Детективы и Триллеры : Триллер : Великолепная возможность : Джеймс Чейз

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Мексиканский генерал Кортец и двое офицеров его штаба сидели за большим столом, заваленным картами и бумагами. Двое офицеров сидели очень тихо и прямо, взгляд их ничего не выражающих глаз был устремлен на карту, которую рассматривал генерал. Они уже приняли решение и теперь напряженно ожидали: что же скажет генерал?

Часовой, поставленный у открытой двери, наблюдал со скучающим видом за этой маленькой группой, усевшейся вокруг стола. Эти трое сидели так в течение четырех часов и перешептывались, а последние полчаса уже и не разговаривали. Прекрасный способ для победы, революции, подумал часовой, и презрительно сплюнул во двор.

Хольц, младший из штабных офицеров, вдруг беспокойно задвигался на стуле. Его товарищ, Мендетта, сердито посмотрел на него и предупреждающе качнул головой, но движение Хольца уже отвлекло генерала. Он отодвинул стул и встал.

Часовой оттолкнул свое тощее длинное тело от притолоки, и его взгляд стал менее скучающим. Может быть, что-то сейчас произойдет, подумал он с надеждой.

Кортец отошел от стола и принялся крупными шагами мерить комнату. Его большое мясистое лицо отразило работу мысли. Он резко произнес:

— Ситуация паршивая.

Двое офицеров немного расслабились. Они пришли к этому решению уже полчаса тому назад.

Хольц проговорил:

— Ваше превосходительство, вы абсолютно правы. Положение очень плохое.

Генерал взглянул, на него с кислым видом.

— Каким образом плохое? — спросил он, возвращаясь к столу. — Покажите мне здесь, — ткнул он пальцем, в карту. — Где оно плохое?

Хольц наклонился вперед.

— Насколько я понимаю, — начал он, — у врага значительные силы. Они хорошо расположены, и у них артиллерия. Если мы попытаемся закрепиться здесь, то можем попасть в окружение. По количеству живой силы они превосходят нас в четыре раза, а наши люди утомлены. Они даже утратили мужество. За последние две недели мы только и делаем, что отступаем. — Он постучал по карте. — Против артиллерии нам эту позицию долго не удержать. И тогда уж отступать будет слишком поздно. Я думаю, мы должны убираться немедленно.

Генерал провел пальцами по коротко подстриженным седоватым волосам.

— А вы? — спросил он, посмотрев на Мендетту.

— Нам придется оставить орудие, — медленно проговорил Мендетта, понимая, что затрагивает тот пункт, вокруг которого и концентрируется вся ситуация. — Нам не хватит времени поднять орудие по горным дорогам. Противник появится здесь примерно через три часа. В случае отступления орудие придется оставить.

Кортец улыбнулся:

— Орудие пойдет с нами. Можете в этом не сомневаться. Мы отняли это орудие у врага и тащим его уже три сотни миль. Мы не оставим его теперь.

Двое офицеров переглянулись и пожали плечами. Этого следовало ожидать. Они это предчувствовали. Рано или поздно это проклятое орудие станет угрозой для самого существования потрепанной отступающей армии. И если бы еще у них был снаряды. Орудие бесполезно. Оно, однако, представляет собой символ той единственной победы над врагом, которую одержал генерал Кортец в своем молниеносном рейде. Он ни за что не расстанется с таким символом. Если его и вынуждают отступать через горы, все равно орудие должно следовать за ним.

Хольц сказал:

— У вашего превосходительства, несомненно, есть планы?

Между двумя офицерами и генералом оборвались все нити сочувствия. Пускай старый дурак как хочет, так и выбирается из этого положения. Если сможет. Они не желают подвергать опасности свою жизнь ради захваченного бесполезного орудия. Они достаточно молоды, чтобы пережить поражение. Они-то могут завоевать новую славу хоть на другой день. А Кортец постарел. Его время подходит к концу.

Генерал чувствовал их враждебность. Он понимал, что они с легкостью бросили бы орудие, чтобы спасти свою шкуру, но пока здесь командует он, и они будут делать то, что им говорят. Он их достаточно хорошо знал. Они могут думать, что он сумасшедший старый дурак, они могут даже ворчать, но если он прикажет взять орудие с собой, они повинуются.

Он снова присел к столу:

— Один из вас возьмет четырех солдат и задержит противника. Ваше вооружение — пулемет Луиса и четыре винтовки. С пулеметом Луиса вы сможете задерживать их достаточно долго, чтобы дать армии оторваться. Вы поняли?

Двое офицеров сидели как пораженные громом. Он потребовал, чтобы один из них пожертвовал жизнью ради пушки. Но этого еще мало. Он жертвовал единственным пулеметом Луиса. Этот пулемёт имел чрезвычайную ценность потому, что у них было для него изрядное количество патронов. И все это ради дурацкого, ржавого бесполезного полевого орудия, символа единственной победы генерала.

Мендетта сказал:

— Противника, конечно, можно задержать, ваше превосходительство. Но в конце концов они прорвутся. Тогда будет слишком поздно отступать. Потеря пулемета будет серьезной потерей.

Кортец покачал головой:

— Если мы перевалим через горы, Пабло не станет нас преследовать. Борьба закончится. Нам больше не понадобится пулемет Луиса. Он сослужит свою службу. Нам предстоит вновь экипировать всю армию, прежде чем начать новое наступление.

Воцарилось молчание. Ни один из двоих офицеров не хотел больше ни о чем говорить. Они ждали, на кого падет выбор Кортеца. Кортец взмахнул рукой.

— Время поджимает. Офицер, который будет командовать заслоном, скорее всего не сможет отойти. Это опасное, но в то же время славное поручение. Я не хотел бы выбирать, кто из вас это совершит. У меня великая вера в вас обоих. Будьте добры, джентльмены, выйти и решить между собой, кто из вас возглавит заслон. Я буду ожидать вашего решения в течение десяти минут.

Мендетта встал, отсалютовал и вышел из комнаты. За ним последовал Хольц. Горячее солнце почти ослепило их, когда они вышли во двор. Не говоря ни слова, они направились к небольшой хижине, служившей им квартирой.

— Он сумасбродный ополоумевший маразматик, — взорвался Мендетта, затворив за собой дверь. — Он вышвыривает из жизни четырех солдат и офицера, а вместе с ними и пулемет, чтобы удовлетворить свое хреновое честолюбие.

Хольц слегка дрожащей рукой достал сигарету и закурил. Он был высоким, очень смуглым и красивым. В свои двадцать шесть лет он выглядел гораздо старше. Невзирая на тяжести двухнедельного похода, он выглядел, как всегда, подтянутым, и его белый мундир оставался чистым. Его смуглое запястье было схвачено золотой цепочкой, а на среднем пальце правой руки он носил причудливой формы перстень из зеленого нефрита. Он пристально посмотрел на Мендетту, который был на шесть лет старше.

