 : Ной Чарни  19  ГЛАВА 20 : Ной Чарни
 20  ГЛАВА 21 : Ной Чарни  21  ГЛАВА 22 : Ной Чарни
 22  ГЛАВА 23 : Ной Чарни  23  ГЛАВА 24 : Ной Чарни
 24  ГЛАВА 25 : Ной Чарни  25  ГЛАВА 26 : Ной Чарни
 26  ГЛАВА 27 : Ной Чарни  27  ГЛАВА 28 : Ной Чарни
 28  ГЛАВА 29 : Ной Чарни  29  ГЛАВА 30 : Ной Чарни
 30  вы читаете: ГЛАВА 31 : Ной Чарни  31  ГЛАВА 32 : Ной Чарни
 32  ГЛАВА 33 : Ной Чарни  33  ЭПИЛОГ : Ной Чарни
 34  Использовалась литература : Двойная рокировка The Art Thief    



 




sitemap