Детективы и Триллеры : Триллер : Глава IV. Следователь Волошин : Сергей Чилая

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




Глава IV. Следователь Волошин

Поздняя осень с непрекращающимися дождями, сыростью и холодом, пронизывающими до костей, даже дома, из-за задержек с началом отопительного сезона, низким бесцветным небом, приближающим невидимый за частыми крышами горизонт с медленными черными тучами, запотевшие стекла автомобилей, обременительные зонты, неуверенность в одежде, бледные после недавнего загара лица, беспричинные капризы, кашель, привередливость в еде, легкая паутина даже в центре города, обрывки пушкинских строчек в голове, всегда мокрые гниющие листья под ногами, грязь, и вдруг неуверенное, почти летнее солнце, отражающееся в темных поляризованных стеклах Цеха, на несколько минут преобразующее мир…

В такие дни на Фрэта находила тоска, беспричинная, непомерно тяжелая, как большой черный валун возле главного входа в Виварий, погрузившийся в землю на две трети, неизвестно как очутившийся здесь… Он взбирался на подоконник и, свесив книзу толстый круглый хвост, и невидяще глядя в окно, начинал привычно бродить по Москве, предпочитая окраины…

Пока это был чужой ему город, опасный и непредсказуемый, выстроенный безумным архитектором, вынужденным ежедневно наверстывать упущенное из-за вечных опазданий на службу, вызванных транспортными проблемами, периодическими революциями или более редкостными для этих мест эволюциями, задуманными и осуществленными еще более бездарно и опасно, чем революции…

Город не отмечал себя ни высотой, ни сохранившимися кварталами или отдельными домами средневековой постройки, характерными для большинства европейских столиц…, и понуро стелился по земле, привычно уничтожая или загрязняя все вокруг…, и люди были подстать городу, обреченно стремясь куда-то и понимая опасность высоты…

Спальные районы окраин представляли собой хаотично сваленные все тем же безумцем-архитектором старые картонные коробки из-под обуви с кое-как нарисованными тюремными оконцами и входными дверями… Некоторые коробки лежали на ребре… Некоторым посчастливилось встать на-попа… Глядя на дешевый серо-коричневый волокнистый тонкий картон нетрудно было представить внутреннее убранство, отделку и удобства квартир…

Бигль перемещался в центр. Кремль и прилегающее пространство пахли несправедливостью, несбыточными посулами и старой кровью на Лобноми месте, где не уставая стояли Минин и Пожарский.. Немногие просторные улицы с многорядным движением и редкими сталинскими высотками, эклектичными и угрюмо-загадочными, хаотично расставленными, как вороньи гнезда, с нефункциональными шпилями, явно католическими, скорей даже протестантскими, реформаторскими по характеру и стилю, на повально православном фоне…, с многочисленными суровыми и неулыбчивыми милиционерами, навсегда перепуганными громадой мегаполиса, лишь подчеркивали странную на Фрэтов взгляд приверженность спартанской убогости…


Черные от дождя голуби нервно прогуливают меж мокрых деревьев институтского парка, забывая ссориться и заниматься любовью, и поминутно поглядывая на аллею, что ведет к Цеху, в ожидании Егора Кузьмича с ведром больничной каши… Завидя толстуху санитарку в неизменном ватнике поверх грязного халата, они привычно устремляются к ней и, повиснув низко над головой плотной шелестящей тучкой, сопровождают к поляне с забытым на зиму фонтаном с медной девушкой по прозвищу Нюра, сидящей на камне с разбитым сосудом в руке… Егор Кузьмич говорит им что-то, негромко матерясь, отгоняет рукой слишком назойливых, а они совсем не боятся ее и норовят проехать, вцепившись в ватник, до места…

Елена Лопухина отвернулась от окна и собралась усесться на подоконник, чтобы оба следователя, назойливо допрашивающие ее целый час, смогли, наконец, поглядеть на стройные ноги в плотных до паха чулках такого потрясающе серого цвета, что бедра в них казались еще прекраснее и длиннее…, хотя, она знала точно, совершеннее не бывает… Однако не сдвинулась с места и стояла в нерешительности, размышляя, готовясь передумать и подойти к жесткому стулу для неудобных посетителей, пренебрегая подоконником и креслами, чтобы сесть, строго сведя колени, прижав острые лопатки к спинке, и, закинув назад узкую голову с непропорциональным от уха до уха ртом и чуть раскосыми, как у татар, но удивительно большими и редкостными для русских женщин желтыми глазами с зеленым по краям, меняющими цвет от настроения, погоды или одежды, смиренно уставиться на мужчин, уважительно и даже смущенно…

— Садитесь, Ленсанна! — сказал один из них излишне строго.

Выдержав паузу и дав им почувствовать, если не превосходство над собой, то паритет, она неожиданно подошла к низкому глубому креслу и села, подчеркнуто грациозно, надменно откинувшись на далекую спинку и, положив ногу на ногу, чтоб они смогли видеть то, о чем лишь смутно желали все это время, изматывая ее заранее подготовленными вопросами, заявила:

— Не стану говорить, господа, что все это абсурдно…, что вы не сообщили мне, обязана ли я отвечать на ваши вопросы…, что вас так много в моем кабинете…, в котором я сама решаю сидеть мне или… оставаться стоять….