— У нас мало времени, — сказал он. — Я полагаю, ты возьмешься за эту славную операцию? — На его губах играла насмешливая улыбочка, разъярившая Мендетту.

— Я женат, и у меня двое детей, — ответил Мендетта. Мелкие капли пота выступили у него на лбу. — Я думал, скорее ты… — Он умолк и отвернулся.

— Я понимаю, — медленно проговорил Хольц. — Твоей жене будет очень сильно тебя недоставать!

— Если со мной что-нибудь случится, это ее убьет, — сказал Мендетта. Он не видел жену уже три года, и он очень любил жизнь. Он чувствовал, что упоминание о семье — единственная карта, которую он мог разыграть с честью. — Если бы не моя семья, — продолжал он, — я бы ухватился за этот шанс. Это великолепный подвиг во имя революции.

Хольц пожал плечами:

— Я тоже женат. — Это было не совсем точно, но не мог же он отпустить Мендетту так легко.

Мендетта сильно побледнел.

— Я этого не знал, — тихо произнес он. — Ты этого никогда не говорил.

Хольц погасил сигарету.

— У нас осталось две минуты, — напомнил он, взглянув на часы. — Бросим карты?

Мендетта очень разволновался. Несколько раз он открывал и закрывал рот, но так и не смог ничего сказать.

Хольц вынул из ящика засаленную колоду карт и бросил на стол.

— Меньшая карта будет представлять собой великолепную возможность, — объявил он и не колеблясь вытащил карту из колоды.

Она упала «рубашкой» вниз. Это была четверка пик.

— Не очень трудно побить, — сказал он, пожав плечами. — Давай, Мендетта, генерал ждет. — Он подошел к двери и встал спиной к столу.

Мендетта вытащил из колоды карту. Его рука так дрожала, что колода рассыпалась. Он с ужасом уставился на вытащенную им двойку бубен. Но тотчас схватил другую карту, это оказалась шестерка пик, и он на трясущихся ногах подбежал к Хольцу.

— Шестерка, — с трудом выдавил он.

Хольц мельком взглянул на карту. На его губах снова заиграла насмешливая улыбка:

— Какой же ты счастливчик. Тебе везет и в картах, и в любви.

Мендетта видел, что Хольц все знает о передернутой карте. Он побледнел от стыда.

Хольц сказал:

— Генерал, может быть, захочет видеть тебя тоже. Пойдем к нему вместе.

Кортец ожидал их с нетерпением.

— Ну? — рявкнул он.

Хольц сдержанно отдал честь.

— Я готов выполнить ваши приказания, ваше превосходительство, — доложил он.

Кортец кивнул. Он был доволен. Хольц еще молод. У него более крепкие нервы, чем у Мендетты. И что еще более важно — он гордый, он не побежит.

Кортец взглянул на Мендетту:

— Сделайте немедленные приготовления к отступлению. Не забывайте: орудие идет впереди. Чтобы все было готово к отходу через час. Нельзя терять времени.

Мендетта отдал честь и шагнул к двери. Он оглянулся на Хольца и сочувственно произнес:

— Мои наилучшие пожелания, лейтенант. Надеюсь, мы еще встретимся.

Хольц поклонился.

— Передайте привет от меня вашей жене, Мендетта, и вашим детям, — сказал он. — Вы счастливый человек.

Мендетта вышел из комнаты и затворил за собой дверь.

Генерал вопросительно посмотрел на Хольца.

— А я и не знал, что у него есть дети, — сказал он, склоняясь над картой.

Хольц подошел поближе к столу.

— Они всегда удобны, — проговорил он с гримасой. — Жду приказаний, ваше превосходительство.

Генерал остро взглянул на него. Ему не понравилась горечь, и он не понимал сарказма. Усилием воли он переключил свое внимание на предстоящую операцию.

— При наличии храбрости это отличное место для заслона. — Он указал на карту. — У вас будет четыре человека. Я не могу выделить больше. Подберите тех, кто вам подходит. Я считаю, что с пулеметом вам надо управляться самому. Противник вряд ли использует артиллерию, если установит, что позицию удерживают немногие. Снаряды нынче дороги. Вам нужно задерживать их как можно дольше. Пока вы живы, они не должны пройти. Вам не следует до поры обнаруживать себя и нужно очень заботиться, чтобы зря не расходовать патроны. Я оставляю подробности на ваше усмотрение. Вам что-нибудь непонятно?

Хольц покачал головой:

— Вы изложили все очень просто, ваше превосходительство. Сколько времени я должен оказывать сопротивление?

— Мне нужно не менее двенадцати часов, чтобы добраться до горной дороги. После того как я перейду через перевал, не думаю, чтобы Пабло последовал дальше, это было бы для него слишком опасно. Мы отходим немедленно. Пабло, может быть, и не будет атаковать. В этом случае вы отойдете через двенадцать часов, считая с момента нашего ухода. Если он нападет, тогда вы должны удерживать его до… — он взглянул на небольшие часы на столе, — четырех часов завтрашнего утра.

Хольц кивнул:

— Все понятно. Если позволите, я, подготовлюсь и подберу людей.

Генерал махнул рукой.

— Я еще увижусь с вами перед уходом. Подготовьтесь к защите вашей позиции как можно скорее.

Снаружи во дворе все пришло в движение. Седлали лошадей. Навьючивали груз. Люди метались туда и сюда, возбужденно перекликаясь. Посредине всего этого шума и гама стояла большая заржавленная пушка. Люди уже обвязали ее толстыми канатами. Когда Хольц подошел, пушку медленно покатили по неровной дороге к отдаленным холмам.

Он постоял минутку, наблюдая за ее движением. Затем повернулся и пожал плечами. Время торопило. Он знал четверых, которые должны были остаться с ним. Он знал, что они надежны, хотя, конечно, не горят желанием отдать свои жизни. Но пока он будет с ними, они будут держаться. В этом он был уверен.

Он увидел сержанта Кастру, спешащего куда-то.

— Сержант, — окликнул он, — сюда. Вы мне нужны.

Кастра подошел к нему. Это был высокий, плотный солдат с твердым взглядом и решительной челюстью. Он уже давно служил в армии. Хольц знал, что он был солдатом в полном смысле этого слова.

— Мне нужно, чтобы Гольц, Дедос, Фернандо и ты остались со мной. Мы должны удерживать эту позицию, пока армия не уйдет за перевал. Приведешь остальных?

Кастра отдал честь.

— Есть, лейтенант, — ответил он. — Сейчас же.

Хольц посмотрел, как сержант поспешил выполнить приказание, и удовлетворенно кивнул. Кастра не выказал ни удивления, ни огорчения. Он воспринял приказ без вопросов. Это хорошее начало.

