Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 8 : Полина Дашкова

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29

вы читаете книгу




Глава 8

– Чем ты занята? – кричала из кухни Ирина Борисовна. – Ты должна была сегодня вымыть гриб.

Маргоша сидела за письменным столом над пособием по химии для поступающих в вузы, но смотрела не в книжку, а в маленькое круглое зеркальце, которое стояло на раскрытой странице. Веко одного глаза было покрыто тонким слоем бледно-салатовых теней, на втором веке она тщательно растушевывала тени другого цвета, голубовато-бирюзового.

– Ты слышишь меня? Ты ничего не делаешь по дому, живешь здесь, как в гостинице! – продолжала кричать из кухни Ирина Борисовна.

Маргоша поднесла зеркальце почти вплотную к лицу, потом вытащила из ящика письменного стола бутылочку жидкого лосьона и не спеша, ваткой, стала стирать бледно-салатовые тени. Нет, это не ее оттенок. Бирюзовый тон лучше.

Ирина Борисовна влетела в комнату, грубо дернула дочь за руку.

– Ах ты дрянь! Это так ты готовишься к экзамену?

– Мам, ну надо быть совсем дебилкой, чтобы не сдать экзамены в этот твой несчастный мясо-молочный институт, – спокойно проговорила Маргоша и аккуратно промокнула глаз косметической салфеткой, – а гриб я сейчас вымою, не волнуйся. Ты, мамуля, главное, не волнуйся. Нервы береги.

Она встала, чмокнула Ирину Борисовну в полную круглую щеку и танцующей походкой отправилась на кухню. Разношенные серо-коричневые тапки сваливались с ног. Ситцевый халатик был совсем стареньким, ветхим. Его еще в восьмом классе Маргоша сшила на уроке труда.

– Нервы береги! Будто тебе есть дело до моих нервов! – кричала ей вслед Ирина Борисовна. – Вся в отца! Семнадцать лет девке, ни копейки в дом не приносит! Ни копейки! Косметику покупать, морду малевать – так на это у тебя есть деньги, а матери дать – нет! Долго еще мне тебя, дармоедку, кормить?

Белый пластик кухонного стола давно облупился, потрескался. Клетчатые занавески выцвели, стали совсем ветхими и бесцветными. Лук в молочных картонках не прорастал, сразу гнил, и запах напоминал вокзальный сортир.

Евгений Николаевич успел уйти к женщине, от которой пахло дешевыми духами, пожить с ней несколько месяцев. Вернулся совсем бледный, похудевший, в трикотажных тренировочных штанах вместо брюк, в войлочных чужих ботах «прощай молодость» вместо своих новых кожаных ботинок.

– Ирка, прости-и! – жалобно канючил он. – Пить брошу, начну зарабатывать…

Ирина Борисовна не простила, но и не выгнала. Пить он не бросил, зарабатывал мало. Так и жили.

Маргоша запустила руку в желтую грибную жижу и попыталась подцепить ладонью склизкое чудовище.

– «Поручик взял ее руку, поднес к губам. Рука, маленькая и сильная, пахла загаром. И блаженно и страшно замерло сердце при мысли, как, вероятно, крепка и смугла она вся под этим легким холстинковым платьем…» – прикрыв глаза, читала наизусть Маргоша.

Ко второму туру творческого конкурса в Театральное училище имени Щепкина она готовила рассказ Бунина «Солнечный удар». В Школе-студии МХАТа все кончилось на первом туре. Во ВГИК она не стала подавать документы. На актерское отделение конкурс для девочек оказался чудовищным, сто семьдесят человек на место. А вот в Щепкинское первый тур уже прошла, и вполне успешно.

Плотное, тяжелое тело чайного гриба вырывалось из пальцев словно живое. Гриб ненавидел Маргошу, и Маргоша отвечала ему взаимностью.

– Если ты собираешься идти в театральный, то домой можешь не являться! – кричала Ирина Борисовна из комнаты, шваркая веником по вытертому ковру. – В мясо-молочный пойдешь, как миленькая! Ты слышишь? Хочешь жрать – пойдешь в мясо-молочный!