— Можете не отвечать, — не пугаясь перебил ее старший: высокий мужчина с длинными светлыми волосами, спадающими постоянно по краям почти интеллигентного лица, по фамилии Волошин. — Мы вызовем вас к себе…, если вас не устраивает собственный кабинет… и сразу станете разговорчивее…, и сядете на стул, когда попросят… — Он подошел к креслу и не стесняясь стал разглядывать прекрасной формы колени, и неожиданно закончил, весь сосредоточившись в ожидании ответа: — Экономическая полиция заподозрила вас не во врачебной ошибке… и даже не в халатности… Отделение подозревают в действиях, связанных с незаконным оборотом донорских органов… — У нас нет оснований утверждать…, — он помедлил намеренно, привычно стараясь нагнетать обстановку, забыв на мгновение где находится, но тут же вспомнил и продолжал уже без пауз, — …что вы лично замешаны в это…

Ей сразу расхотелось показывать им части своего тела: по кусочкам или целиком, и она закричала пронзительно и неслышно:

— Глеееааб! Глеееааб…, — уверенная, что он услышит и придет…, и спасет от этих бездушных и, наверное, продажных людей с запахом дешевого одеколона и плохой одеждой…

Она постаралась взять себя в руки, с трудом преодолевая растерянность и страх, и всплывшие вдруг неизвестно откуда жуткие названия: «Лефортово», «Матросская тишина», «Владимирский Централ», КПЗ…, нары и увидала отчетливо и ярко, будто глядела в дорогой ящик с плоским жидким экраном, большую тюремную камеру, зачуханных женщин с золотыми зубами у некоторых, в юбках поверх тренировочных костюмов, двухэтажные железные кровати, плотно приставленные друг к другу, растянутые повсюду веревки с мокрым бельем, неумолкающий женский гомон, как в раешнике, и неудобную парашу в углу, и полную бабу над ней на корточках, как в лесу, в задранной на спину юбке и сигаретой во рту, которая шумно мочилась…

Судорожно пересчитывая варианты своего поведения и объем информации, доступный им, она решала следует ли идти в атаку или сдаться, напрочь забыв о привлекательности собственного тела, которое умела демонстрировать, как никто другой…, и в какой-то истерической запальчивости повторяла про себя: — Вот возьму и выложу все… этим двум скобарям… и придется тогда мочиться прилюдно, сидя на корточках над гнусной парашей… Нет! Никогда! Пусть прознают лучше про госпитализацию и операции за деньги…, взятки от кого попало… Только не донорские органы!

— Не надейтесь, джентелмены, услышать оправданий или слез, или полного ужасов и крови отчета о невинно убиенных ради живой плоти своей, изымаемой на потребу богатым реципиентам за бугром…, — уверенно и сторого сказала она глубоким грудным голосом, которым делала научные доклады… — Вы посетили один из самых… раскрученных научно-исследовательских хирургических центров России, не уступающий учреждениям подобного рода в Европе и Америке… Вся экономическая деятельность института прозрачна и котролируется фискальными службами Минздрава…, к тому же здесь постоянно стажируются иностранные специалисты… и искать по институтским закоулкам выпотрошенные трупы или контейнеры с донорскими органами так же бессмысленно…, как табун лошадей в Большом, угнанный цыганами еще весной где-то под Ростовом…

Она перевела дух, посмотрела на следователей и стала испытывать, как ей показалось, спасительный приступ нимфомании и слегка наклонилась, чтоб они могли увидеть грудь в потрясающем лифе в вырезе халата и ноги, которые умело закрутила винтом, что стала видна задняя поверхность бедер и белая полоска штанишек, погрузившаяся в чисто выбритые гениталии…

— Мы хорошо информированы об учреждении, в которое пришли, — отбил мяч старший, но не так энергично, как в начале…, погруженный в созерцание переплетенных ног. — Заслуги вашего директора, профессора Трофимова, мы даже знаем его прозвище, как, впрочем, и ваши заслуги, хорошо известны… — Он заерзал, стараясь подвинуть стул и нагнуть голову, чтобы лучше видеть будоражащие прелести Лопухиной, но понял, что она наблюдает каждое движение и не стал напрягаться…

— Вокруг вашего института, Ленсанна… ошивается не просто подозрительная публика…, но закоренелые бандиты, с которыми периодически встречаются сотрудники Отделения…, — продолжал он. — Это не может происходить без вашего ведома…

— Мы пришли за помощью, — заговорил младший, забывая о недавних угрозах: молодой мужчина в уродливых роговых очках с толстыми линзами, светлом широком галстуке с двухнедельным узлом, будто прибыл только что из Бугульмы, полными розовыми щеками, скрывающими бесформенный нос, безволосым лицом и летними светлыми туфлями-мокасинами под черными шерстяными брюками, которых он стыдился в дорогом кабинете Лопухиной и неловко прятал под стул. — Специфика вашего учреждения и авторитет Ковбой-Трофима не позволяют провести обычное расследование…

— Помогите нам, — перебил его Волошин. — Сообщите, что вам известно о действиях, представляющих для нас интерес…, — он замялся на мгновение, стараясь поделикатнее купить ее, — а мы с коллегой…, а ведомство наше постарается вывести вас из игры…

— А если откажусь? — это был чисто исследовательский вопрос и она не могла не задать его.