Через несколько минут торопливо подошли все четверо. Они выстроились перед Хольцем, и в их глазах он увидел настороженность. Один лишь Кастра оставался невозмутимым.

Не теряя времени, Хольц начал объяснять, что им предстоит сделать.

— Противник, может, и не атакует, — говорил он. — Если так, то мы завоюем награды с легкостью. Если нас атакуют, мы будем удерживать эту позицию до последнего человека. Отступления быть не может, вам это понятно? Я выбрал вас четверых, исходя из ваших послужных списков. Но любой из вас, кто готов отказаться, может это сделать сейчас же. Слабодушная опора мне не нужна. У нас есть пулемет, но все равно шансов выбраться мало. Если ваша преданность революции такова, как я думаю, вы не колеблясь выполните свой долг.

Он внезапно устыдился своих слов, потому что его-то самого побуждала остаться прежде всего гордость. А все началось из-за гордости генерала. Вся эта ситуация в целом порождена гордостью. Он чувствовал себя лицемером, преподнося этим людям вместо правды какую-то чушь.

Однако она возымела требуемый результат. Четверо замерли и не шевелились.

— Очень хорошо, — сказал Хольц. — Давайте готовиться. Принесите пулемет, заберите все патроны и об исполнении доложите мне.

Солдаты ушли, а он стоял и смотрел, как отступает армия. Весьма замечательно, думал он, что они очень быстро подготовились к отступлению. Он видел, какими глазами они глядят на него, уходя отсюда нестройными шеренгами. Он ловил их взгляды, полные сочувствия в смеси с насмешкой. Он вытянулся во весь рост, ощущая прилив возбуждения, какое охватывает человека в критический момент.

Появился генерал, и Хольц подошел к нему. Кортец ответил на его приветствие, а потом решительно подал руку.

— Простите меня, Хольц, — произнес он глухим голосом. — За это вы будете представлены к награде. Я уверен, что вы не подведете, настолько уверен, что не добавлю ничего к тому, что сказал. Если с вами что-нибудь случится, могу ли я написать кому-нибудь о вас?

Хольц сдержанно поблагодарил генерала. Вокруг его рта затвердели морщины. Он вынул из нагрудного кармана конверт.

— Ваше превосходительство, вы очень внимательны, — сказал он. — Если меня убьют, но не прежде этого, с вашей стороны будет очень любезно, если вы отправите это письмо.

Генерал взял письмо.

— Я доставлю его сам, — обещал он. — Это самое малое, что я могу сделать. — Он взглянул на адрес. — «Сеньорите Нине Говард». Она англичанка? Ваша подруга? — Он в упор посмотрел на лейтенанта.

Хольц кивнул.

— Да, ваше превосходительство, это мой очень дорогой друг. — Он говорил медленно, и генерала потрясло чувство, трепетавшее в его голосе. — Если вы увидите ее… может быть, вы скажете ей это… что я исполнил свой долг… Я думаю, ей это будет приятно.

Генерал положил письмо в карман.

— Конечно, конечно. — Он внезапно заторопился уйти. — Можете положиться на меня. Я скажу ей, что вы умерли храбрецом. Вы выполнили свой долг, и вы спасли орудие. Вы правы, это будет ей приятно.

Хольц сделал шаг вперед и положил ладонь на руку генерала.

— Не надо про орудие, — попросил он серьезно. — Не говорите ей про орудие. Просто скажите ей, что я выполнил свой долг. Этого будет достаточно.

Генерал вдруг покраснел. Он коротко кивнул и ускакал. Он не оглянулся.

Теперь двор был почти пуст. Хольц почувствовал себя одиноким. Он медленно побрел туда, где Мендетта дожидался ухода последней группы солдат с тем, чтобы отправиться за ними. Мендетта увидел Хольца и нахмурился. Он не потерпит от лейтенанта никакого сарказма.

Хольц, однако, подошел к нему и протянул руку.

— Прощайте, — сказал он спокойно. — Боюсь, что вы хлебнете лиха, волоча пушку через горы. На мой вкус лучше остаться здесь, чем выполнять такую тяжкую работу. — Он усмехнулся. — Было бы прекрасно, если бы вы дали этой проклятой штуковине сорваться на перевале в пропасть, не так ли? Я имею в виду, после всей суматохи, которая из-за нее поднялась.

Мендетта взглянул на него с подозрением:

— Этого не случится, можете быть уверены, я этого не допущу. Это невозможно после стольких жертв.

Хольц поддал ногой камешек.

— Боюсь, что я сейчас задел чувства его превосходительства, — заметил он. — Ну ничего, похоже, что он не будет больше меня беспокоить, ведь так?

Мендетта увидел, что последний солдат выходит из ворот, и с облегчением подобрал уздечку.

— Прощайте, — сказал он. — Вы справитесь отлично, я уверен в этом.

— Прощайте, — сказал Хольц. — Вам надо спешить.

Мендетта поскакал вслед за армией, а Хольц отправился к четверке своих солдат. Они ожидали его в тени хижины. Поблизости стоял пулемет и рядом с ним большой деревянный ящик.

Хольц подошел к солдатам.

— Займемся укреплением дома, — распорядился он. — Никто не пройдет, пока пулемет Луиса сможет вести огонь. Отнесите его в верхнюю комнату и забейте там окна досками. Это будет наша огневая точка. Нам понадобится запас воды и еды. Вы сами знаете, что еще надо сделать. Оставьте Дедоса со мной, остальные могут идти. — Он повернулся к Дедосу. Тот был очень молод, но тонкий жестокий рот и твердые тусклые глаза — тусклые, как у змеи, — делали его на вид старше, чем он был.

— Ты что-нибудь понимаешь в динамите?

Дедос кивнул.

— Да, лейтенант, — сказал он. — Я понимаю очень хорошо.

— Вон там динамит, тащи его сюда. Захвати детонатор и несколько капсюлей. Ну и лопату.

Дедос пошел к хижине и скоро вернулся с большим мешком за спиной и лопатой в руке. Хольц взял у него лопату.

— Пошли, — скомандовал он.

Они пошагали по каменистой дороге в противоположную сторону от пути, по которому ушла армия. Через две сотни шагов Хольц остановился.

— Мину заложишь тут, — сказал он. — И постарайся, чтобы ее не было заметно. Используй весь динамит. Когда закончишь, протяни провод к ферме. Я не знаю, сколько у тебя провода, но думаю, что до фермы хватит. Это надо проделать очень быстро. Не теряй времени. Понимаешь?

Дедос улыбнулся. Идея ему понравилась.

— Будет сделано, лейтенант, — отрапортовал он.