– «…Лакей затворил дверь, поручик так порывисто кинулся к ней, и оба так исступленно задохнулись в поцелуе, что много лет вспоминали потом эту минуту…» – повторяла Маргоша очень медленно, стараясь, чтобы голос звучал глубоко и красиво.

Трехлитровая банка выскользнула из рук, шарахнулась о чугунный край раковины, дно откололось, гриб тяжело плюхнулся на пол, дернулся, как живой, в желтой луже на линолеуме. Ирина Борисовна влетела в кухню:

– Так я и знала! Дрянь такая!..

Маргоша молча взяла веник у нее из рук, собрала осколки вместе с мокрым трупом чудища гриба на совок, скинула в помойное ведро, мягко отстранила кричащую Ирину Борисовну, вышла на лестничную площадку.

– Спи спокойно, дорогой товарищ! – Она захлопнула железную крышку мусоропровода.

Осколки со звоном сыпались по трубе. Труп гриба падал тяжело и беззвучно.

– Мамуль, мне надо в библиотеку, – спокойно сообщила она, вернувшись в квартиру.

Через сорок минут она стояла в толпе девочек и мальчиков у высокой дубовой двери в старинном здании Театрального училища имени Щепкина. За дверью заседала приемная комиссия. Шел второй тур экзаменов. Курс набирал народный артист, профессор Константин Иванович Калашников.

Кончался июнь 1991 года.

* * *

Оля Гуськова привыкла искать в реальных жизненных сложностях тайный мистический смысл, видеть за тяжелыми будничными проблемами нечто магическое, роковое.

Наступивший 1997 год Оля встретила одна, на своей нищей кухне. За окном выл ветер, мела метель. В комнате за стенкой орал телевизор, стонала и охала бабушка. Оля стояла у окна, глядела в глаза своему зыбкому отражению. Ей казалось: там, за стеклом, плавает в снежном мраке ее невесомый, счастливый и прекрасный двойник.

За стенкой в телевизоре стали бить куранты. Оле не с кем было чокнуться шампанским. Да и шампанского не было. В доме напротив светились окна, веселая компания выскочила во двор, загрохотали петарды, послышался пьяный смех, женский визг. Всем было весело. Новый год.

Оле стало жалко себя до слез.

– Меня сглазили, – пожаловалась она своему зыбкому двойнику. – Откуда такая тоска? Почему мне так плохо? Жить не хочется… Может, кто-то заспиртовал жабу, долго смотрел в открытые мертвые глаза, произносил страшные магические проклятия и в них повторялось мое имя?

От собственного шепота стало еще страшней. Здравый смысл подсказывал, что все это ерунда, глупости, но бурное, болезненное воображение, подогретое усталостью, одиночеством и нервным переутомлением, рисовало жуткие картины. Какие-то лохматые тетки со скрюченными пальцами толкли в ступках сушеных головастиков и тараканов, нанизывали на ниточку зубы тринадцати черных кошек, лепили из воска фигурку, которая изображала Олю, и протыкали грудь фигурки раскаленными булавками с левой стороны, там, где сердце.

В последнее время на Олю все чаще наваливалась тяжелая, тошная тоска. Духовные искания, мистические страсти, метания между Кантом и Кьеркегором потеряли былую таинственную красоту. Болезнь бабушки Ивы из трагедии, требующей высокого самопожертвования, превратилась в бытовой фарс, нудный и пошлый.

Когда приходится спать на кухне на раскладушке, обслуживать нескончаемые капризы безумной старухи, считать копейки, встречать Новый год без елки и шампанского, наедине с собственным отражением в немытом кухонном окне, обязательно станет тошно. Особенно если тебе двадцать три года, ты здорова, хороша собой и еще ни разу ни с кем не целовалась. Хоть и глядят на тебя жадные мужские глаза на улице, в университете, в библиотеке, но ты боишься, сама не зная чего, бежишь от этих глаз как от чумы (это низкая животная чувственность, надо думать только о высоком, о духовном!).

Но вместо высокого и духовного Оле все чаще мерещились заспиртованные жабы и сушеные крысиные хвосты.