— Тогда вы станете одним из фигурантов будущего дела…, для начала…, — сказал младший, доставая из-под стула мокасины, и посмотрел на старшего.

— Позвольте откланяться, уважаемая Ленсанна, — встал, улыбаясь, Волошин. — Моя визитка, — и с сожалением посмотрел на кофейный сервиз в углу на низком столике с толстой стеклянной доской…


— Я боюсь, — сказала Елена Лопухина, тоскливо глядя в лицо Ковбой-Трофима: тщательно выбритое, странно татарское иногда, как сегодня, с удивительно гладкой, почти пергаментной кожей без морщин, только у глаз, чуть раскосых, глубокая сеть, выдающая возраст, и крутые складки вокруг сухих слишком узких губ…

— Этот следователь из Прокуратуры, действующий по навету Экономической полиции, не какой-то ментовский придурок-говнюк — a shit-hell-cop, поощренный за старания денежной службой… Он производит впечатление умного порядочного человека…, и знающего… Если он раскопает наш гадючник…

— Что значит «раскопает гадючник»?! — взвился Ковбой и, швырнув вызывающе громко столовые приборы, начал привычно рости, возвышаясь над ней, над столом, официантами, удивленно поглядывающими на них, над негромким шумом дорогого загородного ресторана, в котором не встретишь знакомых…

— Ты что, умыкала людей и потрошила в институтских подвалах или в Виварии?! Или даже на стороне где-то…?! Или покупала у этих бандитов органы для трансплантации…?! Или продавала их?! Отвечай! — он не на шутку разошелся, заполнив худым тренированным телом дорогой кабак.

— А госпитализация вне листа ожидания…? А выбиваемые из больных гонорары за операции… и дорогие подарки…? А две-три ежемесячных «черных» почки транзитом в Евротрансплант… или мимо, серые трансплантации и сомнительные плаценты рожениц… Этот груз в последнее время давит все сильнее…, и страх — такой липкий и безысходный, будто во сне, и все сильнее хочется избавиться от них… — Лопухина раскраснелась и говорила громким шепотом, не успевая набирать в легкие воздух: — This burden gripes my middle kidney, [21] как говорит Фрэт…

Последнню фразу Ковбой не услышал, потому что смотрел на приближающегося официанта. Извинившись, тот поставил на стол третий прибор, негромко прозвенев посудой и, вежливо кивнув ему, отошел…

Елена Лопухина рассеянно поглядела на большие чистые тарелки, что принес официант, помолчала, успокаиваясь, отхлебнула финской водки из широкого стакана для виски, который специально попросила принести для себя, и уткнулась лбом в плечо Ковбоя, забыв привычно поглядеть по сторонам…

— Take me, darling, [22] — попросила она внезапно и улыбнулась, прикрыв глаза, и, облизав губы, вдавила лицо в Ковбоев пиджак.

— Что, детка? — не расслышал он и склонившись к ней, положил руку на голову.

— Fuck me, please! [23] — Лопухина отстранилась и уставилась ему в лицо просительно… — Только за этой работой я забываю обо всем…

— Как?! Сейчас? — изумился Ковбой-Трофим и взглянул на часы.

— There is the tremendous shitter in the cook-shop[24], — сказала она заметно возбуждаясь, — чистый, как операционные, — будто уже видела себя в тесной кабинке, не рассчитанной на двоих, повиснув на Ковбое, сдвинув в сторону штанишки, обвив его ногами и уперев разведенные руки в боковые стенки, чтоб удобнее двигать тазом, убыстряя темп и чувствуя в себе напряженный подрагивающий пенис, делающийся с каждым движением все больше, как Ковбой в гневе, покуда, наконец, туго не заполнит собой все пространство внутри, а потом и кабинку, и тогда еще несколько судорожных неистовых движений, и долгий, сладостный, и всегда немного мучительный оргазм станет сотрясать ее тело, передаваясь ему, и оба они замрут, прислушиваясь к продолжающемуся наслаждению…

— Хорошо! — внезапно согласился он. — Идем! — и засобирался, еще не вставая, а ей уже не хотелось, потому что картинка в туалете, нарисованная разнуздавшимся воображением, оказалась такой яркой и правдоподобной, что гениталии успели отреагировать, и она чувствовала теперь, как вытекает густая горячечная жидкость, и пожалела, что забыла прокладку «на каждый день»…

Ковбой встал, взялся за спинку стула Елены, и столько отваги и решимости было в его лице, словно собрался не на быстрый секс — bunny fuck в туалетной кабинке дорого кабака, а на Президиум Академии Наук выбивать деньги для любимого Цеха… И она не стала противиться… Молча поднялась, положила руку ему на плечо и незаметно подтолкнула к выходу…, как подталкивал он к письменному столу или подоконнику в своем кабинете…

— Ленсанна! — раздалось у них за спиной. Она не замедлила шаги, не обернулась и даже не дернулась, мучительно пытаясь вспомнить кому принадлежит этот строгий спокойный голос, несущий тревогу и страх, и тут же вспомнила, и ноги сами прилипли к полу…, и уже не хотелось отдирать их…

— Добрый вечер, Елена Александровна! Какая неожиданная встреча… Позвольте представиться вашему спутни…

— Здравствуйте! — сухо перебила Лопухина и, повернувшись к Ковбой-Трофиму, добавила: — Следователь Волошин… Я рассказывала вам…

Ковбой молча наклонил голову и сразу двинул к выходу, увлекая за собой Елену… В безлюдном холле, уставленном живыми растениями в кадках, двухместными кожанными диванами и низкими столиками с ножками чугунного литья и такой же узорной доской тонкой вязи, прикрытой кварцевым стеклом, они остановились, потому что притормозил Ковбой-Трофим, нерешительно поглядевший на Елену:

— Давай отложим, детка, bunny-fuck до возвращения из ресторана, — попросил Ковбой…

— Нет! — яростно сказала Елена. — Сейчас! И пусть этот сукин сын видит, что не трусим… и что вы…, академик Трофимов, не боитесь его…, — и шагнула к дубовой двери туалета, отбросив тяжелую портьеру…


Когда через несколько минут они усаживались за стол, полные достоинства, чопорной строгости и душевного покоя, весь дорогой загородный кабак вместе с официантами и живым оркестром цыган из пяти человек, привстав на цыпочки, бесшумно аплодировал им в душе, восхищаясь отвагой и непосредственностью пожилого джентелмена в строгом вечернем костюме и красивой нарядной женщины пластикой тонкого тела, похожей на молодого дога…

— Неужели это я кричала ему безуспешно минуту назад: «I wanna once more, rider!» [25], а он улыбался в ответ: "We are in the public toilet. You said my own darling: «bunny fuck only!», [26] — подумала Лопухина растерянно и спросила: — Где этот сукин сын? — пытаясь глазами отыскать Волошина и трудно переводя дыхание, чувствуя, как Ковбоева сперма и собственная влага медленно вытекают из нее и, сразу делаясь холодными, скапливаются на кожанном сиденьи стула, протекая сквозь тонкую ткань платья…

— Добрый вечер, господа! — Это был вечер незапланированных встреч, по крайней мере для Лопухиной. Плотный мужчина лет пятидесяти в подчеркнуто старомодных, необычайно дорогих круглых роговых очках, золотым зубом где-то в дальнем углу большого узкого рта, темно-сером английском костюме в слабую синую клетку и такой же рубахе без галстука, as strong as a horse[27], стоял возле столика и сдержанно улыбался…

— Как поживаете, Ковбой? — спросил он уверенно, даже фамильярно — так никто не говорил в последние годы с академиком Трофимовым — и сразу, не дожидаясь ответа, продолжал: — Позвольте присесть, — и сел удобно, и надолго против недавно поставленного обеденного прибора, и вытащил тонкую черную сигарету, с наслаждением раскурил, предварительно щелкнув тяжелой золотой зажигалкой, и, выпустив в потолок струю густого дыма, напористо сказал, поглядывая то на Лопухину, то на задумчиво смущенного Ковбой-Трофима:

— Спиркин… Анатолий Борисович Спиркин… Я ученик Глебваныча…, — он уважительно посмотрел на Ковбоя и сконил голову… — Может, один из самых первых и даже лучших… Но жизнь моя в хирургии не сложилась… Я еще художник…, профессиональный…, и разрывался между желанием рисовать и оперировать… К сожалению, оказалось, что совмещать два занятия нельзя… Ваш директор понял это еще студентом и забросил скрипку… — Он помолчал, положил в тарелку немного еды, разлил в рюмки и толстый Еленин стакан финскую водку с послезапахом черной смородины, и сказал, улыбаясь Лопухиной:

— Позвольте выпить за вас.., за наше знакомство…, за моего учителя, академика Трофимова…, — он помолчал, опустив глаза в тарелку, и неожиданно закончил: — …вечно юнного ковбоя с кучей советских и нонешних российских орденов… — Он так и сказал: «нонешних», и продолжал негромко, удивительно монотонно: — …с которыми и в сортир дорогого кабака барышню сводить на тренчик не западло…

Над столом повисла неловкая пауза…

— Он должен выставить его из-за стола, — нервно подумала Лопухина и посмотрела на Ковбоя, который никак не среагировал, лишь побелел лицом.

А гость за столом, уверенно читая ее мысли, произнес по-прежнему удивительно монотонно и негромко:

— Эта я пригласил вас сюда, Ленсанна… Поговорить надо-ба…

— Ты выбрал не самое лучшее место,Толик, — нервно сказал все еще бледный Трофимов. — Елена Александровна только что познакомила меня со следователем, который ведет раскопки в Цехе… Он уже допрашивал ее…

— Знаю…, — небрежно сказал пятидесятилетный Толик. — Волошин… Не страшно… — Он помолчал, сильно отпил водку, которую успел перелить в стакан для воды, подержал во рту и с удовольствием проглотил, бросив взгляд на старинный хрустальный кувшин, налитый апельсиновым соком, с серебрянной крышкой и голым полным мальчиком на ней.

— Я заказал мраморное мясо… из Японии… надеюсь, настоящее… с грибами и сыром…, — продолжал Толик, сдержанно улыбаясь. — Тут замечательная кухня… Может, возьмем саке к мясу? У вас редкостные глаза, Ленсанна… А эти зеленые камушки на шее, как я понимаю, очень качественные изумруды…, а оправка из червленной платины… Странно… Даже на таком расстоянии комбинация зеленого с желтым цветом ваших глаз делает их синими… Позвольте, я подолью… На днях мои кореша звонили из Ростова, Глеб… Говорят нашли для тебя седло архиценное… Вроде как товарищ Щорс на нем скакал в гражданскую… или комдив Котовский огородами пробирался куда-то… Придется ехать тебе, чтоб доподлинный седельный анамнез собрать… — Он хохотнул, посветив желтым глубоко во рту и подчеркнуто малозначительно и невыразительно добавил:

— Мне тут из Германии заяву кинули… Три почки им надобно…, да поживее… Ты уж расстарайся, Глебушка…, и не тычь меня ногой под столом… Мне до фени стала игра в оловянных солдатиков… Пусть принцесса узнает о заказухе из первых рук, — и посмотрел на Лопухину… — Неделя тебе, красавица, на менеджмент…, чтоб управиться…, а органы молодцы мои подвезут…

— Ну вот и мясо мраморное пришло… Надеюсь, не дурите меня, — уверенно прессингуя за столом, Толик строго посмотрел на официанта. — Двести зеленых порция…

— Что вы, Анатолий Борисыч! — преданно возбудился молодой парень в смокинге и полотенцем на предплечьи, и не найдя более весомых аргументов, замолчал и стал раскладывать по тарелкам удивительно слоистое, как пирог-курник, мясо…, а подошедшая девушка-официантка вытащила откуда снизу из тележки на колесах, что стояла рядом, серебрянный поднос с бутылочками и кувшинчиками с соусами, и ловко расставила все на незанятом углу…

Они молча ели удивительно нежное мясо, варьируя соусы и чередуя ледяную водку с подогретым саке. Анатолий Борисыч заметно пьянел и, похоже, не находил себя занятия — вопрос с донорскими почками его больше не интересовал, — и вдруг он встрепенулся и, щелкнув пальцами, подозвал официанта и сказал набычившись, и неожиданно строго:

— Что за мясо ты подогнал, козел? Ханыгами нас полагаешь, не отведавшими ни разу жратвы заморской… или фраерами залетными? — Он беспричинно свирепел на глазах, сильно краснея и потея лицом, а бедный официант, враз побелевший, как белел Ковбой-Трофим из-за недавнего Толикова хамства, суетился пугливо и все старался вставить слово…

— Из-за такой говядины говенной на «Потемкине» мятеж произошел в семнадцатом году! Понял?! — выкрикнул он и неожиданно расхохотался, и победно посмотрел на Лопухину и Ковбоя, и сказал удивленному официанту безмятежно: — Ступай, братец! Шутка! Да в Интернете погляди: броненосец «Потемкин».


Андрей Волошин, следователь по особым делам, и второй, по фамилии Бучинский, вели настойчивые раскопки в Цехе, изучая истории болезней, протоколы операций, журналы гемодиализов, вызывая в кабинет Лопухиной, который она была вынуждена уступить им, сотрудников Отделения…, даже нянек и сестер…

— Ваш сыск сильно мешает работе, господа! — раздраженно сказала Лопухина однажды. — Что вы ищите с таким упорством и сколько это будет продолжаться… Мне постоянно нужен кабинет, оккупированный вами… и компьютер, в который лазите, будто в бумажник к себе…. Если б стали спрашивать меня, возможно, управились скорее…

— Не горячитесь, Ленсанна, — улыбнулся покровительственно Волошин. — У вас своя работа, у нас — тоже своя… Я уже говорил: мы ищем свидетельства незаконного оборота донорских органов…, почек, в частности… Если вы готовы помогать следствию, пожалуйста… но почему тогда не пришли до сих пор и не стали рассказывать?

— Вы полагаете, мы занимаемся несанкционированной отправкой почек заграницу и ведем строгий компьютерный учет этой контрабанды…? Или надеетесь найти расчлененные трупы в подвалах…? Или замурованные в стены донорские органы? — Она припоминала недавнюю короткую и нервную речь Ковбоя в загородном ресторане и почти дословно цитировала ее.

— Вы знаете больного по фамилии Рывкин? — перебил Волошин, не собираясь реагировать на эпатаж Лопухиной.

— Знаю… Писатель…

— Актер, — поправил следователь.

— Господи! Какая разница! — ей было не страшно, потому что с Рывкиным ничего незаконного пока не случилось…

— Он жалуется, что ему отказано в госпитализации для пересадк почки, без которой наверняка умрет в ближайшем будущем, — встрял в разговор второй следователь, и она рефлекторно посмотрела на его башмаки, а он поймал ее взгляд и выставил смело коротковатые ноги во всепогодной обутке, и улыбнулся. Но Лопухину уже несло мощное течение почти праведной ярости от накопившихся неудобств, страхов, неизведанности и набиравшей силу обреченности, и успев подумать про Вавилу несправедливо: «Сукин сын», заговорила, не сдерживая себя:

— Я уже объясняла причину отказа лечащему врачу… Можете поинтересоваться у него… Или вы предпочитаете, чтоб я рассказала писателю Рывкину, что не кладу его на пересадку из-за малого числа кроватей в Отделении, из-за того, что новые некуда ставить и нищенский бюджет, отслюнявливаемый Цеху самым большим государством мира, не позволяет, и очередь на трансплантацию почти на два года вперед… А Ковбой-Трофим…, простите, академик Трофимов оперирует иностранцев по шесть-восемь часов в сутки, чтоб потом на вырученные деньги почти бесплатно трансплантировать органы своим… нашим российским больным, стоящим в долгой очереди…

Она знала, что это полуправда и полагала, что полуправда лучше лжи, и в ней спасение, и собралась излагать еще, с тем же пафосом и гневом праведным, и уже открыла рот, продолжая удивительно пластично перемещаться по кабинету, демонстрируя дворянскую свою породу и привычно обходя выступающую мебель, и не забывая показать открытые участки прекрасного тела, которые действовали на них сильнее, чем обнаженная плоть…, и услышала вдруг голос чей-то в голове: «Что посеет человек, то пожнет, потому что сеющий для плоти своей пожнет от плоти тление; а сеющий для Духа пожнет от духа жизнь вечную..» [28], и замерла удивленная, и собралась задуматься над словами услышанными, но тут до нее дошло, что следователи приступили к анализу жалоб больных…, а может и начали с них, а потом возьмутся за тех, кто не жаловался, и сразу расхотелось выступать перед ними…

— Простите, господа, — сказала она, устало. — Меня ждут в операционной.


Поздно вечером, сидя в кабинета Ковбой-Трофима, в той его дальней части с попугаями, растениями и рыбами, что не предназначалась посетителям, она сказала обреченно:

— Похоже, эти двое из прокуратуры принялись допрашивать наших больных… По крайней мере, одно знаю точно: они стали работать с их письменными жалобами…

— Это не должно тебя беспокоить, детка! — Профессор Трофимов приблизился к ней ковбойской своей походкой, сводящей с ума и, став сзади, и уперев руки в спинку кресла, сказал уверенно: — Они ничего не найдут там, потому что больные жалуются не на криминал: их беспокоят задержки или отказы в госпитализации, в которых нет нашей вины… Больше виноваты сами твои следователи… Виновата власть, которую они представляют…

Он осторожно провел кисть в вырез халата Лопухиной и отодвинув лифчик, коснулся пальцами соска, мгновенно затвердевшего под рукой…

— А если возьмутся за тех, кто не жаловался? — Лопухина не среагировала и твердый сосок жил отдельной жизнью.

— А тех, кого оперировали, бояться вообще не след: они счастливы, что получили новую жизнь, которая с их точки зрения, как и с нашей, бесценна, и те жалкие гонорары, приносимые их родственниками, реальной цены не имеют.

— Ну…, смотря для кого, — не согласилась Лопухина. — У меня руки чешутся выставить их из Отделения… Второй месяц пытают… Почти каждый день я вынуждена отвечать на заранее заготовленные вопросы… Может, вы по своим каналам надавите на их супервайзеров, Ковбой?

Лопухина собралась встать, потому что волшебная рука Ковбой-Трофима, успела привести ее в состояние сильного возбуждения, воссоединив, наконец, с грудью, и она попросила, трудно дыша и вглядываясь в его лицо, чтоб отыскать признаки желания, хотя знала давно и точно: в нем желание вспыхивало, как порох, от взгляда, прикосновения или даже слова и так же быстро пропадало.

— Поменяемся местами, Ковбой-Трофим! Похоже, мы сейчас поскачем… Чур я наездник… — Она расстегнула и бросила на пол халат, задрала юбку, коротко прожужжав молнией и, бормоча что-то невнятное про седло, которое ей сегодня не понадобится и задаром, и пусть лежит себе в шкафу пока, и он может не беспокоится за целостность дорогой американской кожи, принялась отстегивать подтяжки на его брюках, потом резко раздернула молнию и замерла, выжидая…

Мяч был на его стороне, но Ковбой, утонувший в глубоком кресле, похоже, не собирался его отбивать, а если и собирался, то зачехленной ракеткой, и был на удивление задумчив и тих. Тогда Елена расставив ноги, присела на Ковбоевы колени и, устраиваясь поудобнее, обняла за шею и заглянула в глаза, стараясь растормошить, и прикоснулась к узкому сухому рту влажными губами, которые стали быстро набухать…, и не почувствовала под собой твердеющей плоти, и уже почти привычно расстерялась, не зная, как себя вести…

Спас телефонный звонок. Она вскочила резко, даже обрадованно, и стала энергично перебирать руками халат, ища в нем спасения и, наконец, нашла, и суетливо, боясь, что опоздает и забывая, что звонящий номер надолго впечатывается в память мобильника, выдохнула в трубку, не посмотрев, кто звонит:

— Дааа!

— Добрый вечер Ленсанна! Волошин… Простите, что так поздно… Алло!

— Да! Я здесь…

— Мне кажется, наше присутствие в Отделении и постоянные вопросы сильно утомили вас…

— Кажется?! —

— Простите… Не согласитесь ли вы встретиться со мной… неофициально?

— Что это значит?. — она все больше выходила из себя.

— Я бы мог заехать за вами… У меня с собой два билета…, — было заметно, что звонок дается ему с трудом. — Четверть-финал теннисного матча на «Кубок Кремля».

— Holy fuck! [29] Shove these shit tickets up your ass, Mr. Voloshin! [30] — первая реакция Лопухиной была до неприличия грубой. Лишь уверенность в незнании Валошиным нью-йоркского жаргона извиняла ее. Она была раздражена несостоятельностью Ковбоя, наглостью следователя и своей нереализованной сексуальной готовностью…, и нажала кнопку отбоя, что-то бормоча о теннисе, как недавно бормотала, загораясь желанием, про седла…

— Что он сказал? — полюбопытствовал Ковбой-Трофим не очень энергично и попытался не вставая пристегнуть подтяжки.

— Приглашал на теннисный турнир для неофициального вечернего допроса, — ответила Лопухина, наблюдая, как мучительно он задергивает молнию на брюках, кое-как справившись с подтяжками.

— Сейчас же перезвони, детка! Извинись и скажи, что согласна. — Ковбой жестко выговаривал, будто за очередную хирургическую ошибку…

— Не тяни! Звони! — он, наконец, встал с кресла и начал привычно расти, заполняя собой кабинет.

— Не могу!

— Звони! Без всякого американского жаргона, простым русским матом объясню сейчас, чем закончится твоя фронда! Хочешь?! Нет?! Все равно слушай! Женской колонией общего режима… И мечтать будешь, как о высшей благодати, чтоб тебя хоть раз в месяц трахали тамошние вертухаи… Звониии!

Он никогда не был так бесстыдно по-хамски груб и она растерялась, раздавленная бесконечной властью этого человека над собой и что-то бормотала опять, и крутила в руках халат бесцельно, забыв опустить юбку, и перебирала длинными ногами, не понимая причины его грубости и злости…


Дворец «Олимпийский» был заполнен наполовину: обычный московский винигрет с преобладанием спортивной одежды и редкого вечернего платья… Высокий Волошин в дорогом сером костюме в незаметную полоску и темной рубашке без галстука провел ее к ложе прессы и, наскоро раскланявшись с несколькими знакомыми, указал свободные места, подождал пока она сядет и посмотрел, наконец, долгим взглядом, выдавашим неувереность и беспокойство, и поправляя длинные светлые волосы, постоянно падающие на глаза, сказал, улыбаясь по-привычке:

— Был почти уверен, что играете в теннис и что сегодняшний матч доставит вам удовольствие… Только не знал, что так лихо управляетесь с нью-йоркским жаргоном.

Волошин помолчал, поправил волосы и опять посмотрел на нее, в ожидании реплики, а она не слышала, мысленно продолжая отбиваться от невиданной доселе хамской выходки Ковбой-Трофима, уничтожившей ее и лишившей аргументов в споре…

— Может, он прав, — уже готовая согласиться и повиниться, размышляла Лопухина. — Все, что я значу, что имею, умею, люблю… и хочу есть он, семидесятилетний Ковбой-Трофим, беспородный аристократ с замашками мальчишки-непоседы или студента-ловеласа, бесстрашно занимающегося любовью в туалете дорогого загородного кабака, академик с килограммом орденов и манерами скромного аспиранта-первогодка, гениальный хирург, имеющий все полагающиеся звания и гоняющий по миру за лошадинной утварью, неутомимый любовник…, ну с этим можно поспорить, — нервно улыбнулась она про себя и продолжала размышлять, глядя на зеленый ковер корта невидящими глазами:

— Это снаружи…, а что внутри, кроме тщательно скрываемых, может, даже от себя самого, криминальных манипуляций с донорскими органами и неучитываемыми трансплантациями, выполняемыми под давлением доктора Спиркина? Когда этот сукин сын заимел такую власть над Ковбоем…? Ты знаешь, Елена Лопухина?

— …драйвы с задней линии просто великолепны, не правда ли, Ленсанна? — донесся до нее голос Волошина и она с ненавистью посмотрела на него:

— Что вам угодно, господин Волошин?

— Хочу понравиться вам…




— Don't snow job! — скривилась Лопухина. — I'm not going to gripe session. Get lost! [31]

— Если вы под прессом обстоятельств согласились приехать сюда, постарайтесь обойтись без мазохизма… и без садизма, и не сводите счеты… Возможно, вам осточертело мое копание в Цехе…, но я следую букве закона и исполняю свой долг…

— Сейчас тоже?

— Я пригласил, чтоб сказать, что не враг вам…, может, не друг пока, но не враг… Не собираюсь делать заявлений по поводу работы Отделения. Знаю, что менеджмент ваш выше всяческих похвал…, как и результаты трансплантаций… А что есть там теневой бизнес тоже знаю, и вы в нем участвуете…, может, не по своей воле… Потому и помочь хочу… — Волошин давно не смотрел на корт, лишь изредка вместе с ней вздрагивая от внезапного рева болельщиков. — Мой долг сообщить вам об этом… И еще: несмотря на ненависть, что вижу в ваших глазах, вы мне нравитесь… и с каждым днем сильнее…

— Этот Волошин, как болезненный инфильтрат… То ли вскрывать…, то ли вести консервативно пока, — думала она, рассеяно глядя на теннисистов, до которых ей с ее собственной игрой кое-как было далеко. Она была неумелым игроком — a clunker[32], как, впрочем, и не очень хорошим хирургом, как постоянно утверждал Ковбой-Трофим, и к тому же посредственно владела английским. Только Фрэт выучил ее жаргону за последние месяцы… А в управлении Отделением ей не было равных, и она увлеченно и успешно играла роль топ-менеджера высокого класса, для которого бизнес — увлекательная игра…, прекрасный аналог жизни…

— Не рассчитывайте, что удасться заговорить меня добрыми словами, накормить ужином и затащить в постель, чтоб выпытать все криминальные тайны Цеха, что существуют в вашем воображении…, — сказала внезапно Лопухина и, подивившись себе, продолжала: — Будете назойливы и несносны, вам удалят здоровую почку и продадут в Германию… Вы звали меня на турнир? Повернитесь и начинайте смотреть…Третий сет в разгаре…

Матч был скушным…, без стержня и драматизма… Один из соперников явно доминировал на корте… Она только никак не могла взять в толк, кто именно… Дикторы постоянно взывали к порядку, а публика беседовала меж собой все громче, не обращая внимания на призывы, выпивала скрытно, закусывала, менялась местами, договаривалась о встречах, говорила по мобильникам и всякий раз опаздывала с аплодисментами…

Она не понимала, почему сделала то, над чем язвительно иронизировала несколько часов назад… и, с блаженой улыбкой, вытянув ноги, и потянувшись прекрасным телом, никогда не испытывавшим до этого подобного наслаждения, ни по масштабу, ни по продолжительности, сказала требовательно и властно: «Еще!», не потому что действительно хотела, а в надежде, почти исследовательской, услышать ставшее привычным в последнее время «Не сейчас, детка», и замерла в ожидании…, и почувствовала тугие с царапающей щетиной губы, которые опалив лицо сумасшедшим жаром, стали перемещаться вниз, бродя по телу без всякого плана, обжигая кожу, пока, наконец, не почувствовала и не прониклась сверхзадачей его действий и не стала помогать, втягиваясь в губительный ритм ласки, которая, и она уже знала это, должна была привести его губы… и этот колючий жаждущий рот в то единственное место, уже горячечное и болезненное, которое трепетно поджидало исцеления, истекая влагой мучительного нетерпения…

— …Вызовите мне такси, — попросила она, стоя у окна и глядя с высоты гостиничной башни на Красную Площадь в привычном красноватом мареве фонарей, туманную, всегда прекрасную не столько архитектурными шедеврами, сколько чувственным, почти реальным осязанием времени, которое здесь замедлялось, сопровождаемое вороньим криком, прессовалось и, наконец, замирало, каждый раз принимая новые формы и цвет…

— Только бы он не стал говорить со мной, — молила Лопухина Спасскую башню. — Пожалуйста, не позволяй ему… Я не вынесу утренней беседы…, какой бы содержательной она не была… Пожалуйста!

— …Куда вас отвезти, Ленсанна? — спросил Волошин так, будто нечанно встретил, когда они садились в машину.

— В Цех, — негромко сказала Елена, шевельнув распухшим ртом и, вспоминая минувшую ночь, и не находя в ней почти ничего позорящего ее или постыдного, отвернулась и прислонила голову к окну…


Содержание:
 0  Виварий : Сергей Чилая  1  Глава II. Доктор Елена Лопухина : Сергей Чилая
 2  Глава III. Профессор Глеб Трофимов : Сергей Чилая  3  вы читаете: Глава IV. Следователь Волошин : Сергей Чилая
 4  Глава V. Эмбрионы : Сергей Чилая  5  Глава VI. Эксперимент : Сергей Чилая
 6  Глава VII. Собаки : Сергей Чилая  7  Глава VIII. Abduct[62] : Сергей Чилая
 8  Глава IX. Врачу, исцелися сам. [72] : Сергей Чилая  9  Глава Х. Отречься от себя… : Сергей Чилая
 10  Использовалась литература : Виварий    



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.