Хольц поспешил к ферме. Как ни странно, он чувствовал, что находит удовольствие в этих приготовлениях. После стольких унылых дней отступления, вгонявших в депрессию, все это действовало на него как возбуждающий напиток.

Наверху Кастра уже установил пулемет. Фернандо заколотил окно, а Гольц бегал с ведрами воды.

Стены дома были достаточно толстыми. Если Пабло не пустит в ход артиллерию, есть шанс продержаться несколько часов.

Хольц проверил запасы, которые оставил им генерал. Там было достаточно провизии на четверых. До завтрашнего утра хватит. У Хольца не было желания удерживать позицию дольше, чем приказано. Но сдаваться он тоже не собирался, он скорчил гримасу при этой мысли. Пабло был известен своей жестокостью.

Пленных он не щадил.

Насчет Пабло ходила одна знаменитая история. Хольц слышал ее несколько раз. Он помнил тот первый раз, когда ее услышал. Это было, когда он попал на несколько дней в тыл армии, готовясь к наступлению, которое впоследствии оказалось неудачным. Он провел день за проверкой лошадей и оружия, а вечером уселся вместе с другими у костра, расслабив натруженные члены. Сантец, его тогдашний сотоварищ, офицер, затеял разговор о Пабло.

— Я изучил этого человека, — начал Сантец, протягивая к огню костлявые руки. — Он заинтересовал меня. Мне хотелось понять, почему он так удачлив на поле боя. Почему, в конце концов, Кортец, постоянно пытающийся загнать его в ловушку, обязательно терпит неудачу? Поэтому я поставил перед собой цель — узнать о нем как можно больше. Хотя мне так и не удалось выяснить, чем этот генерал лучше Кортеца, я услышал маленький рассказ о Пабло, подкрепивший мою теорию, что генерал, которого боятся, более удачлив, чем генерал, которым просто восхищаются.

Хольц заметил с некоторым раздражением:

— Но никто и не восхищается Кортецом. Ты что, сравниваешь этих двоих?

— Нет. Кортец дурак. О сравнении между ними не может быть и речи.

— По слухам, Пабло очень жесток, — сказал Хольц. — На своем веку он совершил множество варварских поступков.

— Да, — кивнул Сантец, — о том и речь. Я услышал это из надежного источника. Мне рассказал кое-что один из его людей, который попал в наши руки несколько недель тому назад. Вот как это случилось. Шло сражение. Наступление Пабло было задержано небольшим отрядом нашего войска, отделившимся от главных сил. Пабло был весьма раздосадован, что такой маленький отряд удерживает такую большую армию. В то же время он решил, что не стоит больше терять людей; атакуя этот отряд, который засел на вершине скалистого холма, предоставляющего великолепное укрытие.

Там неподалеку была колония. Пабло послал в колонию солдат, и они привели уйму стариков, женщин и детей. Он погнал их на холм, и солдаты Пабло пользовались ими как прикрытием.

Наши солдаты, конечно, не хотели стрелять по невинным людям, но, когда те подошли поближе, уже не было выбора. Страшное дело видеть женщин и детей, падающих под залпом винтовочного огня. После первого такого залпа солдаты, засевшие на холме, отказались стрелять и сдались. Командовавший ими офицер умолял, чтобы они не сдавались, но солдаты не стали его слушать. Они не знали, кого гонят на холм, может быть, их родственников. Это была невыносимая ситуация. Поэтому они сдались. Их поставили перед Пабло. Их было шестнадцать. Это были храбрые люди, и они выполняли свой долг. Пабло решил, что все они должны умереть. Они стояли перед ним в две шеренги, ожидая его решения, какова будет казнь.

Офицер был очень смелый человек. Он выпрямился по стойке «смирно» и глядел на Пабло с презрением. Пабло приказал привести шестнадцать лошадей, и каждого солдата привязали за ноги к лошадиному седлу. По команде Пабло лошадей пустили вскачь по каменистой земле, и они помчались с сумасшедшей скоростью, волоча этих людей за собой. Это не очень-то легкая смерть, и это лишь один из примеров жестокости Пабло. Может быть, самый скверный поступок он совершил, когда взял небольшое село и перебил всех его жителей. Женщины подверглись страшным издевательствам. После того как их изнасиловали солдаты, он заставил несчастных пройти в голом виде по улице села, а потом их пороли колючей проволокой, пока они не умерли. Ребятишек всех побросали в большой костер, где они погибли, зовя на помощь, матерей. А мужчин зарыли в землю живыми и оставили задыхаться. Это был по-настоящему черный день в жизни Пабло.

Такие и еще другие истории слышал Хольц о Пабло. Сдаваться не годилось, в худшем случае придется приберечь пулю для себя. Он спросил себя, хватит ли у него мужества застрелиться, если положение станет безвыходным. Он не знал. Ему думалось, что смог бы. Но пока тебе еще не время прижать холодное дуло к виску, этого по-настоящему не знает никто. Во всяком случае, он надеялся, что мужества у него хватит.

Его размышления прервал сержант Кастра.

— Пулемет готов к бою, — доложил он. — Надо ли выставить часового?

Хольц кивнул.

— Да, — сказал он. — Пошли Гольца. Пошли его вниз по дороге. Пусть выберет укрытие, откуда он сможет наблюдать за долиной. Как только он увидит противника, пусть сразу возвращается. Как там дела у Дедоса? Я оставил его с динамитом.

Кастра ушел. Хольц был им доволен. На сержанта можно было положиться, он ответственно готовится к нападению.

Хольц проверил пулемет, а затем посмотрел через небольшое отверстие в окне. Из пулемета простреливался большой кусок дороги. Он увидел Дедоса, стоявшего на коленях в пыли, руки солдата были заняты делом. Чуть подальше Гольц передвигался к небольшому гребню, чтобы занять свой пост часового.

Очень сильно палило солнце, все предметы отбрасывали резкие черные тени. В небе ни облачка. Это был совсем не военный день. Глядя на двор фермы, Хольц испытал приступ тоски по родине. Как абсурдно все это. Какой фарс. Его белая с золотом форма уже ничего для него не значит. Ему очень сильно захотелось опять увидеть Нину. Он представлял ее себе сейчас очень ясно. Высокую, смуглую, оживленную. Да, о ней можно было сказать, что у нее всегда оживленный вид. Она излучала счастливую веселость. Лишь однажды он видел ее печальной, это было перед тем, как он сказал ей: «Прощай». Ни он, ни она не знали, когда они встретятся снова. Было только сознание неизвестности, сопутствующей войне. Хольц знал, что она будет тосковать в его отсутствие. Ему казалось, что его тоску по ней невозможно сравнить с долгими днями тревоги за него, какие выпали на ее долю. Задолго до того, как до нее дойдет весть о нем, у него уже будет все позади.