– Ты выбери что-то одно, – сказал ей как-то пожилой усталый диакон в церкви Большого Вознесения, – если ты православный человек, то гони от себя эту нечисть молитвой и крестом. Причащайся чаще. Все в тебе самой, в твоей душе. Не думай ты о всяких сглазах, порчах. Ты же неглупая девочка, а рассуждаешь как суеверная старуха, которой кажется, что соседка ей в суп плюнула и от этого геморрой разыгрался. Я знаю, тебе сейчас очень тяжело с твоей бабушкой. Но все проходит, ты еще такая молоденькая, ну перетерпи, что же делать? У каждого свой крест. Не замутняй душу бреднями.

– Вы не понимаете, – говорила Оля, – меня сглазили, напустили порчу, никакая молитва не поможет.

– Замуж тебе надо, вот что, – вздыхал диакон, глядя на Олю с жалостью. – Нарожаешь детишек, и вылетят все эти глупости из головы.

– Замуж?! Детишек?! Это слишком просто! Это низменные инстинкты, недостойные духовного существа! От вас я не ожидала, батюшка! – возмутилась Оля.

Никто ее не понимал, и она себя не понимала.


– Оля! Мне надо по-большому!

Зыбкий двойник усмехнулся и растаял во мраке. Бабушка колотила в стену кулаком. Оля бросилась в комнату. Можно подумать, старуха сама не справится, не дойдет до туалета. Но лучше вообще не думать. Взять под локотки, провести по коридору, стоять и ждать у открытой двери, уткнувшись носом в рукав своей застиранной ковбойки.

Бабушка всегда комментирует подробно, что в данный момент происходит в ее организме. Не только Оля, но и все старухи во дворе, и участковый терапевт, которая навещает бабушку два раза в месяц, и молодой парень из собеса, который приносит пенсию домой, – все должны знать в деталях, как работает у Иветты Тихоновны кишечник, как реагируют на разную пищу ее почки, печень, мочевой пузырь и прочие органы.

– Что ты отворачиваешься? Я давно заметила, ты мной брезгуешь. А я ведь вырастила тебя, ночей не спала. Зачем ты вчера приготовила рис? Рис крепит. Не стой столбом, помоги мне подняться.

Психиатр говорила, что бесстыдство, отсутствие элементарной стеснительности – тоже характерная черта болезни. Человек боится брезгливости к себе и нарочно провоцирует других, как бы проверяет: брезгуют им или нет?

– Ну ты ведь не инвалид, ты можешь сама! – не выдержала Оля и тут же одернула себя: сейчас будет еще хуже.

– Я все-таки напишу в народный контроль, там есть комиссия, которая проверяет, как обращаются с пожилыми людьми их родственники. Тебя выведут на чистую воду!

И пошло-поехало. Оля, не прислушиваясь к словам, двигаясь, как заведенный автомат, повела старуху в ванную мыть руки, потом уложила ее в постель, выключила телевизор. Вернувшись на кухню, опять припала к стеклу. Во дворе продолжался веселый новогодний галдеж. Казалось, эти чужие, счастливые, поддатые люди специально издеваются над Олей, радуются ее тоске и одиночеству.

По гороскопу наступивший год предвещал Оле Гуськовой сплошные несчастья, потрясения, маленький, лично ей предначертанный апокалипсис.

Сразу после Нового года Оля заболела тяжелым гриппом. Она лежала с высоченной температурой, почти в бреду. У бабушки от страха на время прояснилось в голове. Она ухаживала за Олей, отпаивала чаем с медом.

Мед, малину, дорогие импортные лекарства принесла Маргоша.

После окончания школы они не потерялись. Маргоша продолжала забегать к Оле в гости, сначала в старую двухкомнатную квартиру, потом в однокомнатную.

Маргарита не любила терять людей, особенно тех, кого знала с детства. А к Оле была по-своему привязана, жалела ее, пыталась помочь в трудных ситуациях. Именно Маргоша нашла профессора-психиатра, когда заболела бабушка Ива.


– Может ведь, если захочет, – усмехнулась Маргоша, глядя на энергичную, испуганную Иветту Тихоновну, – ты болей почаще, а то ты ее совсем распустила.

Когда Оле стало лучше, она забежала еще раз, свежая, румяная с мороза.

– Тебе надо на воздух. В субботу едем на дачу, кататься на лыжах.

– Нет, – покачала головой Оля, – у меня нет лыж, я не умею кататься и вообще никого не хочу видеть.

– А там и не будет никого. Лыжи найдутся, кататься я тебя научу. Не велика наука. Тебе надо сменить обстановку, подвигаться, подышать. На тебя ведь смотреть больно.

В субботу ярко светило солнце. От свежего морозного воздуха у Оли закружилась голова. Маргоша дала ей легчайший, теплый, как печка, белоснежный канадский пуховик, узорчатые пушистые носочки и варежки из ангоры. В огромном теплом доме нашлись лыжные ботинки нужного размера, новенькие, смазанные мастикой лыжи.

– Обязательно, хотя бы раз в неделю, надо кататься на лыжах, – говорила Маргоша, когда они скользили вдвоем по тихой березовой роще, – и вообще надо больше двигаться, спортом заниматься. Тогда все твои заморочки пройдут. В следующий раз возьму тебя на теннис.

– Я не умею.

– Ерунда. Помнишь, в пятом классе ты сидела на лавочке на физкультуре, тебя за руку тянули, надо было в высоту прыгнуть. Ты тоже твердила: не умею. А потом прыгнула выше всех. Я вообще не понимаю, как так можно жить. Хоть бы ты влюбилась в кого-нибудь, что ли? При твоей внешности замуровать себя в клетушке с сумасшедшей бабкой… Не понимаю.

Оля ничего не отвечала. Задрав голову, она смотрела в ясное зимнее небо, в котором медленно таял след реактивного самолета, похожий на белую замерзшую радугу.

– Между прочим, сегодня старый Новый год, – радостно сообщила Маргоша, – мы вечером устроим маленький праздник.

– А что, кто-то еще должен приехать? – испугалась Ольга.

– Вроде нет. Мой Костя в Лондон укатил на неделю, по делам. А больше некому…

– А ты почему не поехала с ним в Лондон?

– У меня съемки на телевидении. И вообще надо иногда расставаться. Это очень полезно при совместной жизни. Учти на будущее.

Вернувшись, они обнаружили у дома сразу несколько машин, все до одной иномарки.

– Кто это? – Ольга остановилась в нерешительности.

– Это, наверное, Глеб, пасынок мой, – усмехнулась Маргоша, – ну, что застыла? Тебя не съедят.

Вот уже несколько лет подряд в старый Новый год Глеб Калашников устраивал на даче мальчишники. Он собирал нужных людей, под шашлычок и пиво, на свежем воздухе, без посторонних ушей и глаз, решались всякие важные коммерческие вопросы. Дам на эти деловые праздники не приглашали, чтобы не отвлекаться.

– Ну какого хрена?! – услышала Ольга сердитый мужской голос, когда они с Маргошей снимали лыжи перед крыльцом.

Дверь распахнулась. На крыльце возник невысокий коренастый мужчина в толстом белом свитере, с закатанными до локтя рукавами.

– Глебушка, солнышко, во-первых, здравствуй, – защебетала Маргоша и, вскочив на ступеньку крыльца, чмокнула разъяренного пасынка в щеку, – во-вторых, с наступающим старым Новым годом, в-третьих, я совсем забыла, что ты должен приехать. Честно, ну совершенно вылетело из головы. Вот, Оленька свидетель. Кстати, познакомься, это моя школьная подруга Оленька Гуськова. Она недавно перенесла тяжелый грипп, ее непременно надо было вывезти на свежий воздух. А больше некуда, ты уж прости меня, глупую. Но мы вам не помешаем. Мы будем тихо, как мышки, сидеть где скажешь…

По лицу Глеба было видно, что он страшно недоволен внезапным появлением на даче своей юной мачехи. Оле стало неловко. В самом деле, кому приятно оказаться в роли незваного гостя на чужой даче? Она нервничала и никак не могла справиться с креплением лыжи, металлическую скобу заклинило.

– Глеб, помоги даме, ты ведь у нас джентльмен, – усмехнулась Маргоша, – и вообще познакомьтесь, наконец. Оля, это Глеб Калашников, мой приветливый, отлично воспитанный, гостеприимный пасынок. Глеб, это Оля Гуськова, моя школьная подруга.

– Очень приятно, – буркнул Глеб, спрыгнул с крыльца и присел на корточки перед Олей, подергал скобу крепления. – Да, здорово заело. Придется ампутировать ногу.

Оля вскинула на него испуганные сине-лиловые глаза. После гриппа лицо ее немного осунулось, стало почти прозрачным. Глаза казались огромными, фантастическими, на щеках светился нежный румянец. Глеб Калашников тихо присвистнул.

Он видел много красивых женщин. Но в этой было нечто особенное, инопланетное. И никакой косметики, ни грамма. Все свое, живое, натуральное.

– Простите, – пробормотала она, – я сейчас уеду…

– Ну уж нет! – Он ловко расшнуровал лыжные ботинки, снял их вместе с лыжами, подхватил Олю на руки и торжественно внес в дом.

– Я же говорила – воспитанный, гостеприимный! – смеялась им вслед Маргоша. – Настоящий джентльмен!

Всего час назад, увидев у дома Маргошин черный «Опель», он был вне себя. Он не терпел, когда кто-то нарушал его планы. Но теперь от гнева не осталось и следа. Глеб был сама любезность. Он без конца подливал Оле шампанское, кормил свежей клубникой и черешней, целовал ручки, отвешивал головокружительные комплименты, смешно шутил, паясничал, вообще был возбужден чрезвычайно.

Никаких переговоров не получилось. В обществе двух красоток деловой мальчишник превратился в веселую вечеринку.

Маргоша была неотразима, напропалую кокетничала с двумя пивоварами из Бремена, строила глазки пройдохе-журналисту, который занимался рекламой в солидном журнале для банкиров. Каждый из присутствующих мужчин чувствовал ее особое внимание, это льстило самолюбию, однако лишних, ненужных иллюзий не рождало.

«Да, дружок, ты классный мужик, – говорили ее загадочные малахитовые глаза, – ты мне очень нравишься. Но я замужем, и, прости, тебе не обломится. Вот была бы я свободна, тогда другое дело…»

Удивительно, но даже самые тупые и бесчувственные могли прочитать это в ее выразительных взглядах и улыбках без особых усилий. Маргоша была талантливой, очень талантливой актрисой.

Оля совершенно ошалела. Она впервые в жизни попала в такой дом, в такую компанию, впервые в жизни ела свежую клубнику и черешню в январе, на заснеженной подмосковной даче. Слабость после гриппа, долгая лыжная прогулка, мягкое тепло камина, шампанское в сочетании со сладким крепким ликером «Белеус» сделали свое дело. К полуночи она уже почти дремала. Теплые губы весельчака-хозяина что-то шептали ей на ухо, ненароком скользили по щеке, по шее. Пальцы нежно перебирали ее густые шелковистые волосы, голова кружилась все сильней.

– Только учти, она девственница, – улучив минутку, быстро прошептала Маргоша, – смотри не спугни!

– Ну и шуточки у тебя, – усмехнулся Глеб, – в двадцать три года, с таким экстерьером и девственница? Кончай заливать!

– Я тебя предупредила, – подмигнула Маргоша и тут же звонко засмеялась какой-то неуклюжей шутке бременского пивовара.

Под утро, обнаружив себя раздетой, в постели с Глебом Калашниковым, Оля не испугалась и не удивилась. Ей было так хорошо, что не хотелось открывать глаза. Весь запас неизрасходованной романтической энергии, копившийся в ней, выплеснулся наконец наружу в виде безумной, вечной любви. Тяжелая тоска сменилась восторгом, таким же мистическим и роковым.

Глеб Калашников, человек искушенный, опытный, повидавший многое на своем донжуанском веку, был слегка смущен столь бурным восторгом прекрасной девственницы. Он ждал чего угодно – слез, робости, гневного сопротивления – и был готов с успехом преодолеть любые сложности. Однако не было ни сложностей, ни сопротивления. Оля бормотала восторженные слова про вечную любовь.

