Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 25 : Полина Дашкова

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29

вы читаете книгу




Глава 25

– Ну как я могу ручаться за слова психически больного человека? У вас, в конце концов, есть свои эксперты. А меня увольте. – Доктор Гончар был сильно раздражен и не пытался это скрыть.

– Мне не нужны ваши ручательства, – спокойно и терпеливо объяснял майор Кузьменко, – я прошу вас как специалиста определить степень ее вменяемости, причем не для суда, а для меня лично. Грубо говоря, вы как врач можете мне сказать: больная Гуськова совсем ничего не соображает, или…

– Ничего, кроме бреда, вы от больной Гуськовой не услышите. Она не даст вам полноценных свидетельских показаний. Мне странно, как вы, юрист, этого не понимаете.

– И тем не менее мне необходимо побеседовать с Гуськовой. Никто не собирается использовать ее показания как свидетельские на суде. Это оперативная информация, не более.

– Ну, если бред можно считать оперативной информацией, в таком случае – пожалуйста. Делайте что хотите. Только не в моем кабинете. – Гончар демонстративно уткнулся в бумаги.

– А где?

– В ординаторской, в процедурной, во дворе – где угодно.

Это было уже откровенным хамством. Но Кузьменко стерпел. Он догадывался, что завотделением уперся, как осел, просто так, для собственного удовольствия. У него тяжелая нервная работа, он каждый день имеет дело с сумасшедшими старухами и таким вот дурацким способом выпускает пар, разряжается.

Есть порода людей, которым нравится ставить других в неловкое положение и создавать трудности там, где от них хоть что-то зависит. Ничего не стоит поставить на место такого хама-любителя, но для этого надо опускаться до его уровня и вступать в нудную нервозную перепалку по принципу: «А ты кто такой? Сам дурак!» А Ивану было некогда и лень этим заниматься.

«Фиг с тобой, разряжайся, – решил майор, – выведу старушку погулять во двор и спокойно с ней побеседую. Благо, погода хорошая».

Иветта Тихоновна сразу его узнала и спросила строго:

– Почему так долго? Я требовала, чтобы вы пришли немедленно. У меня очень важные сведения.

– Простите, раньше не мог, – мягко ответил Иван, – я вас внимательно слушаю. Что вы хотели сообщить?

– Пистолет взял тот мальчик, из Комитета ветеранов Афганистана. А потом кто-то подложил его назад, в ящик. Думаю, это сделала жена того человека.

– Иветта Тихоновна, давайте все по порядку, – вздохнул майор, чувствуя, что опять напрасно теряет время.

– По порядку! – фыркнула Гуськова. – То-то я вижу, какой у вас порядок! Сначала надо было разобраться, а потом арестовывать Олю. Здесь плохое питание, а мне надо питаться хорошо. Когда вы ее отпустите, чтобы она меня забрала?

– Иветта Тихоновна, расскажите, пожалуйста, что за мальчик к вам приходил? Как он выглядел?

– Я знала, что этим кончится. Когда люди ведут себя аморально, это всегда плохо кончается. О ней уже пишут в газете! Хорошо, что ее родители не дожили до такого позора!

– Где? В какой газете?

Надо было уходить. Этот вредный Гончар был, к сожалению, совершенно прав. Стоило ради такого бреда пилить на другой конец Москвы, терять столько времени? Иван ругал себя последними словами.

– А вообще вы, милиция, должны принимать меры против теперешней так называемой демократической прессы. С этим надо что-то делать! Я нарочно вырезала и сохранила заметку. Безобразие! – Гуськова поджала губы и отвернулась, как бы еще раз глубоко переживая некое, одной ей ведомое «безобразие».

– Могу я взглянуть на эту заметку? – безнадежно спросил Кузьменко.

– Сейчас – нет. Она осталась дома. Но у меня отличная память. Я не сумасшедшая, как кажется некоторым. Газета называется «Кисе». Латинскими буквами, в переводе с английского – поцелуй. Мне принесла ее соседка. Разумеется, ни она, ни я такую, с позволения сказать, прессу, не читаем. Но тут – особый случай. Мария Петровна, серьезная, порядочная женщина, считает своим долгом следить, чем увлекается ее несовершеннолетний внук. Мальчику всего пятнадцать, а он читает такую прессу. Вот вам демократия и новое воспитание! В этом бульварном листке открыто пишут о всяких половых извращениях, об этих ужасных прыгающих музыкантах и голых девицах, ну, таких, у которых профессия – ходить голышом. Причем печатают цветные фотографии. И вот там, можете себе представить, – Иветта Тихоновна сделала страшные глаза и выдержала длинную эффектную паузу, – я увидела фотографию Оли! Моей Оли!

Майор Кузьменко взглянул на часы и поднялся со скамейки.

– Простите, Иветта Тихоновна, мне пора. Спасибо за информацию. Давайте я провожу вас в палату.

Он понял, что бреду не будет конца, можно просидеть здесь до вечера. Погода, конечно, замечательная, в больничном дворе птички поют, но нельзя быть таким идиотом…

– Нет! Вы должны меня дослушать! Я еще не сказала главного! Если вы думаете, что у меня бред, то глубоко ошибаетесь. Вы можете проверить. Вырезка из газеты хранится у нас дома. Олю сфотографировали скрытой камерой.

– Что, голышом? – не удержался майор.

– Нет, избави Бог. До такого не дошло, – замахала руками бабушка, – ее сняли в каком-то кафе, рядом с сыном известного артиста. Там названа его фамилия, сказано, что он владеет игорным заведением, женат на известной балерине, но сердце его так переполняет нежность, что он не может остановиться. Вы представляете, подобный тон в печатном издании?!

Гуськова вцепилась в его рукав и тараторила так быстро, что стала задыхаться. Майор отлично представил себе подобный тон, а потому раздумал уходить, опустился на скамейку и закурил.

– Не волнуйтесь, Иветта Тихоновна. Я не уйду, пока вы не расскажете все, что считаете нужным.

– Спасибо. – Старушка перевела дух и продолжала уже спокойней: – Мою внучку обозвали загадочной красоткой Оленькой Г. Но намек совершенно прозрачный! Совершенно! Так вот. Этот человек женат, и у моей Оли с ним роман. Я знаю, для девочки это очень серьезно. У нее не то воспитание, чтобы, как теперешние, развлекаться подобным образом. Я пыталась с ней говорить, но она давно меня не слушает. Она стала врать мне, приходить очень поздно, а я…

– Иветта Тихоновна, давайте вернемся к тому молодому человеку, который приходил к вам домой, – осторожно перебил ее Иван, – вы ведь понимаете, это самое важное. Вы можете вспомнить, когда именно он приходил к вам? Какого числа?

– Конечно, могу. Это было второго сентября. Оля ушла в университет. Я всю жизнь проработала в системе народного образования, первое сентября для меня особенный день. А мальчик приходил второго утром, около одиннадцати.

– Как он выглядел?

– Совсем молоденький, не старше восемнадцати. Худенький такой, с приятным лицом, с усиками. Он принес продукты, хорошие продукты – ветчину, сыр, апельсиновый сок, шоколадные конфеты. Такие конфеты потом приносила Маргарита, очень вкусные, там разная начинка – пралине, суфле. И красивая коробка.

– Маргарита Крестовская? – уточнил майор.

– Да. Она очень воспитанная, внимательная девочка, часто бывает у нас, они с Олей дружат с первого класса.

– Пожалуйста, постарайтесь описать молодого человека подробней. Рост, цвет волос, может, что-то запоминающееся в лице?

– Волос я не видела. Мальчик был в черной кожаной кепке и не снял ее, когда вошел. Я не стала делать замечание, промолчала, как тактичный человек. Рост средний, лицо приятное, ничего такого запоминающегося. Усики темные, аккуратные.

– Он показал вам какое-нибудь удостоверение?

– Разумеется! Разве я бы впустила его в дом без документа? Оля ушла в университет. А у меня поднялось давление, и знаете, в тот день была магнитная буря. На вас влияют магнитные бури?

– Да, конечно, – рассеянно кивнул Иван и тут же раскаялся.

– А что вы чувствуете? Я, например, чувствую страшную слабость и головокружение. И знаете, так покалывает в ногах, прямо будто мелкие иголочки. И еще в глазах темнеет, особенно если смотришь в одну точку. Вы у себя наблюдали подобные симптомы?

– Наблюдал. Скажите, вы не помните, как выглядело удостоверение?

– Отлично помню. Солидная красная книжечка, снаружи ничего не написано, а внутри – фотография, круглая печать, фамилия. Я и фамилию запомнила, представьте. Она очень простая: Петров.

– А какая там обозначена организация? – спросил Иван и подумал, что, в общем, это не имеет значения.

Красные книжечки продаются на Арбате. Можно сварганить себе любой документ, вклеить фотографию, изобразить печать. Чтобы обмануть такую старуху, не надо особенно стараться.

– Комитет ветеранов Афганистана. Все как положено. Моя дочь и ее муж, родители Ольги, были офицерами, и мы являемся родственниками погибших.

– Это я знаю. Скажите, а раньше вам приносили продукты от этой организации?

– Нет. Мы получаем небольшое пособие, но продукты принесли впервые. Этот мальчик, Петров, объяснил мне, что пришла гуманитарная помощь из Америки. Потребовалось найти мое пенсионное удостоверение. Оля такая рассеянная, постоянно кладет все в разные места. Знаете, она вообще все теряет в последнее время. Даже одежду, нижнее белье. Мне необходимо хорошо питаться, каждая копейка на счету, а она все теряет, потом приходится покупать новые вещи. При теперешних ценах это просто невозможно. Вам, как официальному лицу, я могу сказать, недавно она потеряла бюстгальтер, хороший, почти новый. Перерыла весь дом и не могла найти.

– Простите, Иветта Тихоновна, давайте мы не будем отвлекаться от главного. Значит, понадобилось ваше пенсионное удостоверение.

– Да. А я себя плохо чувствовала, мне трудно было искать. Я спросила, нельзя ли просто сообщить все данные, которые есть в удостоверении. Я их помню наизусть. А он говорит, нет, к сожалению. Нужны еще другие документы – свидетельства о смерти, оба, Марины и Николая. И очень любезно предложил мне, мол, вы скажите, где все это может лежать, я сам посмотрю. Ну, я не возражала, красть в нашем доме нечего. А все документы Марины и Николая лежат в том ящике, где пистолет. Мне тогда не пришло в голову, что этот Петров заметит его. Я совершенно не беспокоилась, документы лежали на видном месте, сразу, как откроешь ящик, а пистолет – в самой глубине, в шкатулке.

– Вы проверили ящик после того, как этот молодой человек ушел?

– Нет. Я плохо себя чувствовала. Это только потом мне пришло в голову.

– Когда именно?

– Когда я узнала, что Олю подозревают в убийстве, я подумала: наверное, из-за этого пистолета. И сразу вспомнила, как Петров открывал ящик.

– А потом, после пятого сентября, кто-нибудь посторонний приходил к вам, открывал ящик?

– Из посторонних никого. Только вы. Кто-то еще к Оле зашел, сразу после вас. Я мельком увидела, он в кухне сидел, в комнату не зашел. Толстый такой мужчина, солидный. Я потом спросила Олю, кто это, она сказала, мол, знакомый.

– Сама Ольга при вас за последние дни открывала ящик? Брала в руки шкатулку с пистолетом?

– Не помню. Она за этим столом часто занимается, я ведь не слежу, какие ящики она открывает. За Петровым я наблюдала, он чужой. А за внучкой своей зачем?

– Вы рассказали Ольге об этом Петрове?

Старушка почему-то густо покраснела и поджала губы.

– Иветта Тихоновна, рассказали или нет?

– Нет.

– Почему?

– Так получилось… Она вернулась очень поздно в тот день. Мне хотелось есть, и пока я ее ждала… В общем, я сама не заметила, как съела все, и ветчину, и сыр. И потом уже не хотела ее огорчать. Врач ей сказал, мне нельзя переедать, нельзя полнеть в моем возрасте… Скажите, у вас случайно нет каких-нибудь фруктов?

– К сожалению, нет, – покачал головой Иван.

– А вообще какой-нибудь еды нет с собой случайно? Хотя бы булочка или шоколадка? Мне необходимо хорошо питаться. А здесь я не наедаюсь. Надо, чтобы вы срочно отпустили Олю, и скажите ей, чтобы, когда она приедет за мной, обязательно привезла сразу что-нибудь поесть. Главное, что-нибудь сладкое, шоколадку или вафельки, такие, с розовой начинкой. Она знает.

– Хорошо, – кивнул Иван, – обязательно.

Он проводил Гуськову назад, в корпус, сдал ее с рук на руки дежурной медсестре, потом добежал до ближайшего коммерческого ларька, купил большую шоколадку, две пачки вафель, упаковку апельсинового сока, вернулся в больницу и передал пакет для Гуськовой.

* * *

– Мы в очередной раз поссорились, но не сильно. Я ходила за ней по всей квартире, пока она одевалась, и пилила, пилила, старая дура. Если бы я знала… А она была такая серьезная, сосредоточенная. Обычно за словом в карман не лезет, а тут – молчит. Огрызнется иногда, но как-то вяло. Вроде о чем-то своем думает. Одевалась, красилась тоже вяло, механически. А потом говорит: мам, дай тысяч десять, на всякий случай. У меня ни копейки. Ну, я наскребла тысячными, сотками, около десяти, может, чуть меньше. Она сунула в сумку.

Все это Элла Анатольевна рассказывала не оперативнику, а Кате и Паше, когда они привезли ее домой. Они пробыли у нее до вечера. Версия районного опера о том, что Свету Петрову убили с целью ограбления, трещала по швам. Но он этого не слышал. Он отложил допрос матери убитой, боялся, она опять хлопнется в обморок, и отпустил с миром до завтра. Оперативник не сомневался: это убийство обречено встать в почетные ряды «глухарей», несмотря на то что труп опознали.

Сидя на кухне, совершенно трезвая, бледная, Элла Анатольевна глядела в одну точку сухими пустыми глазами и вспоминала, что у Светы в тот вечер было с собой не больше десяти тысяч мелочью. Дешевые серебряные сережки.

– Знаете, индийский ширпотреб, крупные, плетеные, с шариками. На елочные игрушки похожи. Даже в темноте их нельзя принять за дорогие. Никаких колец, браслетов, кулонов. Ничего.

Оказалось, Элла Анатольевна отчетливо, в деталях, помнит, как ее дочь собиралась, чтобы выйти из дома на пару часов в субботу, в десять вечера.

– А перед этим она говорила с кем-нибудь по телефону? Может, вы слышали, как она договаривалась о встрече? – спросила Катя.

– Весь вечер только и делала, что говорила по телефону. Ей звонили, она кому-то названивала. Разве разберешь? С Вовчиком своим болтала полчаса, с Викой, которая в Польшу за обувью собирается. Потом еще с разными людьми, с Маргошей, со Славиком-«челноком». Она поболтать любит, бывало, часами висит на телефоне. Два слова по делу, остальное просто так, про жизнь.

Элла Анатольевна рассказывала о дочери, и ей становилось легче. Живые, знакомые имена, детали недавнего вечера, оказавшегося последним, как бы заслоняли невозможную правду. Она пока не сознавала, что произошло. Это был своеобразный психологический наркоз. Срабатывал инстинкт самосохранения. Катя совсем недавно пережила почти то же самое.

– А вы говорили, она должна была в субботу встретиться с Маргошей, – вспомнила Катя, – не знаете, когда именно, где?

– Ой, не могу сейчас вспомнить. Может, мне вообще показалось. С кем-то она договаривалась, я подумала почему-то, что с Маргошей. Но сейчас понимаю – нет, вряд ли с ней.

– Почему? – спросил Паша.

Он почти не участвовал в разговоре, слушал молча, только иногда вставлял короткие вопросы.

– Ну, по интонации. Она обычно с Маргошей говорит так по-простому, весело, похихикают, бывало. А тут – да, нет. И какая-то вся напряженная. Я потом спросила, с кем это ты? Она только буркнула: отстань.

– То есть Светлана в тот вечер была напряженной, раздраженной, вела себя необычно? – сделала осторожный вывод Катя.

– Да, тихая какая-то была, подавленная. Или мне сейчас так кажется?

Катя обратила внимание, что Элла Анатольевна вовсе забыла о спиртном. Пили чай, курили на кухне. Катя спросила, не оставить ли ей денег, но Элла Анатольевна покачала головой:

– Спасибо. У меня есть на книжке кое-что. Если ты оставишь, я не сдержусь, ночью за водкой побегу. А начну сейчас – все. Уже не остановлюсь никогда…

На улице стемнело, пора было уезжать.

– Если понадобится помощь, мой телефон у вас есть, – сказала Катя на прощание.


Когда они сели в машину, Паша тихо произнес:

– Дешевенькие сережки, десять тысяч мелочью… грабитель, который идет на убийство, вряд ли бы позарился на такую ерунду. Для него логично было бы все это бросить. И дешевые сережки он не стал бы вынимать из ушей, и десять тысяч вряд ли тронул бы. Разве это деньги для серьезного грабителя? Он ведь грабитель, и ему не надо, чтобы убийство связывали с ограблением. Однако ничего из перечисленных вещей при трупе не нашли.

– Ну, иногда и за бутылку могут убить, за пачку сигарет, – неуверенно возразила Катя.

– Могут. Но тогда обязательно взяли бы и сумку, и сигареты с зажигалкой. Если на нее напал какой-нибудь озверелый алкаш или наркоман, он уж взял бы все до нитки. Это в принципе довольно простая психология. Не бином Ньютона.

– То есть ты хочешь сказать, что ограбление инсценировали?

– А ты сомневаешься? Надеешься – все совпало случайно?

– Мне бы хотелось сомневаться и надеяться, – призналась Катя.

– Не получится. Ты не страус, голову в песок спрятать не сумеешь. Да и не надо.

Они не заметили, как подъехали к Пашиному дому. Было совсем темно.

– Ты уверена, что хочешь домой, а не ко мне? – тихо спросил Паша, взяв ее за плечи и глядя в глаза. – Я понимаю, пока рано. Слишком мало времени прошло. Но после того, что сегодня случилось, тебе не страшно будет остаться одной в пустой квартире?

– Паша, я поеду домой. Без тебя мне было бы очень тяжело, ты даже не представляешь, как я тебе благодарна. Но сейчас будет лучше, если я поеду домой. Когда я захочу остаться, тебе не понадобится об этом спрашивать. Ты сам поймешь.

– Ты мне знак подашь? – Он улыбнулся. – Как в шпионском фильме? Я ведь не такой понятливый, как тебе кажется. К тому же, когда чего-то очень ждешь, начинаешь торопить события, принимать желаемое за действительное… Ладно, ты меня прости. В конце концов, ты вчера похоронила мужа, все ясно… Прости. Когда захочешь остаться, я и правда сам пойму.

– Спасибо. – Катя легко прикоснулась губами к его щеке и села в свою машину.

– Позвони мне, когда приедешь, – попросил он, прежде чем она захлопнула дверцу.

* * *

Дома, в пустой квартире, в полном одиночестве, Катя в первый момент как будто оглохла от тишины. И сразу поймала себя на том, что боится своего сотового телефона. Сейчас он затренькает, и опять она услышит: «Привет, молодая вдова», – или что-то в этом роде.

Она почти не сомневалась – сегодня, ранним утром, в половине пятого, говорила по телефону с убийцей. Женщина, изображавшая Свету, когда самой Светы уже не было в живых, вероятней всего, и набросила удавку. Но из этого разве следует, что она же выстрелила в Глеба?

Мигал огонек автоответчика. Прежде чем прослушать записи, Катя набрала Пашин номер.

– Я уже дома.

– Я тебя люблю, – произнес он тихо, – почему-то по телефону это сказать легче. Можешь ничего не отвечать. Ты еще не раздумала искать того бомжа, помнишь, ты рассказывала? Бориска-помоечник, кажется?

– Да, Бориска-помоечник… Завтра попытаюсь его найти.

– Мне обязательно надо быть на работе с утра и хотя бы часов до пяти. Может, ты отложишь поиски бомжа? Я приеду к тебе, и мы займемся этим вместе.

– Спасибо, сама как-нибудь справлюсь. Если мы будем вместе, он может испугаться, подумает, вдруг ты из милиции?

– Ну, смотри, как знаешь… Если вдруг ночью опять будет звонок, сразу потом перезванивай мне. В любое время. Не оставайся с этим кошмаром одна. Хорошо?

– Хорошо, Пашенька. Спасибо.

– Когда все кончится, мы… ладно, прости, не буду. Завтра я весь день на фирме, телефон у тебя есть.

Положив трубку, Катя подумала, что и правда, с этим кошмаром нельзя оставаться наедине. И почему вдруг так вышло, что странный, молчаливый Паша Дубровин, который ровным счетом ничего не значил для нее, вдруг оказался единственным человеком… Нет, вот об этом пока думать рано. Кем для нее стал Паша и что будет дальше – время покажет.

Катя включила автоответчик. Первый голос был мамин.

– Доченька, где ты? Как ты себя чувствуешь? Позвони обязательно.

Потом – Маргоша.

– Катька, куда ты пропала? Мы с Константином Ивановичем ужасно волнуемся, позвони, пожалуйста, как только появишься. Надо поговорить. Целуем тебя.

Да, Глеб похоронен, настало время для серьезных разговоров. Пора делить имущество. Они волнуются. Им не терпится.

Следующее сообщение оставил Лунек.

– Катя, добрый день. Это Валера. Позвони мне, надо встретиться.

Катя усмехнулась про себя, подумав, что с Луньком, вором в законе, ей значительно проще будет обсуждать имущественные вопросы, нежели с добрейшим родственником, Константином Ивановичем Калашниковым.

На пленке осталось последнее сообщение.

– Здравствуй, Катюша. Это Егор Баринов. Я не стану выражать тебе соболезнования, ты, наверное, вдоволь наслушалась. Мне надо встретиться с тобой, по возможности скорей. Не надеюсь, что позвонишь мне, поэтому, прости, буду беспокоить тебя звонками, пока не застану. Обнимаю тебя, девочка.

– Вот только Егора Баринова мне сейчас не хватало, – пробормотала Катя, – «обнимаю тебя, девочка»… Очень трогательно. Интересно, что ему надо?

Она перезвонила родителям, сказала, что чувствует себя нормально, пожелала им спокойной ночи. Потом перезвонила Валере на сотовый.

– Какие у тебя планы на завтра? – спросил Валера и, не дождавшись ответа, сообщил: – Митяй заедет за тобой к десяти утра.

– Валер, давай чуть позже, к одиннадцати. Я хочу выспаться, и потом, мне, как в «Бриллиантовой руке», перед визитом к шефу надо принять ванну, выпить чашечку кофе.

– Будет тебе и ко-офе, и какава с чаем. Нет, Катя, Митяй заедет в десять. Позавтракаешь у меня. Разговор серьезный и срочный. Слушай, ты почему смурная такая?

– А что, очень заметно?

– Ты мрачней, чем была на похоронах.

– Да понимаешь, в морге сегодня была, – неожиданно для себя сообщила Катя, – так получилось, попала на опознание. Тоже убийство, только не выстрел, а удавка.

– О Господи, Катюха, это что за новости?

– Давай завтра, Валер, ладно? Сейчас сил нет объяснять.

– Завтра – подробности, а сейчас в двух словах, – жестко сказал Лунек.

– Ну помнишь, вчера, когда мы стояли на лестнице, приехала пожилая поддатая женщина?

– Помню. Дальше?

– Ее дочь, Светлана, пропала в субботу. Я с детства знаю обеих, сегодня позвонила поинтересоваться, как дела. Дела оказались плохи, пришлось подъехать, сходить с этой женщиной в районное отделение милиции. Но даже заявления писать не пришлось, сразу выяснилось, что дочь ее нашли мертвой на пустыре.

– Та-ак, – задумчиво протянул Валера, – интересные дела. Как фамилия?

– Петровы. Элла Анатольевна и Светлана. Милиция считает, это было ограбление.

– Света Петрова… массажистка… – медленно проговорил Лунек.

– Ты что, знаешь ее? – удивилась Катя.

– Когда, говоришь, ее замочили? – ответил Лунек вопросом на вопрос.

– В субботу вечером. Вернее, ночью. Валер, если тебе действительно интересно, я завтра расскажу все подробно, ладно? Я устала, перенервничала сильно, у меня язык заплетается. Представляешь, каково быть рядом с матерью, которая узнает, что убили ее единственного ребенка?

– Ты с ней одна была? – внезапно спросил Лунек.

– Слава Богу, нет.

– А с кем?

Возникла неприятная пауза.

– Ладно, не напрягайся, – мягко сказал Лунек, – про Павлика Дубровина я уже знаю. Ты ведь с ним ездила к этой Петровой?

– Валер, прости, ты что, «хвосты» ко мне приставил? – нервно усмехнулась Катя.

– Ну зачем? – усмехнулся он в ответ. – Ты и так вся как на ладошке.

– На чьей же ладошке? – весело поинтересовалась Катя.

– На моей, конечно, – рассмеялся в ответ Лунек.

– Спасибо, это приятно.

Попрощавшись и положив трубку, Катя выключила оба телефона, отправилась в свою комнату, скинула юбку, натянула на колготки толстые шерстяные гольфы, поставила компакт-диск с вокальными джазовыми импровизациями Ненси Уилсон и принялась разминаться. Сначала партерный экзерсис, хотя бы ежедневный минимум, сорок минут, несмотря на усталость и взвинченность. Потом – станок, тоже не меньше сорока минут. Если хватит сил, надо повторить кусок из своей партии в новом балете, который начали репетировать, даже названия еще нет, только рабочее, условное – «Сладкие шестидесятые». Композиция на темы шлягеров начала шестидесятых, смешная и грустная, основанная на характерном танце.

Однако будет ли она поставлена, эта замечательная композиция? Что вообще станет теперь с театром?

Вчера, когда уезжали с кладбища, Валера взял ее под руку и посадил в свою машину. После нескольких теплых общих слов о том, что время лечит и надо держаться, он сказал, что ему удобней, если долевое участие в контрольном пакете акций казино не изменится и принадлежавшая Глебу часть останется в одних руках. Формально есть три наследника: мать, отец и вдова. Он готов взять на себя юридическую волокиту.

– Мне кажется, именно ты должна стать единственной наследницей Глеба, – произнес Лунек задумчиво, но при этом достаточно жестко. – Константин Иванович уже имеет свою долю в контрольном пакете акций, и будет справедливо, если вся часть Глеба целиком перейдет тебе.

Катя ответила, что очень польщена доверием, однако это слишком серьезный разговор и лучше отложить его на другой раз.

– Именно потому, что разговор серьезный, я хочу, чтобы ты была к нему внутренне готова, – сказал Лунек и больше этой темы не касался.

Слишком мало времени прошло после смерти Глеба, чтобы всерьез задуматься о том, как все сложится дальше. Катя приблизительно и, в общем, довольно смутно представляла себе картину предстоящего дележа имущества. Контрольный пакет акций казино, вернее, та его часть, которая принадлежала Глебу, будет поделена на троих, как это положено по закону. Три наследника первой очереди – вдова и родители. При таком раскладе она, Катя, станет одним из пайщиков, с правом на часть дохода, необходимую для театра и для нее самой. Сколько именно составит эта часть, хватит ли ее на театр и на привычный образ жизни? Ну, там видно будет. Она в этом ничего не смыслила.

Иными словами, она надеялась, что какое-то время все останется как было, сработает закон инерции. Ведь сразу театр никто не закроет. У нее будет время опомниться, прийти в себя, спокойно разобраться в ситуации. Она надеялась на обычную бумажную волокиту, которая постепенно все расставит по местам, то есть на старое доброе «авось». В конце концов, не ей решать, а Луньку. Но и ему надо тоже ведь сначала подумать, хоть немного…

Однако оказалось, Лунек свое державное решение уже принял. Теперь Катя должна принять свое. Не такое державное, но одно из самых важных в жизни. Причем решать надо не только за себя, но и за всю труппу.

Между прочим, через два дня в театре зарплата. Интересно, какая у Кати зарплата? Она даже не задумывалась об этом. Что-то там переводили на карточку. Она догадывалась, что эта сумма в ее личном бюджете никакой практической роли не играет.

А сколько вообще у нее на карточке? Этого она тоже точно не знала. Всеми финансовыми вопросами занимался Глеб. Она привыкла брать сколько нужно. Но ужас в том, что она даже не знает, сколько именно ей нужно. Всегда хватало. Глеб следил, чтобы не оголялась ее кредитка. Он умел считать деньги, она – нет. Зачем? Она занималась высоким искусством.

А в кошельке, между прочим, всего сто долларов. Она с такой легкостью предложила сегодня денег несчастной Элле Анатольевне и, если бы та не отказалась, оставила бы ей, не задумываясь, эту сотню. Как хорошо, когда можно не задумываться, и как неприятно спускаться на грешную землю, соображать, подсчитывать.

На днях надо заплатить Жанночке. А денег, между прочим, в доме нет. Конечно, что-то должно быть на карточке. Но сколько? Сколько бы ни было, деньги кончатся, не через месяц, так через два.

Деньги – это казино со стриптизом, это невоспитанные дядьки с уголовными мордами, вроде тех башкирских нефтяников, это совершенно особый мир, от которого дурно пахнет. Раньше Катя имела счастливую возможность брезгливо воротить нос. Она занималась высоким искусством, а Глеб брал на себя все прочее, то есть делал деньги, без коих не может существовать ни высокое искусство, ни сама Катя, привыкшая к белому «Форду», к пятикомнатной квартире, к аккуратной, исполнительной Жанночке, которая полностью освобождает ее от скучных домашних хлопот.

Да, через два дня в театре зарплата. Что бы ни происходило, зарплату всегда платили вовремя. Катя знала, администрация театра по всем серьезным денежным вопросам обращалась к Глебу. А теперь к кому?

Она вдруг ясно представила, как позвонит коммерческий директор, толстячок-бодрячок Гоша Фридман и скажет: «Екатерина Филипповна, в банке не дают денег. Как нам быть?»

Можно ответить слабым голоском: простите, дорогой Георгий Владимирович, я не знаю, как вам быть, финансовые вопросы решал Глеб Константинович, а я в этом ничего не понимаю. Я артистка, а не бухгалтер, и вообще у меня траур. Проще говоря, катитесь вы, любезнейший, со своими проблемами. Ничего не знаю и знать не хочу. И что дальше?

Либо Катя соглашается занять место Глеба, нырнуть с головой в темное, опасное, дурно пахнущее болото, которое красиво именуют «игорным бизнесом», и тогда можно быть спокойной и за театр, и за собственное материальное благополучие. Либо она продолжает брезгливо воротить нос, витать в облаках, с беспомощной улыбкой сообщает Луньку, что умеет только танцевать, а про деньги ничего не знает.

Квартиру и машину у нее никто не отнимет, но театр развалится. Она, конечно, может устроиться в другую труппу. Но там свои примы, свои солистки, не менее талантливые, чем она. В тридцать лет начинать сначала, плясать в кордебалете – спасибо, не надо.

А дальше, в сорок? Идти преподавать хореографию в Дом культуры? Тоже спасибо, не надо. Причем деньги-то все равно придется считать рано или поздно, но это уже будут совсем другие деньги. Гроши.

А труппа? Конечно, кто-то из ребят устроится, но многие останутся на улице. Виновата будет только она. И перед ними, и перед самой собой.

Значит, завтра вечером в разговоре с Луньком остается сказать свое твердое «да». То, что она ничего не смыслит в игорном бизнесе, не страшно. Разберется, если захочет. И помощники найдутся, Лунек их предоставит.

Валера Лунек славный человек, почти член семьи. У Глеба с ним были теплые дружеские отношения. Но была еще и другая сторона, холодная, жесткая, деловая. Лунек мил, неплохо воспитан, но он бандит, вор в законе. Крепкая бандитская «крыша». Раньше можно было об этом не задумываться. А теперь придется.

Но главное, если она взвалит на себя казино, танцевать перестанет очень скоро. Не сразу, конечно, но скоро. На это просто физически не хватит времени. Нельзя заниматься игорным бизнесом и при этом оставаться примой, солисткой. Содержать свой театр можно. Но пропадать в нем с утра до ночи, танцевать ведущие партии – нельзя.

От этой мысли все внутри сжалось, резко и сильно свело мышцы. Нога замерла в высоком батмане. А музыка, оказывается, давно кончилась. Пот тек в глаза. Надо закрыть окно. Так недолго и простудиться. Надо принять душ и лечь спать. Господи, какая тишина… Уже два часа ночи, а Катя и не заметила, как пролетело время.

И вдруг тишину распорол страшный, отчаянный женский крик. Кто-то истошно орал «помогите!» в пустом дворе. Катя вздрогнула, бросилась к окну, но ничего не увидела. Освещенная площадка перед подъездом была пуста. Остальная часть двора проваливалась в темноту. Крик повторился, потом перешел в громкие истерические всхлипы и причитания. Катя, не раздумывая, надела кроссовки на шерстяные гольфы, накинула плащ, прихватила газовый пистолет, который валялся в ящике тумбы в прихожей, и бросилась во двор.

Сбегая вниз по лестнице, затягивая на бегу пояс плаща, под которым ничего не было, кроме колготок и тонкого пуловера, она подумала, что поступает глупо, надо просто позвонить в милицию и сообщить: у нас во дворе кричат. Назвать адрес, и они приедут. Это их дело – приезжать и разбираться, когда кто-то кричит «помогите!». Ну куда она лезет со своим газовым пистолетом, даже не зная, как из него стрелять, заряжен ли он?

Во дворе не было ни души. Из темноты, с детской площадки, слышался уже не крик, а монотонный плачущий голос:

– Ой, ты ж горе мое, что ты натворил-то, мать твою? Миленький ты мой, родненький, козел ты вонючий…

Катя шагнула к кустам, пожалела, что не захватила фонарик. Но глаза постепенно привыкли к темноте. На земле у скамейки лежала какая-то темная груда. Рядом, на корточках, сидела женщина и плакала. Ветром качнуло кусты, отделявшие эту часть двора от освещенной площадки перед подъездом. Свет упал на женщину. Катя заметила, что в руке у нее – небольшая пол-литровая бутылка водки. Бесформенная груда оказалась мужчиной, бомжом. Он лежал неподвижно в странной, скрюченной позе.

Подойдя поближе, Катя узнала здоровенную бабу, которая два дня назад набросилась с кулаками на бомжа Бориску. Кажется, ее звали Сивка. Она давно жила в полуразрушенном доме, в глубине двора и была постоянной Борискиной подружкой.

Опасаясь взглянуть внимательней на лежащего человека, Катя спросила:

– Что случилось?

Женщина подняла на нее глаза, громко шмыгнула носом и хрипло произнесла:

– Слышь, ты это, посмотри, а? Я боюсь…

– Что посмотреть?

– Он не дышит.

– Кто? – тихо спросила Катя, опускаясь на корточки рядом с Сивкой и уже заранее зная ответ.

– Бориска, сукин сын… Вот, бутылка рядом валялась, недопитая. Не допил он, значит… И всего-то была поллитра. А он оставил, правда, на донышке. – Она поднесла бутылку к губам.

Прежде чем что-либо сообразить, Катя схватила ее за руку:

– Не надо, не пейте!

Сивка уставилась на нее шальными глазами, выругалась, но пить не стала.

– Ты думаешь, траванулся он? Это ж хорошая водка, «Столичная».

Катя пока ничего такого не думала. Просто сейчас надо вызывать «Скорую», Сивка уже под градусом, еще несколько глотков – она вообще может отключиться. Отставив бутылку в сторону, на бортик детской песочницы, Катя осторожно повернула голову Бориски, взглянула в лицо.

От сильного ветра качались кусты, то пропуская, то заслоняя фонарный свет. Из-под припухших, тяжелых век смотрели на Катю тусклые мертвые глаза.


Содержание:
 0  Место под солнцем : Полина Дашкова  1  Глава 2 : Полина Дашкова
 2  Глава 3 : Полина Дашкова  3  Глава 4 : Полина Дашкова
 4  Глава 5 : Полина Дашкова  5  Глава 6 : Полина Дашкова
 6  Глава 7 : Полина Дашкова  7  Глава 8 : Полина Дашкова
 8  Глава 9 : Полина Дашкова  9  Глава 10 : Полина Дашкова
 10  Глава 11 : Полина Дашкова  11  Глава 12 : Полина Дашкова
 12  Глава 13 : Полина Дашкова  13  Глава 14 : Полина Дашкова
 14  Глава 15 : Полина Дашкова  15  Глава 16 : Полина Дашкова
 16  Глава 17 : Полина Дашкова  17  Глава 18 : Полина Дашкова
 18  Глава 19 : Полина Дашкова  19  Глава 20 : Полина Дашкова
 20  Глава 21 : Полина Дашкова  21  Глава 22 : Полина Дашкова
 22  Глава 23 : Полина Дашкова  23  Глава 24 : Полина Дашкова
 24  вы читаете: Глава 25 : Полина Дашкова  25  Глава 26 : Полина Дашкова
 26  Глава 27 : Полина Дашкова  27  Глава 28 : Полина Дашкова
 28  Глава 29 : Полина Дашкова  29  Глава 30 : Полина Дашкова



 




sitemap