Интересно, долго ли она сможет оставаться верной его памяти? Абсурдно ожидать, что она будет скорбить по нему всю жизнь. Ему бы это понравилось или нет? Он не знал. Если бы он был похож на Мендетту, он не думал бы о ней вообще. Мендетта никогда по-настоящему никого не любил. В нем не было уязвимости влюбленного. Он мог идти на дело, заботясь только о самом себе. Его не преследовала мысль, что с его смертью кто-нибудь другой лишится частицы жизни. Быть влюбленным — ведь это дополнительная ответственность. Однако у него не было сожалений. Иначе он бы и не испытал этого чувства. Когда любят так, как любит он, жизнь становится более значительной. Линии прорезаются резко, и жизнь протекает более интенсивно. В человеке поселяется чувство каменной безопасности. Он приобретает уверенность в себе. Да, так оно и было. В этом мире революции, неопределенности, недоверия и жестоких смертей он был уверен в одном. Он знал, что Нина любит его и что он любит ее. Это не был преходящий момент безрассудной экстатичной любви, это было настоящее чувство, и оно слило их воедино. Оно установило сродство между ними, связало их очень тесно и придало их любви понимание, что является очень редким.

Зачем он ввязался в эту дурацкую революцию? Зачем он принял одну из сторон в этой безнадежной, неравной борьбе? Может быть, он хотел оправдать себя, избрав труднейшую дорогу. Нина прислушивалась к его речам ночь за ночью. Они сидели в кафе или в их большой спальне, беседуя и споря о революции. Она видела, как он постепенно подвигался в своем сознании к тому, чтобы вступить в полк. Они могли бы легко ускользнуть через границу в Америку и оставить все это позади. Но она понимала, что он этого не сделает. Она понимала, что он будет несчастным, если не выступит со своим генералом. Не то чтобы он был о нем высокого мнения — он не был высокого мнения о Кортеце. Но он чувствовал, что как офицер он не имеет права уклониться от ответственности, и в конце концов он ушел.

Они расстались ночью. Она осталась у друзей неподалеку от штаб-квартиры Кортеца. А он доложился Кортецу, зная, что, как бы хорошо они ни дрались, Пабло наверняка окажется им не по зубам. Это было нелегкое начало, но все это не важно. Он понимал, что чист перед самим собой.

Ему пришлось прервать свои размышления о прошлом, потому что Дедос закончил работу и возвращался на ферму. Он пятился задом, разматывая на ходу моток проволоки. Хольц спустился вниз по неровной лестнице и пересек двор, чтобы встретить минера.

— Провода хватило досюда, — доложил Дедос, остановившись в нескольких футах от ворот фермы.

Хольц прикинул, что этого достаточно.

— Тебе надо укрыться где-то здесь, — сказал он. — Как только колонна противника окажется на том месте, где заложена мина, мы ее взорвем. Потом ты как можно быстрее укроешься на ферме.

Дедос улыбнулся. Его тонкое жестокое личико выглядело вполне оживленным.

— Хорошо, лейтенант, — обещал он. — Я все сделаю очень хорошо.

Хольц проверил мину и убедился, что Дедос все сделал как надо. Нельзя было сделать лучше. Он сказал об этом Дедосу.

Тот снова улыбнулся. Сегодняшний день оказался у него удачным.

Хольц помог ему подсоединить провода к подрывной машинке.

— Жди моего сигнала, — сказал он. — Сиди здесь в укрытии. Когда Гольц сообщит о приближении противника, ты должен занять позицию у машинки. Я подам сигнал свистком, и ты взорвешь мину. Понял?

Дедос кивнул.

— Это очень просто, — ответил он и пошел к своей засаде, как будто не беспокоился ни о чем на свете.

Хольц вернулся в комнату, где стоял пулемет, и уселся там. Он проверил, как набиты патроны, и выбросил три штуки, которые могло заесть. Закурил сигарету и расслабился. На войне всегда бывает одно и то же. Долгие часы ничегонеделания, ожидание или приказов, или противника, или отпуска домой. Последнее — приятнейшее из ожиданий. Он не видел Нину три месяца. Это очень долго. Его тело тосковало по той минуте, когда он будет снова держать ее в своих объятиях.

Обычно долгие периоды воздержания не мучили Хольца, но так было до того, как он узнал Нину. Теперь это было трудно выносить. Не потому, что его тело бурно требовало облегчения. Это было не то. Это просто была она, Нина. Обладание ею было переживанием, какое ни одна другая женщина не могла бы ему дать. Это было чувство, будто его уносит бурное море. Шум прибоя раздавался в его ушах, и он мог позволить себе расслабиться с ней без оглядки. Вот в том-то и дело. Он мог с ней расслабиться, а раньше он всегда оставался зрителем, нервно критикующим, озабоченным тем, что он должен быть великим любовником. Было так трудно выносить жизнь без Нины. Потому что, может быть, это никогда не повторится. Это было драгоценностью, и он не знал, сможет ли он обладать ею опять. Он даже не знал, увидит ли ее снова.

Он взглянул на ручные часы. Кортец уже час в пути. Предстоит пробыть здесь еще одиннадцать часов, и тогда он может уйти. Предположим, Пабло не атакует. Предположим, в конце концов, что он благополучно уберется с этой фермы и последует за Кортецом через горы. Если это произойдет, он больше никогда не будет подвергать себя такому риску, как сегодня. Он немедленно отправится к Нине, вместе они уедут за границу и забудут об этой революции. Они будут жить только для самих себя. Он уже достаточно сделал для революции. Один человек не может обеспечить ей успех. Не важно, насколько мужественно он сражался, этого все равно не хватит. Нет, он уедет с Ниной и забудет об этом навсегда.

Гольц на гребне холма стоял очень спокойно спиной к ферме. Хольц лениво наблюдал за ним. Его сердце вдруг заколотилось, потому что Гольц круто повернулся и побежал к ферме. Хольц видел, как солдат на бегу поднимает пыль. Он рассекал воздух одной рукой, а другой держал на отлете винтовку.

Хольц понимал, что это значит. Он почувствовал, как холодный пот выступает у него под мышками, и ощутил сухость во рту. Он присел к пулемету и крепко сжал спусковой крючок. Гольц промчался мимо Дедоса, и слышно было, как он что-то на бегу прокричал. Дедос вскочил на ноги и побежал к подрывной машинке. Хольц увидел, как его зубы сверкнули в радостной улыбке. Ему не было дела до Пабло. У него не было страха. Может быть, когда он погибнет, у него не останется никого, кто из-за его смерти потеряет частицу жизни.

Гольц достиг фермы, и Хольц услышал, что он разговаривает с Кастрой. Сержант поднялся наверх. Его лицо было неподвижным, и он холодно отдал честь.