– Я умру за тебя… мы теперь вместе навсегда…

Глеб считал себя тонким знатоком женской психологии. Его на мякине не проведешь. Это сейчас она за него умрет, а завтра будет капризно клянчить новую шубку, колечко с бриллиантиком. Знаем мы эти штуки… Однако ведь правда, девственница, елки-палки.

Но ни завтра, ни через месяц, ни через полгода Оля не попросила у него ничего, что можно купить за деньги. Ее любовь была совершенно бескорыстна и чиста. Она хотела только одного – быть рядом с Глебом всегда, каждую минуту. Она говорила, что не может делить его с другой женщиной, и требовала развестись с женой. Иногда рыдала и даже теряла сознание. Говорила, что покончит с собой. Рассуждала о грехе и блуде. Не видела никаких препятствий для развода, так как с женой Глеб не был обвенчан в церкви.

– Слушай, – как-то посоветовала мудрая Маргоша, – ну повенчайся ты с Ольгой потихоньку. Что тебе стоит? Никто не узнает, а она успокоится хоть немного. А то ведь и правда сотворит с собой что-нибудь…

– С ума сошла! Я ведь от Кати уходить не собираюсь.

– Никто не говорит о разводе, – пожала Маргоша плечами, – живи, как жил. Просто устрой ты этот спектакль. И тяни время, скажи, мол, не можешь бросить Катю так вот сразу, надо разменивать квартиру, а сейчас недосуг. В общем, не мне тебя учить.

– Да уж, – фыркнул Глеб, – не тебе.

Обвенчаться с Ольгой он все-таки не решился. В Бога не верил, но становилось не по себе, когда он представлял, что древний обряд будет для него всего лишь спектаклем. Страшновато, паскудно как-то венчаться при живой жене, давать торжественное обещание вечной верности странной, непредсказуемой Ольге.

И он тянул время, морочил ей голову, как мог, гасил истерики поцелуями. Возможно, он и расстался бы с ней. Слишком утомительным стал этот роман, слишком много требовал сил и вранья. Но каждый раз, решая сказать свое мягкое тактичное «прости», он смотрел в ее сине-лиловые огромные глаза, вдыхал запах шелковых светло-русых волос и думал: «Нет. Только не сейчас. Не сегодня».

…В тот памятный морозный вечер на даче, в старый Новый год, всем было весело и легко. Только один человек молчал, не смеялся, почти ничего не ел и не пил.

Толстый управляющий Феликс Гришечкин не сводил с красавицы Оли маленьких круглых глазок. Но этого никто не заметил.


Содержание:
 0  Место под солнцем : Полина Дашкова  1  Глава 2 : Полина Дашкова
 2  Глава 3 : Полина Дашкова  3  Глава 4 : Полина Дашкова
 4  Глава 5 : Полина Дашкова  5  Глава 6 : Полина Дашкова
 6  Глава 7 : Полина Дашкова  7  вы читаете: Глава 8 : Полина Дашкова
 8  Глава 9 : Полина Дашкова  9  Глава 10 : Полина Дашкова
 10  Глава 11 : Полина Дашкова  11  Глава 12 : Полина Дашкова
 12  Глава 13 : Полина Дашкова  13  Глава 14 : Полина Дашкова
 14  Глава 15 : Полина Дашкова  15  Глава 16 : Полина Дашкова
 16  Глава 17 : Полина Дашкова  17  Глава 18 : Полина Дашкова
 18  Глава 19 : Полина Дашкова  19  Глава 20 : Полина Дашкова
 20  Глава 21 : Полина Дашкова  21  Глава 22 : Полина Дашкова
 22  Глава 23 : Полина Дашкова  23  Глава 24 : Полина Дашкова
 24  Глава 25 : Полина Дашкова  25  Глава 26 : Полина Дашкова
 26  Глава 27 : Полина Дашкова  27  Глава 28 : Полина Дашкова
 28  Глава 29 : Полина Дашкова  29  Глава 30 : Полина Дашкова



 




sitemap