— Подходит отряд кавалерии, — доложил он. — Они еще далеко. Должен ли я отправиться и установить их количество?

Хольц кивнул.

— И сообщите мне немедленно, — сказал он. Он надеялся, что Кастра не заметил выражение страха на его лице. — Будьте осторожны, чтобы они вас не обнаружили.

Эта фраза была абсурдной, но он должен был продемонстрировать, что подключился к операции, хотя на самом деле он предпочел бы оказаться за много миль от нее.

Кастра вернулся через несколько минут.

— Это всего лишь патруль, — сообщил он. — Человек пятнадцать. Никакого признака главных сил армии.

Хольц вскочил. Это было неожиданностью. Он заложил крупную мину, ожидая всю армию Пабло. Сколько времени пройдет до того, как сам Пабло появится на сцене, он не знал. Но бесполезно применять мину для небольшой горстки людей. Он приказал Кастре предупредить Дедоса.

— Для них будет достаточно и пулемета. Возьмите своих стрелков с винтовками и тоже прикройте дорогу. Когда они окажутся в зоне обстрела, я постараюсь уничтожить как можно больше, а вы меня поддержите огнем из винтовок.

Он смотрел, как Кастра расставил своих людей. Дедос взял винтовку и присел за большой железной бочкой с бензином. Хольц видел его очень ясно. Лицо его стало хмурым. Хольц догадывался почему. Дедос очень огорчен тем, что ему не удастся взорвать мину.

Хольц нацелил пулемет на середину дороги. Он надеялся, что патруль будет приближаться плотной группой. Ему нельзя было упускать шансы. Он понимал, что очень скоро придется иметь дело с главными силами Пабло. Нужно стереть с лица земли патруль весь полностью, чтобы никто не смог ускользнуть и предупредить Пабло.

Казалось, пришлось дожидаться очень долго, чтобы всадники наконец возникли из-за гребня холма. Они спускались по дороге двумя цепочками. Они не спешили и сидели небрежно на своих лошадях. Винтовки торчали у них за спинами, и они, видимо, совсем не думали, что могут в любой момент нарваться на засаду.

Хольц отрегулировал прицел пулемета. Пары длинных очередей должно хватить, подумал он. Он чувствовал, что сердце его бешено колотится о ребра. Он сжимал спусковой крючок с такой силой, что заныли руки. Он подождет, чтобы они проехали дальше мины футов на двадцать. Не годится, если они испортят работу Дедоса. Теперь он видел их вполне четко. На вид все очень молодые, крепкие и жестокие. Один из них, качаясь в седле, напевал какой-то грустный мотив. Лошади выглядели усталыми после длинной дороги. Их темные бока блестели от пота, и они нетерпеливо вскидывали головы. Это были хорошие лошади, и Хольц непроизвольно перевел прицел пулемета немного выше. Он любил лошадей, и для него больше значило убить хорошую лошадь, чем убить одного из солдат Пабло.

Еще четыре шага. Его руки нажали на спусковой крючок, и пулемет выпустил очередь. В спокойной, молчаливой комнате она прозвучала оглушительно. Четверо всадников повалились с лошадей, как плохо набитые куклы. Патруль пришел в сильное замешательство. Лошади пятились. Люди старались в одно и то же время достать револьверы и справиться с лошадьми. На дороге взметнулись клубы пыли, и Хольц услышал резкие щелчки винтовок, его люди тоже открыли огонь. Он немного сместил пулемет и продолжал стрелять. Три лошади свалились визжащей брыкающейся грудой. Всадники вылезли из седел под копыта чужих лошадей, которые забивали их до смерти. Хольц оскалил зубы и сосредоточил убийственный огонь на оставшихся восьмерых солдатах. Эти оправились от неожиданности, соскочили с коней и бросились через дорогу.

Хольц ударил очередью по ним, но пулемет вдруг захлебнулся. Так и есть, застрял патрон. Хольц лихорадочно пытался вытащить патрон, его пальцы слипались от пота. Патрон заело туго. Выдернув револьвер из кобуры, он молотил рукояткой по патрону и ухитрился его выбить. Все время, пока он с этим возился, он слышал винтовочные выстрелы и молил Бога, чтобы его люди восполнили то, что не удалось ему. Освободив подачу, он снова установил пулемет на огневую позицию. На дороге лежали всего лишь пять лошадей и семь человек, другие исчезли. Он встал и позвал через окно Кастру. Кастра выскользнул из укрытия и пополз к дому. С противоположной стороны дороги из-за густого кустарника раздались выстрелы. Стреляли из двух винтовок. Хольц видел маленькие фонтанчики пыли, взлетающие вокруг Кастры. Тот вскочил на ноги и побежал к дому. Хольц повернул пулемет и дал короткую очередь туда, откуда стреляли. Он видел, как от пуль вздрагивали ветви, но не раздалось ни звука, дающего понять, попал в кого-нибудь или нет. Теперь в доме и на дороге воцарилась полная тишина. Все притаились и выжидали, кто первый шелохнется.

Кастра поднялся по лестнице и вошел в комнату. Он холодно отдал честь.

— Это из-за лошадей, — пояснил он. — Восемь патрульных залегли в кустах. Мы пытались их пристрелить, но помешали лошади. Что будем делать дальше, лейтенант?

Хольц поднялся от пулемета.

— Займись этим.

Кастра уселся за пулемет, вопросительно глядя на Хольца.

— Где все остальные? — спросил Хольц.

— Дедос вон там за бочкой. Гольц и Фернандо, они вместе за тем фургоном. Им хорошо видна дорога, лейтенант.

Хольц вытер пот с лица грязным носовым платком. Он не скрывал своей тревоги.

— Им надо перебраться сюда, — распорядился он. — Нас слишком мало, чтобы рассредоточиваться. Армия Пабло может появиться в любую минуту.

Кастра пожал плечами:

— Сейчас опасно менять позицию. Нет никакой возможности пробраться к дому, лейтенант. Их могут всех перестрелять.

Хольц понимал, что сержант прав. Он обругал пулемет Луиса последними словами.

— Если бы эту проклятую штуку не заело, мы бы уничтожили весь патруль. А теперь мы влипли.

Кастра кивнул. Выражение его лица было вполне невозмутимым. Он так привык к невезению Кортеца, что новое затруднение его не удивило.

Внезапно из кустов раздался залп, и Хольц услышал, как пули крошат стену дома.

— У них автоматические винтовки, — сказал он Кастре. Тот снова кивнул. — Надо выбить их из кустарника, — продолжал Хольц. — Это единственный выход.

Кастра нацелил пулемет на кустарник по ту сторону дороги и принялся окатывать его свинцовым градом. Грохот пулемета заставил Хольца сжать зубы. Наступившая тишина вовсе не свидетельствовала, что выстрелы попали в цель. Снова заработал пулемет. Хольц стоял в нерешительности, глядя в маленькую амбразуру. Ему померещилось слабое движение в кустарнике. Вытащив револьвер, он прицелился и нажал курок. Сквозь пулеметную очередь донесся вопль, из-за кустарника, качаясь, поднялся человек, сделал два неверных шага вперёд и повалился ничком.

Кастра взглянул на Хольца. Это был взгляд изумления и восхищения.

— Это здорово, лейтенант, — сказал он. — Это очень здорово.

— Еще семеро. Если они не убыли за подкреплением.

— Я думаю, нет. Лошади у них убежали. Слишком жарко идти пешком. Нет, я думаю, они все тут.

Внезапно в воздух взметнулся круглый черный предмет. Хольцу было непонятно, откуда он вылетел. Он наблюдал, как предмет делает медленную эффектную параболу, и, спохватившись, закричал:

— Берегитесь! Эй, берегитесь!

Ручная граната была, видимо, из первоклассных. Сильный взрыв грохнул как раз у фургона, за которым укрывались Фернандо и Гольц. Вслед за взрывом раздались два ужасающих вопля, и из-за фургона выбежал Гольц, зажав руками уши.

Хольц заорал:

— Назад, ты, дурачина! Назад, в укрытие!

Но Гольц был слишком напуган и не услышал. Дважды выстрелила винтовка, и Гольц упал навзничь, держась за грудь.

У Хольца вырвалось:

— Сумасшедшая недисциплинированная свинья. — Он взглянул в амбразуру, стараясь понять, что с Фернандо. Ему показалось, что сапог Фернандо торчит из-за колеса фургона, но он не был уверен.

— Может быть, он ранен? — озабоченно спросил он Кастру.

— Или оглушен, — отозвался Кастра, возясь с рукояткой пулемета. — Это была очень хорошая бомба, лейтенант.

— Да, да, но Фернандо… — Хольц сделал шаг к двери, потом остановился.

Кастра мотнул головой:

— Нет, лейтенант. Вам нельзя рисковать. Если он погиб, ему не поможешь.

Хольц вернулся к амбразуре. Возле колеса фургона появилось красное пятно.

— Видишь, он ранен. Он истекает кровью.

Кастра стоял на своем:

— Мы ничего не можем поделать. — Его лицо помрачнело и затвердело. Два человека меньше чем за полчаса. Это очень плохо.

Хольц сказал:

— Следи за кустарником. Если они бросят другую гранату, стреляй немедленно.

Кастра пригнулся к пулемету и стал водить стволом из стороны в сторону, накрывая кустарник и выжидая.

Последовала долгая тишина. Никто не произносил ни слова. Они напряженно наблюдали. Затем, совсем рядом с дорогой, слева взлетела другая граната. Кастра рывком повернул пулемет и дал длинную очередь. У них не было времени ликовать, когда еще один солдат из патруля Пабло вдруг вскочил из-за кустарника, чтобы тут же упасть ничком. Граната ударилась о доски, которыми они забили окно, и раздался страшный грохот.

Мимо Хольца пролетели щепки и шрапнель, взрывная волна бросила его на пол.

Он видел, как сбило пулемет и Кастра упал на спину. Лицо сержанта превратилось в кровавую массу. Он лежал и стонал.

Хольц подполз к нему, чувствуя ужасную тошноту. Кастра получил полный заряд шрапнели и щепок от ставней. Его лицо выглядело так, будто по нему проехал тяжелый грузовик.

Хольц понял, что он не может ничем помочь, он просто взял Кастру за руку.

— Я здесь, сержант, — сказал он. — Мужайся. Я с тобой. — Напрасные слова. Но что еще он мог сказать?

Кастра вздохнул и крепко сжал руку Хольца.

— Пулемет, — прохрипел он. — Смотрите, чтобы они не кинули еще. Эти гранаты очень хороши, лейтенант.

Хольц стянул с себя белый китель и сделал из него небольшое изголовье для Кастры.

— Я тут рядом с тобой, — сказал он. — Ты прав. Я займусь пулеметом.

Кастра отпустил его руку.

— Я потерял глаза, — простонал он. — Я больше не могу вам помогать, лейтенант. Я потерял глаза.

— Нет, нет, не говори этого. — Хольц одним рывком поставил пулемет на место.

Граната проделала большую дыру в деревянных ставнях. Когда Хольц приподнялся, чтобы взять кустарник на прицел, щелкнул винтовочный выстрел, и очень близко просвистела пуля, ударив в стену позади него. Он присел и тихо выругался. Не удивительно, что Пабло побеждает революционные войска, если все его солдаты так же хорошо обучены, как эти, подумал он.

Распластавшись на полу, он передвинул пулемет, а потом подполз к Кастро и встал рядом с ним на колени.

— Могу ли я сделать для тебя что-нибудь? — спросил он, снова взяв сержанта за руку.

Кастра обнажил зубы, силясь улыбнуться, и Хольц, взглянув на него, почувствовал себя очень плохо. Крупные ровные зубы были окрашены яркой красной кровью. Она наполняла рот Кастры, и, когда он раздвинул губы, красная струйка побежала из угла его рта на запачканный белый мундир.

— Не дайте этим ублюдкам убить вас, лейтенант, — с трудом выдавил он. — Отомстите за меня.

У Хольца не было сил смотреть на сержанта. Он вернулся на четвереньках к пулемету. Интересно, где Дедос. Не видно, чтобы кто-то прятался за железной бочкой. Хольц лежал, распластавшись на полу, рука на спусковом крючке, и ждал.

После долгого затишья из-за кустарника осторожно выглянул один из патрульных. Он стоял и глядел на дом, водя стволом автоматической винтовки. Прежде чем Хольц выстрелил в него, откуда-то снизу раздался винтовочный выстрел, и патрульный, качнувшись, исчез за кустарником. Хольц был почти убежден, что пуля попала в цель.

Значит, Дедос еще жив, подумал он с удовлетворением. И даже умудрился добраться до дома. Может быть, он проник внутрь. Но Хольц не решился спуститься вниз, чтобы проверить догадку. Да и зачем? Дедос знает свое дело. А солдаты Пабло в любой миг могут начать штурм.

Бросили еще одну гранату. Она предназначалась для Дедоса внизу. Хольц услышал сначала крик ужаса, потом взрыв гранаты, и тряхнуло весь дом.

Хольц дал бешеную очередь по кустарнику и крикнул вниз Дедосу, чтобы тот поднялся к нему, но ответа не было.

— Я думаю, они прикончили Дедоса тоже, — сказал он Кастре. — Ну и правильно, что нас не атаковала армия Пабло. Эти солдаты хорошо обучены.

Кастра его не услышал. Он скончался очень спокойно, еще до того, как внизу взорвалась граната. Хольц, повернув голову, посмотрел на сержанта долгим прощальным взглядом. И тут что-то, упавшее к его ногам, заставило Хольца в ужасе отпрянуть.

На полу валялась длинная черная граната. Ее очень ловко зашвырнули через дыру в ставне, и она докатилась до него. Слово «Нина» подступило к его губам, но уже не оставалось времени выговорить это имя до того, как взорвется граната.

Он ощутил яркую желтую вспышку и адский грохот. Затем он присел, опершись обо что-то, и посмотрел на пулемет, который снова отбросило в сторону. Он сам был уже не возле амбразуры, его рука опиралась на что-то липкое, и это было лицо Кастры. Содрогнувшись, он отдернул руку и попытался встать. Но едва лишь он пошевелился, как все тело пронизала жуткая боль, у него перехватило дыхание, и он застонал.

Потом он держался очень спокойно. Его рубашка была усеяна множеством маленьких окрашенных кровью отверстий. Он понял, что ранен шрапнелью.

Он лежал на локте, выжидая, когда утихнет боль. Лежа, он повторял низким рыдающим шепотом:

— Посмотри, что они сделали со мной, Нина.

Он был здесь один, раненный и, пожалуй, испуганный, и он начал звать Нину, как будто она могла услышать его и прийти.

Боль, продолжавшая его терзать, не дала ему впасть в забытье, и он вспомнил о патруле, засевшем снаружи. Они, вероятно, войдут в дом через миг-другой, им надо убедиться, что он убит. Но он еще сможет установить пулемет как следует и рассчитаться с ними за все.

Он понимал, что ему больно даже чуточку шевельнуться, но придется пройти через боль, сказал он себе. Иди, сказал он себе, иди. Ну, шевельни рукой. Потихоньку сядь. Вот так. Черт! Действительно больно. Черт! Черт! Черт! Он заплакал, но все-таки поднялся и встал на четвереньки. С его груди на пол капала кровь. Несколько секунд он оставался в таком положении, опустив голову, почти касаясь лбом пола. Потом медленно переполз к пулемету.

Боль схватила его стальными пальцами и принялась терзать с дикой силой. Его тошнило, и на лице выступил холодный пот, но он схватил пулемет и подтащил его к амбразуре. Он выбился из сил, и его вырвало. Он был рад, что Нина не может его сейчас видеть. Она бы поразилась и ужаснулась. Он осторожно повернул пулемет, чтобы прицел накрыл дорогу, и прильнул к амбразуре. Рано или поздно они придут. Если они дожидаются темноты, то тем лучше, Кортец уже будет далеко. Если они придут сейчас, он их остановит. Да, дела идут не так плохо, как ему поначалу показалось.


***

Где ты сейчас, Нина? Чем ты занимаешься? Ты не должна беспокоиться обо мне, потому что со мной все в порядке. Ты, может быть, не поверила бы этим моим словам, если бы увидела меня здесь, но я действительно в полном порядке. Смерть в одиночку — вот что страшит людей. Когда остаешься совсем один. Я могу это понять, а ты? Но я не одинок. Я никогда не был одиноким с того времени, как встретил тебя. Ты со мной в моей памяти, в моем сердце, и я не боюсь умирать. Лишь по тебе я печалюсь, потому что покидаю тебя. Если ты любила меня, а я верю, что любила, то и ты не останешься одинокой. Я буду с тобой долго после того, как перестану ходить и разговаривать и смеяться. По-настоящему ничто не может нас разлучить, ничто после тех дней, что мы с тобой прожили вместе, после наших ночей.

Я надеюсь, что генерал проявит доброту, рассказывая тебе обо всем. Это будет наихудший момент, но когда ты останешься одна, ты обнаружишь, что не бывает боли, которую нельзя было бы перенести. Ты найдешь в себе мужество, потому что, если наша любовь была, она послужит для тебя щитом в час нужды.

У тебя не будет сожалений, не правда ли? Я не думаю, что ты будешь сожалеть, и я был бы очень несчастным, если бы так вышло. Нет, сожалений быть не должно. Мы должны быть довольны тем, что были счастливы и всегда добры друг к другу. Это ведь так важно, не правда ли? Ты можешь оглянуться на нашу совместную жизнь без упрека. Ты не отказывала мне ни в чем. Я знаю, что и я тоже — так далеко от тебя и так близко к смерти — был верен тебе. Я надеюсь, что ты не узнаешь насчет пушки, но таковы пути войны. На войне редко умирают за то, за что борются. Она состоит из ошибок, и гордости, и безрассудства. Если генералы горды или делают ошибки, у них есть завтра, чтобы повторить все снова. Поэтому я надеюсь, что ты не услышишь о пушке — глупо умирать за нее.

Я знаю, что ты будешь одинокой. Это очень печальное слово. Я знаю, что было бы со мной, если бы у меня отняли тебя. Но такова цена, которую приходится платить за прошлое, если оно было таким чудесным.

Нина, спасибо тебе за все. Да, правда, спасибо тебе. Я так благодарен за все, что ты мне дала. И вот что я тебе обещаю. Настанет время, когда мы встретимся снова. Могут пройти годы и годы, но оно настанет, и мы будем снова вместе. Мы сможем возродить нашу любовь. И когда мы встретимся снова, пусть жизнь будет свободна от войны, и от ненависти, и от неопределенности, и от недоверия. Ты увидишь, что я не изменился. Поэтому будь терпелива. И хотя ожидание может быть долгим, в конце концов настанет справедливость. Я знаю, она настанет. И от того, что я так в этом уверен, я больше ничего не боюсь.


***

Два солдата армии Пабло осторожно вышли из-за кустарника и посмотрели на дом. Хольц наблюдал за ними сквозь туман, застилавший ему глаза.

— Идите сюда, — приговаривал он тихо, — все вы. Не всего лишь двое, а вы все. Это вполне безопасно для вас, потому что в этом доме все мертвы. Подходите побыстрее и держитесь поближе друг к другу.

Трое других материализовались словно из-под земли. И вот уже пятеро стояли в нерешительности, с винтовками наперевес, глядя вверх на разбитое окно. Туда, где сидел Хольц, нацелив пулемет и дыша с большим трудом. На этот раз не должно быть никакой ошибки. Сохраняя рассудок, чувствуя, как кровь продолжает ускользать из него капля за каплей, падая на пол с раздражающим звуком, он жаждал, чтобы они подошли к нему поближе.

Наконец они решили, что можно без риска приблизиться, и начали двигаться тесной кучкой. Хольц выждал, пока они не оказались на середине дороги. И тут, собрав оставшиеся силы, с диким упорством и смертоносной точностью он разрезал их на куски.


Содержание:
 0  вы читаете: Великолепная возможность : Джеймс Чейз    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap