Детективы и Триллеры : Триллер : Спенсервиль Spencerville : Нельсон Демилль

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  65

вы читаете книгу

Полковник Кит Лондри, работавший в Совете национальной безопасности США, после окончания «холодной войны» вынужден уйти в отставку. Он возвращается в свой родной город Спенсервиль, где живет его первая любовь Энни Прентис, ставшая теперь женой жестокого и безнравственного начальника спенсервильской полиции. Кит решает помочь ей уйти от мужа, однако побег не удастся, и романтическое приключение отставного полковника превращается в кровавую драму.

Памяти моего отца, с любовью.

Книга первая

Памяти моего отца, с любовью.


Мы будем искать без устали, непрестанно,

И в конце всех своих исканий

Придем туда, откуда начинали,

И впервые откроем для себя это место.

Т.С.Элиот. «Маленький Гиддинг»

Глава первая

Кит Лондри направлялся домой, проведя двадцать пять лет на переднем крае. Проехав по Пенсильвания-авеню, он повернул свой «сааб-900» на Конститьюшен-авеню и двинулся вдоль Молла на запад, в сторону Вирджинии. Он пересек Потомак по мосту Теодора Рузвельта, поймал взглядом в зеркале заднего вида памятник Линкольну, прощально помахал ему рукой и выехал на автостраду номер 66, ведущую из Вашингтона на запад.


Добравшись до западной части Огайо, Кит Лондри отметил про себя, что в восемь часов вечера по летнему времени в середине августа солнце стоит еще градусах в пятнадцати над линией горизонта. Он успел уже почти позабыть, как светло бывает в это время суток тут, на самой дальней границе восточного часового пояса; да и вообще как-то позабыл, что его родина – страна большая и протяженная.

Езда по прямой равнинной дороге не требовала ни усилий, ни особой концентрации внимания, и потому Лондри позволил себе отдаться тем мыслям, которые он до поры до времени откладывал. Холодная война закончилась, и это было хорошей новостью. Многие же из тех, кто практически вел эту холодную войну, уже получили розовые листочки извещений об увольнении, и для Кита Лондри это было плохой новостью.

Но Всевышний все-таки под конец сжалился, подумал Лондри, и легким Божественным дуновением разогнал темную завесу ядерного Армагеддона, почти полстолетия висевшую над планетой. Возрадуемся. Мы спасены.

«С удовольствием перекую свой меч на орало, – подумал он, – или на секатор, или даже превращу свой девятимиллиметровый „глок“ в пресс для бумаг». Ну, может быть, без удовольствия. Но какой у него, собственно, был выбор?

Холодная война, когда-то представлявшая собой разраставшуюся сферу жизни, теперь ужималась, заставляя обеспечивавших ее специалистов, инженеров и техников, управленцев среднего звена искать для себя иные альтернативы. Разумом Лондри понимал, что прекращение холодной войны – это самое лучшее, что получило человечество за все время, прошедшее с тех пор, как изобретенный Гутенбергом печатный станок оставил без работы огромное число монахов. Однако на чисто личном уровне он испытывал обиду за то, что правительство, забравшее у него двадцать пять лет его жизни, не сумело или не пожелало изыскать какой-нибудь малой толики сэкономленных на окончании холодной войны средств, которая позволила бы ему проработать еще пять лет и уйти в отставку, получив при увольнении полную пенсию.

А впрочем, ладно. Вашингтон остался уже в шестистах милях и двух днях пути позади. Шел третий день его второй, новой жизни. Тот, кто когда-то сказал, что в театре жизни американца не бывает второго действия, явно никогда не работал на правительство.

Он попробовал напеть несколько тактов «Домой, домой», но собственный голос показался ему резким и скрипучим, и он предпочел включить радио. Автоматическая настройка поймала какую-то местную станцию, и Лондри прослушал прямой репортаж с окружной ярмарки, потом сводку местных новостей, в которой говорилось о мероприятиях церковного прихода, о встрече участников программы повышения профессионального и культурного уровня сельской молодежи, об очередном пикнике, устраиваемом отделением организации ветеранов войн за границей, и тому подобном, за которой последовали сообщения о ценах на урожай и на скотину, советы рыболовам, в каких местах в тот день лучше всего клюет, и подробнейший, детализированный до занудства прогноз погоды. Потом диктор заговорил об ураганах в южной части Индианы. Лондри выключил радио, подумав, что те же самые новости он слышал еще четверть века назад.

За минувшие годы ему пришлось пережить многое, и по большей части то, что он испытал, бывало весьма опасным. Да, он остался жив и пребывал сейчас в полнейшей безопасности, но на протяжении всех последних двадцати пяти лет ему постоянно казалось, будто он стоит одной ногой в могиле, а другой – на банановой шкурке. Он улыбнулся. «Домой, домой».

Конечно, признался он самому себе, он испытывал сейчас смешанные чувства, и ему нужно было во всем разобраться. Еще две недели назад он сидел в Белграде и обменивался угрозами с тамошним министром обороны; и вот он уже в Огайо и слушает, как чей-то голос с характерным для американской глубинки, словно немного гнусавым, произношением обсуждает возможные колебания цен на свиней. Да, он жив и здоров, цел и невредим, но пока еще совершенно никак не устроен.

Лондри откинулся на спинку сиденья и стал внимательнее следить за дорогой. Ему доставляло удовольствие то чувство, которое рождалось от езды по прямому и хорошо просматриваемому шоссе; к тому же «сааб» был великолепен в управлении. Когда Лондри проезжал через небольшие городки и деревушки западной части Огайо, то необычные формы его машины привлекали к ней всеобщее внимание любопытных, и он подумал, что, когда окончательно осядет в Спенсервиле, «сааб», пожалуй, стоит продать и купить нечто более привычное местным взглядам.

Сливаясь на горизонте с темно-голубым, интенсивного цвета небом, вокруг, насколько хватало глаз, простирались поля кукурузы, то здесь, то там перемежавшиеся посевами сои, пшеницы или люцерны. Но преобладала кукуруза: кормовая, от которой жиреет скот, и сладкая столовая, что идет в пищу людям. Кукуруза. Кукурузный сироп, кукурузный крахмал, кукурузные хлопья, готовые блюда из кукурузы – всюду кукуруза, кукуруза, кукуруза, подумал Лондри, на которой будет еще больше толстеть и без того страдающая ожирением нация. За свою жизнь Лондри приходилось много раз бывать в пораженных голодом местах планеты; возможно, именно поэтому сам вид тучных полей этого глубинного района страны вызвал у него мысли об ожирении.

– И волны янтарной пшеницы, – произнес он вслух. Он обратил внимание на то, что урожай обещает быть хорошим. Его личные интересы и благополучие никак не зависели от урожая: Кит не был ни фермером, ни одним из тех, кому предстояло торговать этим урожаем. Но на протяжении первых восемнадцати лет своей жизни он каждый день слышал, как все вокруг говорили только об урожае, и потому привык, где бы ни оказывался, обращать внимание на поля, будь то в России, в Китае, Сомали или вот теперь, завершая круг, здесь, на западе Огайо.

Лондри увидел знак, предупреждавший о съезде к Спенсервилю, переключился на пониженную передачу и, не притормаживая, вписался в поворот; шедший следом за ним «форд-таурус» попытался было сделать то же самое, но результат оказался гораздо менее удачным.

На горизонте показались городская водонапорная башня, колонны зерновых элеваторов; немного погодя он смог уже разглядеть часы на башне суда округа Спенсер, странного здания из красного кирпича и песчаника, архитектурно являвшего собой причудливое смешение готического и викторианского стилей и построенного на рубеже века, в самый разгар бурного освоения и развития здешних краев. Это сооружение поражало тогда, когда его построили, подумал Лондри, и продолжает поражать и поныне; удивительным было то, что округ Спенсер был когда-то достаточно многонаселенным и процветающим, чтобы суметь профинансировать строительство столь массивного, с претензией на величественность, здания.

Подъехав еще ближе, Лондри смог различить большинство из шпилей десяти церквей городка; их освещали последние лучи заходящего солнца.

Лондри не въехал в город, а свернул на узкую проселочную дорогу. Знак напомнил ему о том, что на этой дороге можно ожидать встречи с медленно движущимися сельскохозяйственными машинами, и он снял ногу с педали акселератора. Спустя пятнадцать минут его глазам предстал красный сарай фермы, принадлежавшей семейству Лондри.

Он никогда прежде не проделывал весь путь домой на автомобиле; обычно он прилетал самолетом в Толидо или в Колумбус, а оттуда брал напрокат машину. Эта поездка, прямо из Вашингтона, округ Колумбия, прошла без приключений, но показалась ему интересной. Помимо увиденных ландшафтов, интересная ее часть заключалась еще и в том, что он и сам не понимал, почему едет в Спенсервиль и намерен поселиться тут после столь долгого отсутствия. Интересным было и ощущение своей полнейшей свободы: того, что ему некуда торопиться, что в записной книжке не значатся ни на сегодня, ни на будущее никакие встречи, что на том месте, где у него раньше в машине стоял телефон правительственной связи, теперь болтался обрезанный провод. Интересным было и непривычное пока чувство внезапного разрыва всех связей с теми людьми, которые когда-то чуть ли не поминутно знали каждый прожитый им день: убили ли его, похитили, или же он жив, находится ли он в тюрьме, в бегах или в отпуске. По «Закону о национальной безопасности», в течение тридцати дней после своего увольнения он должен был сообщить этим людям свой новый адрес. На самом же деле они вознамерились узнать этот адрес еще прежде, чем он уехал из Вашингтона. Но Лондри, впервые воспользовавшись своими гражданскими правами, коротко ответил, что пока еще сам не знает, куда направится. Его выставили, но не забыли; отправили в принудительную отставку, однако интерес начальства к его персоне сохранялся.

Лондри миновал ряд установленных на столбах почтовых ящиков, обратив внимание, что красный флажок на их ящике был опущен; этот флажок находился в таком положении все последние пять лет.

Он свернул на узкую, заросшую травой гравийную дорогу.

Дом, что стоял на их ферме – классический викторианский, обшитый выкрашенной в белый цвет дранкой, с верандой и вычурными украшениями, – построил прадед Лондри в 1889 году. Это был уже третий по счету дом на том месте. Самой первой была бревенчатая избушка, сложенная еще в 1820 годы, когда его далекие предшественники осушили и расчистили находившееся тут Большое Черное болото. Следующий дом появился во времена гражданской войны, и Лондри довелось даже увидеть его на фотографии: он напоминал небольшую, обшитую дранкой коробку из-под соли, без всяких украшений и без веранды. Местная мудрость гласила, что чем красивее дом, тем крепче муж сидит под башмаком у своей жены. Если так, то прадедушка Сайрус был явно согнут в бараний рог и напрочь придавлен каблуком.

Лондри подогнал свой «сааб» к самой веранде и остановился. Несмотря на то, что солнце уже садилось, было жарко; но это была сухая и пыльная жара, совершенно не похожая на ту парную баню, что обычна для Вашингтона.

Лондри сидел и рассматривал дом. Никто не вышел на крыльцо, чтобы поприветствовать его, да и никогда уже не выйдет. Родители пять лет назад перестали заниматься фермерством и переехали во Флориду. Незамужняя сестра Барбара давно уже уехала в Кливленд и делала там карьеру как руководительница какой-то рекламной службы. Брат, Пол, работал вице-президентом отделения фирмы «Кока-Кола» в Атланте. Когда-то он был женат на очень приятной женщине по имени Кэрол, работавшей в Си-эн-эн, но они расстались, заключив между собой полюбовное соглашение, что будут содержать и воспитывать детей, – теперь жизнь Пола была подчинена этому соглашению, фирме «Кока-Кола» и заботе о двух сыновьях.

Сам Кит Лондри так и не женился – отчасти потому, что был научен опытом своего брата и большинства других знакомых ему людей, отчасти же из-за своей работы, которая отнюдь не благоприятствовала счастливой и безмятежной семейной жизни.

К тому же, если уж быть честным с самим собой – а почему бы им и не быть, – он так никогда и не смог до конца забыть Энни Прентис, жившую примерно в десяти милях от того места, где сейчас стояла перед родительским домом его машина. В 10,3 мили, если быть точным.

Кит Лондри выбрался из «сааба», потянулся, разминаясь, и внимательно оглядел старинное семейное владение, полученное когда-то на правах участка, выделившегося первопоселенцам. В наступавших сумерках ему вдруг представилась запомнившаяся картина: он сам, свежеиспеченный выпускник колледжа, стоит на веранде, держа в руке дорожную сумку, целуется на прощание с матерью и сестрой Барбарой, жмет руку Полу. Отец в тот момент стоял на улице, рядом с их «фордом» – на том самом месте, где сейчас возле своего «сааба» стоял сам Лондри. Сцена была прямо по Норману Роквеллу, с той только разницей, что Кит Лондри покидал родительский дом не ради того, чтобы пробить себе дорогу в жизни, – он отправлялся к зданию окружного суда, откуда уже дожидавшийся там на стоянке автобус должен был доставить очередную ежемесячную партию юношей округа Спенсер на призывной пункт в Толидо.

Кит Лондри хорошо запомнил, какое озабоченное выражение было тогда на лицах всех членов его семьи, но ему никак не удавалось в точности припомнить, что испытывал и делал тогда он сам.

Ему только помнилось, что самочувствие у него было вроде бы скверное, но в то же время его наполняли и предчувствие приключений, и желание вырваться из дома, и он даже испытывал из-за всего этого некоторое ощущение вины. Тогда он не понимал владевших им смешанных чувств и эмоций, сейчас же он вполне осознавал их; все эти чувства можно было выразить одной строчкой из какой-то старой песенки: как удержать на ферме того, кто успел уже повидать Париж.

Правда, сам он успел повидать не Париж, а Вьетнам; и призывников не выстраивали на деревенской площади на перекличку, не устраивали им торжественных проводов; а они потом не вернулись назад с победой и не прошли парадом, под оркестр, по Главной улице. И тем не менее обретенный жизненный опыт подействовал на Лондри именно так: он уже больше не возвратился назад на ферму. Конечно, физически он вернулся, и даже целым и невредимым, но душой и в мыслях своих он уже сюда никогда не возвращался: ферма с тех пор перестала быть для него домом.

Да, именно так оно и было. Четверть века назад он сошел с этого крыльца и вступил в мир, а теперь вот снова стоит на тех же самых ступеньках; лица родных, так ярко ожившие вдруг в его воображении, померкли и растаяли, оставив после себя ощущение неожиданной грусти.

«Ну что ж, пусть и один, но хоть, по крайней мере, снова дома», – сказал он самому себе.

Он поднялся по ступенькам, нащупал в кармане ключ и вошел.

Глава вторая

В северной части Спенсервиля, в самой лучшей части городка, в 10,3 мили от фермы Лондри, Энни Бакстер, урожденная Прентис, перемывала посуду, оставшуюся на кухонном столе после ужина.

Ее муж, Клифф Бакстер, докончил банку пива, с трудом подавил отрыжку, бросил взгляд на часы и заявил:

– Мне надо назад на работу.

Энни поняла это еще раньше из того, что Клифф не переоделся перед ужином в обычные его домашние джинсы и безрукавку. Он остался в своей коричневатой форме полицейского и только подоткнул под воротник кухонное полотенце, чтобы капающий с мяса жир не попал на тщательно разглаженную рубашку. Энни обратила внимание, что под мышками и на груди у него проступили пятна пота. Пояс с кобурой и пистолетом висел на торчащем из стены крючке, фуражку он оставил в машине.

– И когда примерно вернешься? – спросила Энни.

– Сама знаешь, что бесполезно об этом спрашивать, малышка. – Клифф поднялся. – Откуда, черт возьми, мне знать? Не работа, а бардак. Чем дальше – тем хуже. Одни наркоманы и стебанутые подростки. – Он нацепил на себя пояс с кобурой.

Энни заметила, что муж застегнул пояс на самую последнюю дырочку; если бы она была сейчас в плохом настроении, то обязательно выказала бы свою готовность принести шило и проколоть следующую.

Клифф Бакстер увидел, что она оценивающе смотрит на обхват его талии, и проговорил:

– Ты меня слишком хорошо кормишь, черт возьми.

Ну, разумеется, она виновата, кто же еще.

– Мог бы поменьше налегать на пиво, – пробурчала она.

– А ты могла бы поменьше раскрывать рот.

Энни не ответила. У нее не было настроения ввязываться в ссору, поскольку все это ей было в общем-то совершенно безразлично.

Она посмотрела на мужа. При всем его избыточном весе, он во многих отношениях выглядел еще очень и очень неплохо: загорелый, с грубыми чертами лица, гривой густых каштановых волос и голубыми искрящимися глазами. Его внешность и его тело – вот что привлекло ее в Клиффе примерно двадцать лет тому назад, а также присущие ему обаяние скверного мальчишки и петушиная задиристость. Любовником он был хорошим, по крайней мере, по понятиям и стандартам этих краев и того времени. Он оказался в общем-то и вполне приемлемым отцом, и хорошим добытчиком, быстро поднявшись до должности начальника полиции. Но мужем он был неважным, хотя, если бы такой вопрос задали ему самому, он бы наверняка стал утверждать противоположное.

Клифф Бакстер открыл легкую экранную дверь[2] и проговорил:

– Не запирай дверь на задвижку, как в прошлый раз.

Прошлый раз, припомнила она, случился почти год тому назад, и тогда она сделала это совершенно намеренно, чтобы ему пришлось звонить и стучать. Она умышленно нарывалась на скандал, но в результате получила больше, чем то, на что напрашивалась. Тогда Клифф вернулся домой в начале пятого утра – он и раньше иногда заявлялся уже под утро, – но с тех пор стал регулярно, раз или два в неделю, возвращаться около четырех часов.

Конечно, работа у него была из тех, что заставляют не считаться со временем, так что все это само по себе не давало еще оснований для подозрений. Но из разных источников и разными способами она сумела выяснить, что муж действительно погуливает.

Клифф с шумом скатился по ступенькам задней лестницы и громко завыл, дразня четырех собак, что охраняли их дом с задней стороны. Псы разразились громким лаем и заметались на цепях. Клифф снова завыл, потом расхохотался.

– Не забудь отдать им объедки, а потом дай им немного побегать, – крикнул он жене.

Энни не ответила. Она проводила его взглядом, посмотрела, как он уселся в служебную машину и выехал со двора. Потом закрыла дверь, что вела с улицы прямо на кухню, заперла ее, но задвигать задвижку не стала.

По правде говоря, подумала она, не было никакой нужды даже и просто запирать дверь. Спенсервиль был достаточно тихим и безопасным городком, хотя по ночам люди и тут запирали двери. Она же могла не делать этого по той причине, что муж приказал своим подчиненным патрулировать Вильямс-стрит практически почти круглосуточно. Объяснил он это так: преступники знают, где мы живем, и я не хочу, чтобы кто-нибудь из них причинил тебе вред. На самом же деле причина заключалась в ином: Клифф Бакстер отличался патологическими собственническими инстинктами, ревностью и подозрительностью.

Энни Бакстер жила в своем собственном доме фактически как в тюрьме. Конечно, она в любой момент могла куда-нибудь пойти, но ее мужу очень быстро становилось известно, куда именно она ходила и с кем встречалась.

Мягко говоря, ей это было и неприятно, и унизительно. Соседи – врачи, юристы, бизнесмены, жившие на этой же аккуратной и чистой улице в таких же, викторианского стиля домах, – делали вид, что принимают официальное объяснение необходимости полицейского наружного наблюдения, и мирились с ним. Но они хорошо знали Клиффа Бакстера и прекрасно понимали, чем вызвано почти постоянное присутствие полиции.

– Глупый, толстый, важный Питер, за жену боялся Питер, – в миллионный уже раз вслух продекламировала она. – Ее в тыкву посадил и от всех там схоронил. – И добавила: – Подлец.

Она подошла к входной двери и посмотрела через затемненное стекло на улицу. Мимо дома как раз проезжала патрульная машина с эмблемой полиции Спенсервиля; Энни узнала сидевшего за рулем парня: Кевин Уорд, один из этих фашистов, которых так обожает Клифф. Время от времени она подумывала о том, чтобы как-нибудь пригласить Кевина Уорда в дом на чашечку кофе и соблазнить его. Но не исключено, что Клифф поручил кому-нибудь следить и за самим Уордом, и этот кто-то едет сейчас за ним сзади в самой обычной на вид машине. Энни мрачно усмехнулась: она становится таким же параноиком, как и ее муж. Однако в ее случае для паранойи были все основания. У Клиффа же оснований не было никаких. В сексуальном отношении Энни Бакстер оставалась ему верна. Правда, у нее практически не было выбора; но, кроме того, она серьезно относилась к брачному обету, пусть даже муж и нарушал его. Бывали, однако, моменты, когда у нее возникали такие желания, от которых ее мать покраснела бы до корней волос. Приступы любви и тяги к сексу со стороны Клиффа чередовались с периодами полного отсутствия всякого интереса к жене, и периоды эти становились все продолжительнее. В последнее время Энни предпочитала отсутствие интереса.

Патрульная машина проехала, и Энни пошла в просторную гостиную. Она уселась в кресло и принялась слушать, как тикают часы, доставшиеся ей еще от деда. Их сын, Том, уже уехал назад в Колумбус – якобы для того, чтобы немного подработать там, пока не начался учебный год, на самом же деле потому, что в Спенсервиле, и особенно на Вильямс-стрит, делать ему летом – да, если на то пошло, и в течение всей его будущей жизни – было нечего. Венди, их дочь, была на озере Мичиган в молодежной туристической поездке, организованной местной церковью. Энни вызвалась быть одной из сопровождающих, чтобы помочь присмотреть за детьми, но Клифф с улыбкой заметил: «А кто будет присматривать за тобой, дорогуша?»

Она обвела взглядом комнату, украшенную антикварными деревенскими безделушками и фамильными ценностями. Клифф одновременно и гордился всем, что было как-то связано с ее вкусом, и относился к нему с сарказмом. Она была родом из гораздо лучшей семьи, чем он, и поначалу старалась сглаживать серьезные различия в их взглядах, вкусах, представлениях и воспитании. Но он не давал ей забыть разницу в их социальном происхождении, постоянно подчеркивая, что у нее в семье было в достатке только ума и хороших манер, но не денег, тогда как в семье его родителей денежки водились, хотя люди они, конечно, были неотесанные. И безмозглые, подумала Энни.

Клиффу нравилось демонстрировать их обстановку, хвалиться своими охотничьими трофеями, показывать свое оружие, вырезки из газет, где говорилось о нем, чучела тех зверей, что стояли у них в подвальном этаже дома, – в общем, демонстрировать дом, набитый его трофеями, включая и жену. Смотрите, но ничего не трогайте. Восхищайтесь мной и моими трофеями. Клифф Бакстер был прирожденным, классическим коллекционером, подумала Энни, инстинкт к собирательству сидит у него в жопе, и он органически не способен прочувствовать и понять разницу между женой и прибитой к стене головой оленя.

Энни с изумлением вспоминала теперь, как когда-то гордилась своим мужем и своим домом, с какими надеждами и оптимизмом смотрела она, будучи еще невестой, на замужество и свою будущую жизнь. В роли жениха Клифф Бакстер был внимателен и обходителен, особенно на протяжении тех нескольких месяцев, что непосредственно предшествовали их браку. Если у Энни и имелись тогда какие-то сомнения относительно их помолвки – а это было действительно так, – то Клифф не давал ей тогда совершенно никаких оснований для того, чтобы расторгнуть помолвку. Но уже вскоре после замужества она обратила внимание на то, что во всех вопросах их семейной жизни Клифф все решает самостоятельно, не считаясь с ней и даже намеренно исключая ее из всего, что он говорил и делал. В один прекрасный день она вдруг с чувством опустошенности в душе поняла, что Клифф Бакстер – вовсе не милый грубиян, который только и ждет, чтобы его наконец приручила какая-нибудь добрая женщина, а самый настоящий мужлан, практически почти что социопат.[3] Очень скоро, однако, он вовсе потерял и прежде не слишком глубокий и искренний интерес к тому, чтобы попытаться стать нормальным человеком. Единственным, что еще как-то удерживало его в рамках, не давало переступить за них, как понимала Энни, было его официальное качество охранителя законности и порядка. Спенсервиль сделал хулигана блюстителем нравов всего городка, и пока что это шло на пользу и Спенсервилю, и самому хулигану; но Энни жила в постоянном страхе того, что может случиться, если Клифф лишится своей должности и связанных с ней престижа и ответственности, и превратится в обычного рядового гражданина. Она поклялась себе, что в тот день, когда его уволят или он сам выйдет в отставку, она просто убежит из дому.

Энни подумала о его коллекции оружия – винтовок, дробовиков и пистолетов. Каждая вещь лежала отдельно, запертая на своей полочке, как и должно быть в хозяйстве у хорошего полицейского. Однако большинство других полицейских – а возможно, даже и все другие – давали своим женам ключ от домашнего арсенала, на случай если в дом проникнет преступник. Клифф же Бакстер своей жене ключа не давал. Она понимала ход его мыслей: Клифф боялся, что однажды, этак часика в четыре утра, жена его пристрелит, а потом заявит, что ошиблась и приняла его за грабителя. Энни не раз стояла по ночам перед запертыми стеллажами, молча глядя на них и думая, а не приставить ли ей и в самом деле пистолет к чьей-нибудь голове – его или своей собственной – и нажать на курок. В девяносто девяти процентах таких случаев она пока отвечала себе, что нет, не стоит; но бывали уже моменты…

Почувствовав, что из глаз у нее побежали слезы, Энни откинула голову на спинку кресла. Зазвонил телефон – она даже не сдвинулась с места.


Энни собрала на газету оставшиеся от ужина объедки и вынесла их к загону для собак. Там она открыла проволочную калитку и выбросила объедки внутрь. Три пса – немецкая овчарка, рыжая охотничья и лабрадор – накинулись на еду. Четвертая собака, маленькая серая дворняжка, подбежала к хозяйке. Та выпустила собачку из загона и заперла калитку.

Энни направилась назад в дом, дворняжка потрусила за ней.

На кухне Энни скормила собаке сырой гамбургер, потом налила себе стакан лимонада, вышла на просторную, огибающую весь дом веранду, и, поджав ноги под себя, уселась в качалку, серая дворняжка пристроилась рядом с ней. Жара спадала, росшие вдоль улицы старые деревья слегка колыхали ветвями под дуновениями мягкого ветерка. В воздухе стоял запах дождя. Когда свежело, Энни всегда чувствовала себя лучше.

Должен же быть какой-то выход, думала она, такой, который не обязательно пролегает через городское кладбище. Сейчас, когда дочери предстояло вскоре отправляться в колледж, Энни поняла, что не может дольше откладывать принятие решения. Если попытаться убежать, думала она, Клифф, скорее всего, схватит ее прежде, чем она успеет выбраться из города; а если ей все-таки удастся как-то ускользнуть отсюда, он станет ее преследовать. Если же обратиться к кому-нибудь из адвокатов округа Спенсер, Клиффу это станет известно даже прежде, чем она успеет вернуться домой. Бакстера в этих местах не особенно любили или уважали, но его боялись, уж об этом-то она могла бы порассказать немало.

По улице мимо дома снова проехал патруль, и Кевин Уорд помахал Энни рукой. Она никак не отреагировала, собака же стала лаять вслед полицейской машине.

Я ведь все-таки живу не где-нибудь, а в Америке, думала Энни, на дворе XX век, существуют законы и есть откуда ждать защиты. Однако интуитивно она чувствовала, даже знала, что в ее положении все это не имеет никакого значения. Ей надо бежать отсюда, бросить свой дом, городок, свою семью и бежать; и необходимость этого злила ее. Она бы предпочла какое-нибудь такое решение, которое бы больше соответствовало ее, а не его привычкам и нормам поведения. Ей бы хотелось заявить ему, что она требует развода, что им обоим надо обратиться для этого к своим адвокатам, а пока она переезжает к сестре. Но начальник местной полиции Бакстер ни за что не расстанется ни с одним из своих трофеев и не допустит, чтобы из него делали дурака в его собственном городе. Он и так, без всяких слов, прекрасно понимал, что она хотела бы от него уйти; но понимал он и то – или, по крайней мере, так думал, – что она надежно спрятана у него под замком. Ее в тыкву посадил. Вот пусть он так и считает, это будет лучше всего.

Этот летний вечер, веранда и легкое покачивание кресла заставили ее вспомнить те далекие летние вечера, много лет назад, когда она была влюблена в другого и чувствовала себя очень счастливой. В кармане у нее лежало письмо – она достала его. В свете, что падал из находившегося у нее за спиной окна, она в очередной раз прочла все, что было написано на конверте. Она отправила это письмо какое-то время назад Киту Лондри на его домашний адрес в Вашингтоне, но, судя по конверту, письмо было перенаправлено оттуда куда-то еще, где кто-то вложил его в новый конверт и отослал ей назад, сопроводив небольшой бумажкой, на которой значилось: «Не может быть доставлено».

Кит когда-то предупредил ее в одном из своих писем, что, если она получит подобное извещение, не следует пытаться снова писать ему на тот же адрес. Со временем кто-нибудь с его службы сообщит ей новый.

Энни Бакстер была простой деревенской девушкой, но все же не настолько уж простой. Она поняла, что он таким образом хотел ей сказать: если письмо вернется, значит, его уже нет в живых и кто-нибудь из Вашингтона позвонит или напишет ей, чтобы рассказать, как и когда это произошло.

Вот уже два дня, как письмо вернулось на адрес ее жившей в соседнем округе сестры, которой Кит посылал все предназначавшиеся для Энни письма.

На протяжении всех этих двух дней Энни Бакстер боялась отвечать на телефонные звонки и со страхом ожидала, не появится ли у дома машина сестры с новым, теперь уже официальным письмом из Вашингтона, начинающимся словами: «С прискорбием сообщаем, что…»

Впрочем, если подумать, с чего бы им этим заниматься? Кто она Киту Лондри такая? Подружка давних лет, товарищ по нечастой переписке. Она не видела Кита вот уже больше двадцати лет и понятия не имеет, увидит ли вообще его когда-нибудь снова.

Но вполне возможно, что он попросил кого-то из своих коллег, кто бы они там ни были, сообщить ей в случае его смерти. Может быть, он хотел быть похороненным здесь, где лежит несколько поколений его родственников. Быть может, в этот самый момент, подумала вдруг она, его тело уже лежит в похоронном бюро Гиббса. Она попыталась убедить себя в том, что для нее это не так уж и важно; конечно, такой вариант был бы прискорбен, но на ее-то собственную жизнь он ведь никак бы практически не повлиял, верно? Ну, умирает человек, которого вы когда-то любили; об этом узнаешь с грустью, наваливаются воспоминания и тоска по прошлому, задумываешься о том, что и сам тоже смертен, посожалеешь о прошедшей молодости, помолишься про себя – и назад, к своим делам, к своей обычной жизни. Если это удобно, можно съездить на похороны. До нее вдруг внезапно дошло, что если Кит Лондри и в самом деле скончался и его действительно похоронят тут, в Спенсервиле, то при том постоянном полицейском присмотре, под которым она живет, ей, скорее всего, вряд ли удастся пойти на похороны или прокрасться как-нибудь к нему на могилку.

Она ласково потрепала лежавшую у ног серую дворняжку. Это ее собака; три другие принадлежали Клиффу. Дворняжка, по кличке Дениза, была особенно дорога Энни: она доводилась правнучкой тому щенку, которого Кит Лондри подарил ей, когда оба были еще детьми.

Собака вскочила хозяйке на колени и свернулась калачиком; Энни принялась почесывать ей за ухом. «Он не умер, – проговорила она. – Он не умер, я знаю».

Энни Бакстер откинула голову на спинку кресла и мягко покачалась. С западной стороны небо перечеркнула яркая молния, и над кукурузными полями, над городком прокатился гром, предупреждая о надвигающемся ливне. Энни вдруг обнаружила, что опять плачет и непрерывно повторяет про себя: «Мы же обещали друг другу встретиться снова».

Глава третья

Кит Лондри обошел весь притихший, молчаливый дом. Все эти годы за ним присматривали дальние родственники, и, учитывая, что он простоял пустым целых пять лет, дом был не в таком уж плохом состоянии.

Кит предварительно позвонил и предупредил о своем предстоявшем приезде; он разговаривал в этот раз с женщиной, которая жила на соседней ферме и которую он называл «тетей Бетти», хотя на самом деле она не доводилась ему теткой, поскольку была то ли двоюродной племянницей его матери, то ли еще кем-то в этом роде. Он просто хотел предупредить ее, чтобы она не волновалась, если увидит в доме Лондри свет, или непривычного вида машину, или еще что. Кит особенно настаивал, чтобы ни она, ни кто-либо другой из женщин не занимались никакими приготовлениями к его приезду, но, само собой разумеется, что звонок послужил призывом к оружию – а точнее, к веникам и тряпкам, – и теперь весь дом блистал чистотой и пах сосновым освежителем воздуха.

Местные женщины, вспомнил Кит, всегда здорово подсобляли холостякам, проявляя почему-то необычайную заботу о неженатых мужчинах. Кит всегда подозревал, что истинной целью этих добрых женщин было продемонстрировать холостякам все преимущества такой жизни, когда в доме есть жена и помощница. К несчастью, бесплатно достававшиеся стирки, готовки, пироги и варенья, скорее, упрочивали то явление, которое стремились искоренить.

Переходя из комнаты в комнату, Кит обнаружил, что все осталось почти в том же самом порядке и состоянии, в каком было примерно шесть лет назад, когда он был тут в последний раз. У него возникло даже ощущение, будто он очутился в хорошо знакомом, привычном ему месте, и в то же время все предметы казались ему нереальными, как бы вернувшимися из его детских снов.

Родители, уезжая отсюда, почти ничего не взяли с собой, возможно, опасаясь, что во Флориде им не понравится, а может быть, и потому, что мебель, ковры, лампы, висевшие на стенах украшения являлись такой же неотъемлемой частью этого дома, как и дубовые бревна, из которых он был построен.

Кит знал, что некоторым из домашних вещей было почти по двести лет, их привезли в Америку еще из Англии и Германии, тех стран, откуда происходили материнская и отцовская линии их семьи. Здесь имелось несколько предметов самого настоящего антиквариата и какое-то количество таких, что представляли собой только семейную ценность, большинство же вещей были просто старыми, и Кит вдруг подумал о том, насколько же бережливой и экономной была жизнь любой фермерской семьи на протяжении многих столетий, как, борясь за существование, в этих семьях держались за свои пожитки. Он сопоставил такой образ жизни с тем, что вели его друзья и коллеги в Вашингтоне, внося заметную долю в валовой внутренний продукт. Их зарплаты, как и его собственная, выплачивались из государственной казны, то есть за счет общества; и Кит, так и не сумевший до конца примириться с тем, что для получения зарплаты вовсе не обязательно производить нечто осязаемое, частенько задавался вопросом, не слишком ли много в Вашингтоне тех, кто фактически сидит на шее у фермера, и не чересчур ли жируют все эти люди. Впрочем, он и так слишком уж много размышлял над всем этим; а если у кого-нибудь из его коллег и возникали подобные же мысли, то те держали их при себе.

Пока Кит Лондри был солдатом, он чувствовал себя хорошо и уверенно – в округе Спенсер такое занятие было всем понятно и считалось почетным; но потом, когда он перешел на работу в разведку, то начал все чаще задаваться вопросом, чем же он все-таки занимается. Он часто расходился в оценках с тем, что было официальной политикой, а в самое последнее время, когда его продвинули на такую должность, где он получил возможность влиять на выработку и содержание этой политики, он вдруг осознал, что правительство работает только на себя, для себя и во имя самого себя. Но на самом-то деле он знал этот секрет и раньше, задолго до того, как его пригласили в святая святых Белого дома – на работу в качестве сотрудника Совета национальной безопасности.

На втором этаже, в главной спальне, которую занимали раньше родители, Кит подошел к окну и постоял, всматриваясь в ночь. На улице уже поднялся ветер, и по усеянному звездами небу быстро бежали облака. Взошла луна, почти полная, отбрасывая теперь голубоватый свет на поля поспевающей кукурузы. Кит вспомнил, что бывало на этих полях в прежние годы, в те летние недели, когда полосами чередовались то периоды засухи, то вслед за ними начинались сплошные дожди, и пшеница – в те времена здесь выращивали по большей части пшеницу – дозревала до такого состояния, когда ее можно начинать убирать, не раньше конца июля. В периоды летнего полнолуния дожди обычно ненадолго прерывались, а с его окончанием возобновлялись снова, о чем предупреждали все прогнозы, и потому фермеры с помощью всех членов своей семьи жали при лунном свете часов до трех утра, то есть до того времени, когда заходила луна. Если на следующий после этого день приходилось воскресенье, то на занятиях в воскресной школе половины ребят не бывало вообще, а те, кто все-таки приходил, спали за своими партами. Кит до сих пор помнил эту напряженную совместную работу, это общее усилие, направленное на то, чтобы вырвать у земли средства к существованию, и испытывал грустное сочувствие по отношению к тем детям, которые вырастают в городах и пригородах и даже не представляют себе, есть ли какая-то связь между пшеничным полем и булочкой для гамбургера или же между кукурузой и кукурузными хлопьями.

Вообще-то, подумал Кит, чем дальше уходит страна от своих корней, что лежат всегда в деревне и в маленьких городках, тем меньше понимает она природу, смену времен года, взаимосвязи и отношения между человеком и землей, причинно-следственные связи в жизни, а в конечном счете, тем меньше понимаем мы и самих себя.

Кит Лондри сознавал, что и в его собственных мыслях, и в его жизни тоже было много противоречивого и непоследовательного. Он отверг в свое время мысль о том, чтобы самому стать фермером, но не отказался от фермерской жизни как идеала; ему нравилось то возбуждение, которое рождали в нем Вашингтон и иностранные города, и он жил этим чувством, но испытывал тоску по деревенской жизни, которая, однако, всегда была ему скучна; он давно уже разочаровался в своей работе, однако его злило, что его отправили в отставку.

Надо как-то разобраться во всех этих противоречиях, преодолеть огромный разрыв между своими мыслями и поступками, подумал Кит, а то рискуешь превратиться в настоящий символ того сумасшедшего города, из которого он только что уехал.

Набежавшие облака закрыли луну и звезды, и Кита поразило, какие сразу же установились вокруг кромешный мрак и полная неподвижность. Он с трудом различал очертания того, что когда-то было приусадебным огородом, начинавшимся в двадцати футах от дома; все же, что лежало дальше этого рубежа, было погружено в полную черноту, лишь светились огоньки на ферме Мюллеров примерно в полумиле отсюда.

Кит отвернулся от окна, спустился вниз, взял свои сумки и снова поднялся с ними на второй этаж. Он вошел в комнату, которую когда-то занимал вместе с братом, и бросил свой багаж на кровать.

В комнате стояла дубовая мебель, полы были из обычной сосновой доски, стены белые, оштукатуренные. На полу лежал коврик домашней вязки, который был старше Кита. Обычная комната фермерского мальчишки, не менявшаяся с конца прошлого века и до самого последнего времени: лишь несколько лет назад в здешних краях вошло в моду покупать в магазинах, торгующих уцененными вещами, всякий хлам.

Перед отъездом из Вашингтона Кит набил свой «сааб» тем, что могло ему понадобиться и что ему просто хотелось прихватить с собой; и таких вещей оказалось в общем-то немного. Несколько коробок со всякой всячиной, по большей части спортивными принадлежностями, он отправил сюда отдельно, и они еще не пришли. Мебель, что стояла в его квартире в Джорджтауне, он пожертвовал перед отъездом местной церкви. Так что теперь он чувствовал себя не слишком обремененным каким-либо имуществом.

Дом строился в те времена, когда еще не получили распространения стенные шкафы и комнаты-кладовки, и потому в комнате стояли два больших шкафа, один – его, а другой – брата. Кит открыл тот, что принадлежал когда-то Полу, и принялся первым делом распаковывать и убирать в шкаф свои военные причиндалы: форму, ботинки, коробочку с медалями и другими наградами и, наконец, свой офицерский палаш. Потом принялся разбирать и раскладывать по местам то, что было связано с последним его родом занятий: пуленепробиваемый жилет, автоматическую винтовку М-16, «дипломат» со встроенными в него всевозможными хитроумными шпионскими принадлежностями, а также девятимиллиметровый пистолет «глок» с кобурой.

Приятно все-таки, подумал он, засунуть все это подальше и больше не видеть – в прямом смысле слова сложить оружие.

Он взглянул на содержимое шкафа и задумался, есть ли в том, что он только что сделал, какой-то особый смысл, и если да, то в чем он заключается.

Когда Кит учился в колледже, его захватила история про Цинцинната,[4] римского воина, государственного деятеля и агрария, жившего в те времена, когда Рим еще не превратился в империю. Этот человек, спасший еще не успевший как следует встать на ноги город от вражеской армии, принял власть лишь на то время, которое понадобилось для восстановления порядка, а потом снова возвратился в свое имение и к сельскому труду. Живя в Вашингтоне, Кит часто проходил мимо «особняка Андерсона», солидного вида здания на Массачусетс-авеню, в котором размещалось «Общество цинциннатиев», и всякий раз думал о том, что, наверное, и у его членов жизнь складывалась по тем же правилам, что и у древнего римлянина, давшего этому обществу свое имя. Вот он, думал тогда Кит, по сути, идеал – будь то древнеримский или американский – государственного устройства: аграрная республика. Когда необходимо взяться за оружие, то создается милиция из граждан, а когда враг разбит и побежден, все снова расходятся по домам.

Но в Америке после 1945 года все пошло совсем не так, и за последние полвека война стала образом жизни. И тот Вашингтон, из которого он только недавно уехал, был городом, пытающимся как-то совладать с последствиями победы, по возможности уменьшить ее издержки.

Кит закрыл створку шкафа.

– Конечно, – проговорил он. Потом открыл второй шкаф и повесил в него два сшитых на заказ итальянских костюма, которые, как он решил, ему еще пригодятся. Туда же он повесил и смокинг, улыбнувшись при мысли о том, насколько чужеродной выглядит тут эта вещь, и кое-что из повседневной одежды, сделав себе в памяти отметку, что надо будет зайти в магазин и купить обычные джинсы и простые рубашки.

Если уж вспомнить о Древнем Риме, подумал Кит, то сам он в чем-то походит сейчас на Цезаря: тоже сжег за собой все мосты, хотя и не уверен, сможет ли он провести оставшуюся часть жизни на этой ферме. Все будет зависеть от того, кем на самом деле стал сейчас Кит Лондри.

В мыслях своих он до сих пор видел себя простым деревенским мальчишкой, несмотря на свое высшее образование, на то, что он много поездил, что ходил теперь в сшитых на заказ костюмах, свободно владел несколькими иностранными языками, самыми экзотическими видами оружия и раскованно чувствовал себя с самыми экзотическими женщинами. И, где бы он ни оказывался – в Париже, Лондоне, Москве или Багдаде, – он до сих пор все еще казался себе немного деревенщиной. Впрочем, возможно, что ему это действительно только казалось, а на самом деле он стал совсем другим человеком. И если это действительно так, то он приехал не туда, куда ему нужно. Но все-таки он проведет некоторое время тут, в Спенсервиле, и если ему начнут нравиться ужение форели, церковные собрания и мероприятия, местное отделение ветеранов войны и болтовня ни о чем при встречах со знакомыми в местном хозяйственном магазине, то он здесь и останется. А если нет… ну что ж, в Вашингтон он все равно уже вернуться не сможет. Большую часть своей жизни он провел в непрестанных разъездах; это, наверное, и есть самое подходящее для него место: везде и одновременно нигде.

Кит обратил внимание, что постель застлана чистым бельем, поверх которого лежало стеганое одеяло, – это явно постаралась тетя Бетти, – и тут до него дошло: она помнила, что его комнатой была именно эта, и она не возвысила его до главной, родительской спальни. Эту же комнату занимал и его отец, когда сам был мальчишкой, а до него, тоже мальчишкой – дед Кита по отцовской линии, так что, наверное, тетя Бетти решила, что и Кит должен спать именно тут до тех пор, пока не повзрослеет. Он улыбнулся.

Кит спустился по лестнице и зашел в просторную, какие всегда бывают в деревенских домах, кухню. За круглым столом могли свободно разместиться десять человек: вся семья, работники, помогавшие на ферме, и кто-нибудь из соседских ребят, кто оказался бы в доме во время обеда или ужина. Кит открыл холодильник и обнаружил в нем практически все самое необходимое, за исключением пива. Многие из окрестных фермеров были убежденными трезвенниками, да и округ в целом, хотя его и нельзя было назвать совсем непьющим, тоже в общем-то не купался в алкоголе. Во время своих редких наездов сюда Кит считал это просто местной причудой; но если жить здесь постоянно, то такая причуда вполне может стать для него проблемой. Хотя, с другой стороны, из всех его проблем эта будет, пожалуй, самой простой.

Он сходил в гостиную, достал из одной из привезенных с собой коробок бутылку виски, снова вернулся на кухню и плеснул себе в стаканчик, добавив туда же немного воды; из-за того, что стаканчик был пластмассовым и голубого цвета, напиток в нем стал казаться зеленым.

Он уселся за большой круглый стол, на свое обычное место, и огляделся. Помимо отца, матери, Пола и Барбары, в их доме жил еще дядя Нед, младший брат отца Кита; обычно за столом дядя Нед сидел как раз напротив Кита, и он до сих пор хорошо помнил, какой у дяди бывал усталый вид после целого дня работы на ферме и как тот тихо, почти неслышно ел. Нед был фермером до мозга костей, серьезным, хотя и не лишенным чувства юмора человеком, тем, кого принято называть «дитя земли», и мечтал он только о том, чтобы жениться, завести и вырастить детей, растить урожай, чинить то, что нуждается в ремонте, а по выходным поудить немного рыбу, чем он занимался со своими племянниками, надеясь, что когда-нибудь их сменят его неродившиеся пока сыновья.

Когда дядю Неда призвали в армию, Киту было около десяти лет, и он помнил, как однажды дядя появился на ферме в военной форме. Через несколько недель после этого случая Неда отправили на войну в Корею, откуда он так и не вернулся. Его вещи переслали им домой, и они так и лежали на чердаке. Кит, еще когда был мальчишкой, рылся в этом сундучке, а однажды даже примерил зеленую парадную форму.

Забытая война, забытый человек, позабытые жертвы. Кит помнил, что, когда пришла похоронка, его отец плакал; странно, однако, что с тех самых пор имя Неда в их доме больше никогда не вспоминали.

Наверное, подумал Кит, последний из тех, кто пал во Второй мировой войне, принес себя в самую последнюю осмысленную жертву; а все остальное после этого было уже только политиканством, в ходе которого помешавшиеся на власти деятели играли жизнями людей. Может быть, теперь мы начинаем это понимать, подумал Кит. Он посмотрел на место дяди Неда, пустующее уже около сорока лет, и запоздало, но искренне проговорил:

– Я без тебя скучаю.

Кит допил виски и налил себе еще. Он подошел к экранной двери и выглянул в погруженный во тьму сад. Ветер дул теперь сильнее, на западе снова сверкнула молния, и вслед за ней послышался гром.

Он почувствовал запах дождя прежде, чем услышал его шум, а шум услышал раньше, чем увидел сам дождь. Как же много всего того – образов, звуков, запахов, – что глубоко запечатлевается в памяти человека еще прежде, чем ему исполнится восемнадцать лет, подумал Кит. Каким суждено быть человеку в его зрелые годы, предопределяется уже тогда, когда у него нет еще ни малейшей возможности как-то управлять тем, что происходит вокруг, влиять на это или хотя бы просто понимать происходящее. Неудивительно, продолжал размышлять он, что некоторые старики становятся опять похожими на детей: все открытия детских лет, испытанное в эти годы удивление, первое столкновение со страшной тайной смерти, первое пробуждение любви и влечения навечно закрепляются на чистом листе, записываются на него самыми яркими красками. Самый первый сексуальный опыт настолько потрясает и разум, и все чувства, что большинство людей помнят его совершенно ясно и отчетливо и двадцать, и тридцать, и шестьдесят лет спустя.

Энни.

Ну вот, подумал он, все его странствования и скитания в конце концов снова привели его домой. Во время них он повидал королей и замки, цветущие города и рвущиеся к небу храмы, войны и смерть, голод и болезни. Интересно, жив ли еще пастор Уилкес? Ему бы хотелось рассказать пастору о том, что он видел тех четырех всадников, о которых говорится в Апокалипсисе,[5] и не просто знает теперь их имена – ему известно, кто они такие. Эти всадники – мы сами.

Но Кит за время своих странствий видел также любовь и сострадание, мужество и порядочность. И сейчас, наедине с собой, сидя за этим столом на своем обычном месте, он вдруг почувствовал, что дорога его странствий еще отнюдь не окончена, что его очень скоро снова ожидает нечто интересное и захватывающее.

Двадцать пять лет тому назад он вышел из этого дома, спустился с парадного крыльца и вошел в мир. За эти годы он намотал по свету не меньше миллиона миль, у него было столько женщин, что он не смог бы теперь вспомнить имен и половины из них, даже если от этого зависела бы его жизнь. Но всегда во все трудные минуты, днем или ночью, во время долгих рейдов по страшным и опасным местам, в джунглях Азии или в проходных дворах Восточной Европы, в те мгновения, когда ему казалось, что смерть уже близка, он всегда и неизменно вспоминал Энни.

Глава четвертая

Энни Бакстер проснулась, но продолжала просто лежать в постели. Вспышки молний освещали темную комнату, озаряя ее ярким, ослепительным светом; от грома, казалось, весь дом ходил ходуном. У кого-то из соседей завыла среагировавшая на грозу сирена охранной сигнализации, на улице лаяли перепуганные собаки.

Энни лежала и вспоминала только что приснившийся ей сон. Сон был на сексуальную тему и сильно расстроил ее, потому что главным действовавшим в нем лицом оказался Клифф, тогда как им должен был бы быть Кит. Во сне она стояла совершенно обнаженная перед Клиффом, который, наоборот, был полностью облачен в свою форму. Он улыбался – нет, просто смотрел на нее злобно и с вожделением, а она пыталась прикрыть наготу руками.

Тот Клифф Бакстер, что явился ей во сне, был моложе и лучше сложен, чем тот, за которым она была сейчас замужем. Расстроило ее и то, что во сне вид Клиффа подействовал на нее возбуждающе, и с этим чувством она и проснулась.

Кит Лондри и другие мужчины, которых она знала до замужества, были лучшими и более внимательными любовниками, чем Клифф, в том смысле, что они были готовы экспериментировать и стремились доставить ей удовольствие. Клифф же, напротив, и раньше, и теперь всегда стремился в сексе только к самоутверждению и доминированию. Энни признавалась себе, что поначалу на нее это действовало так же возбуждающе, как и в сегодняшнем сне; однако в последнее время грубость и эгоизм Клиффа в сексе стали оставлять у нее ощущение неудовлетворенности, того, что ее просто используют, а иногда еще тревоги и беспокойства. Но все-таки она помнила и то время, когда ее саму влекло к Клиффу и она возбуждалась очень легко и быстро.

Энни чувствовала себя сейчас несколько виноватой из-за того, что когда-то ей нравились подобные садистско-сексуальные отношения с Клиффом, а еще из-за того, что она до сих пор могла вспоминать эти отношения или видеть их во сне, не испытывая при этом ни отвращения, ни содрогания. Совсем даже наоборот – как сейчас, когда она проснулась после этого сна с ощущением влажности в паху. Надо забыть об этом сне и о подобных мыслях, забыть раз и навсегда, подумала она.

Она взглянула на стоявшие рядом с кроватью часы. 5 часов 16 минут утра. Энни встала, накинула халат, спустилась на кухню и налила себе чаю со льдом. Немного поколебавшись, она все же сняла трубку висевшего на стене телефона и набрала номер полицейского участка.

– Сержант Блэйк. Слушаю вас, миссис Бакстер.

Она знала, что когда звонит в полицию, то номер звонящего, его имя и адрес высвечиваются автоматически на каком-то экране, и ей это очень не нравилось. Клифф по большей части не приемлил всевозможные технические новинки и изобретения, однако он интуитивно чувствовал те возможности, которые открывали самые зловещие приспособления в духе Оруэлла, и охотно оснащал ими полицию Спенсервиля, которая во всем остальном оставалась на уровне каменного века.

– У вас все в порядке, миссис Бакстер?

– Да. Я просто хотела бы поговорить с мужем.

– Э-э… его сейчас нет, он на патрулировании.

– Ну хорошо, я позвоню ему в машину. Спасибо.

– Погодите немного, может быть, он… Мне недавно не удалось с ним связаться. Из-за грозы, наверное. Я постараюсь вызвать его по радио и передам, чтобы он позвонил вам. А мы вам чем-нибудь можем быть полезны?

– Нет, вы и так много делаете. – Энни нажала на рычаг и тут же набрала номер машины Клиффа. После четырех гудков записанный на автомат голос ответил ей, что звонок не проходит. Она повесила трубку и спустилась в полуподвальный этаж. Половину его занимала прачечная, а вторую половину – комната Клиффа, застеленная коврами и отделанная сосновыми панелями. Клифф любил, демонстрируя гостям дом, показывать в сторону прачечной и говорить: «Ее кабинет», а потом тыкать пальцем в сторону своей комнаты и добавлять: «А это мой».

Она вошла в его кабинет и включила свет. Со стен на нее смотрела стеклянными глазами дюжина звериных голов, на их мордах застыло подобие улыбки, как будто они были счастливы, что их убил не кто-нибудь, а сам Клифф Бакстер. То ли таксидермист, то ли ее муж, но кто-то из них явно страдал мрачным чувством юмора: а может быть, и тот и другой вместе.

На полке щелкнуло и заговорило полицейское радио – одна из патрульных машин переговаривалась с участком. Их разговор был слышен ясно и отчетливо, гроза почти не мешала. Никаких упоминаний о Бакстере со стороны сержанта Блэйка Энни не услышала.

Она в задумчивости посмотрела на прикрепленный к стене стеллаж с оружием. Здесь было около дюжины ружей и дробовиков, соединенных между собой проволочным тросом, конец которого был пропущен через металлическую скобу, завязан петлей и заперт на массивный висячий замок.

Энни зашла в домашнюю мастерскую, взяла ножовку по металлу и вернулась к стеллажу с оружием. Она натянула трос потуже и принялась перепиливать его. Проволока поддалась, потом переломилась, и Энни вытянула ее, высвободив ружья. Она выбрала двустволку «браунинг» двенадцатого калибра, отыскала в ящике патроны и вставила в каждый из стволов по тяжелой гильзе, увенчанной стальной пулей.

Энни повесила дробовик на плечо и поднялась по лестнице на кухню. Тут она положила двустволку на кухонный стол и налила себе еще стакан чаю со льдом.

Телефон на стене зазвонил, и она сняла трубку:

– Да?

– Привет, малышка. Ты меня искала?

– Да.

– Ну, что там у тебя стряслось, красавица?

По легкому потрескиванию в трубке она поняла, что он звонит из машины.

– Я не могла заснуть, – ответила она.

– Черт возьми, пора уже вставать и приниматься за дела. Что там у нас на завтрак?

– Я думала, что ты позавтракаешь по дороге в закусочной, – сказала она и добавила: – Там ведь лучше готовят, чем я.

– С чего это ты взяла?

– Ты сам так говоришь. И твоя мать.

Он расхохотался.

– Послушай, я в пяти минутах от дома. Ставь кофе.

– Где ты был ночью?

Наступила пауза, длившаяся не больше чем полсекунды, потом он ответил:

– Я не желаю выслушивать подобные вопросы. Ни от тебя, ни от кого другого. – И повесил трубку.

Она села за стоявший на кухне стол и положила дробовик себе на колени. Потом отпила немного чаю и стала ждать.

Минуты тянулись медленно.

– Так, значит, миссис Бакстер, – проговорила она, – вы решили, что в дом кто-то залез?

– Да, – ответила она, – совершенно верно.

– Но следов взлома нет, мадам; и, кроме того, вы знали, что муж уже едет домой. К тому же, мадам, вам пришлось перерезать проволоку, а это можно было сделать только заранее, до того как вы услышали шум у двери. Похоже, что вы все подготовили, устроили засаду и поджидали его.

– Чепуха. Я любила мужа. Его все любили.

– Ну, лично я не знаю никого, кто бы его любил. И уж меньше всех могли его любить вы.

Энни мрачно усмехнулась.

– Совершенно верно. Я его поджидала и разнесла этого борова так, что от него только клочья полетели. Ну и что?

Энни подумала о Ките Лондри, о том, что он, может быть, мертв и лежит сейчас в похоронном бюро Гиббса. «Простите, миссис Бакстер, это зал номер два, тут лежит некий мистер Лондри. А мистер Бакстер в зале номер один, мадам».

Но что, если Кит жив? Это бы что-нибудь меняло? Пожалуй, лучше не торопиться и выяснить все наверняка. И как быть с Томом и Венди? Клифф ведь все-таки их отец. Она заколебалась в нерешительности и подумала, а не положить ли ей двустволку на место, обратно в подвал; она бы и положила, но только он ведь все равно увидит перепиленную проволоку и поймет, в чем тут дело.

По гравийной дорожке к дому подъехала полицейская машина. Энни услышала, как открылась и захлопнулась дверца, потом послышались приближавшиеся к крыльцу шаги, и наконец в окно задней двери она увидела, как он вставляет ключ в замок.

Дверь открылась, и Клифф Бакстер вошел в темную кухню; на фоне горевшей снаружи над задним крыльцом лампы был виден только его силуэт. Он вытер лицо и руки носовым платком, потом понюхал кончики своих пальцев и повернулся в сторону раковины.

– Доброе утро, – проговорила Энни.

Он резко обернулся и стал всматриваться в темную нишу, туда, где сидела за столом Энни.

– А-а… вон ты где. Что-то я не чувствую запаха кофе.

– Естественно. Ты ведь нюхаешь пальцы.

Ответа не последовало.

– Включи свет, – сказала Энни.

Клифф вернулся назад к двери, нащупал выключатель – лампы дневного света замигали и осветили кухню.

– Ну что, леди, у вас какие-нибудь проблемы? – спросил он.

– Нет, сэр, это у вас проблемы.

– У меня нет никаких проблем.

– Где ты был?

– Кончай эту бодягу и ставь кофе. – Он сделал несколько шагов по направлению к холлу.

Энни подняла ружье с колен и положила его на стол, направив стволами в сторону Клиффа.

– Стой. Вернись.

Клифф уставился на двустволку, потом мягко проговорил:

– Сними палец со спускового крючка.

– Где ты был всю ночь?

– На работе. На работе, черт побери. Зарабатывал нам на жизнь. Не ты же ведь этим занимаешься.

– Мне не дозволяется устроиться на обычную работу. Мне позволено лишь работать на общественных началах в лавке при больнице наискосок через улицу от полицейского участка, там, где ты можешь за мной постоянно присматривать. Ты что, забыл?

– Дай-ка мне это ружье, и забудем обо всем, что сейчас было. – Он нерешительно сделал шаг в ее сторону и протянул руку.

Энни встала, подняла двустволку к плечу и взвела сразу оба курка.

Резкие металлические щелчки заставили Клиффа попятиться назад к двери.

– Эй! – Он выставил перед собой руки, как бы пытаясь защититься. – Послушай, лапочка… это же… это очень опасно. Тут очень чувствительный спуск… чуть дыхнешь, и он сработает… отведи-ка его в сторонку…

– Заткнись. Где ты был ночью?

Он глубоко вздохнул и заговорил, тщательно контролируя свою интонацию:

– Я же тебе говорю. Автомобильные аварии, несколько машин столкнулись, мост через Хупс пришлось закрыть, всю ночь названивали какие-то ударившиеся в панику вдовы…

– Врешь.

– Ну посмотри… видишь, я весь насквозь мокрый… посмотри, сколько у меня грязи на ботинках… Я всю ночь напролет кому-нибудь помогал. Ну хватит, дорогая, не надо, ты просто переутомилась.

Энни взглянула на его промокшие снизу брюки, на ботинки и подумала, что, быть может, он и в самом деле говорит на этот раз правду. Клифф продолжал говорить мягко, успокаивающе, примирительно, старательно употребляя все ласкательные слова, какие только приходили ему в тот момент в голову:

– Ну лапочка, дорогая, хорошая, эта штука ведь может выстрелить, малышка, а я же ничего такого не сделал, радость моя…

Энни видела, что он был действительно не на шутку перепуган, но, как ни странно, то, что они сейчас поменялись своими обычными ролями, не доставляло ей никакого удовольствия. Ей даже вовсе не хотелось, чтобы он молил ее о пощаде; ей хотелось просто пристрелить его. Но она не могла просто так взять и хладнокровно выстрелить в него. Ружье у нее в руках становилось все тяжелее.

– Доставай свой пистолет, Клифф, – проговорила она.

Он замолчал и уставился на нее.

– Давай, живо. Ты что, хочешь, чтобы все узнали, что ты умер, даже не достав из кобуры оружие?

Клифф с трудом перевел дыхание, язык его лихорадочно метался по пересохшим губам.

– Энни…

– Трус! Трус! Трус!

В это мгновение где-то рядом треснул сильнейший удар грома, и от этого грохота Клифф, испугавшись, отпрыгнул в сторону, одновременно потянувшись к кобуре.

Энни выстрелила из обоих стволов сразу, и силой отдачи ее отбросило назад, ударив спиной о стену.

Оглушающий гром замер, но в ушах у нее все еще звучало его эхо. Энни уронила ружье. Комната была заполнена кислым запахом сгоревшего пороха; из огромной дыры, зиявшей в потолке над тем местом, где распростерся на полу Клифф, во все стороны расползалась известковая пыль.

Клифф Бакстер медленно приподнялся, встал на одно колено и принялся стряхивать с головы и плеч кусочки штукатурки и деревянной дранки. Энни увидела, что он обмочил штаны.

Он убедился в том, что его пистолет в кобуре, потом бросил взгляд на потолок. Продолжая отряхиваться, он встал на ноги и направился к Энни. Она обратила внимание, что его всего трясло, и подумала, что же теперь будет; а впрочем, ей было все равно.

Он прошел мимо нее, снял трубку настенного телефона и набрал номер.

– Да, Блэйк, это я. – Он откашлялся, прочищая горло, и постарался говорить как ни в чем не бывало. – Да, чистил ружье и случайно нажал. Если будут звонки от кого-нибудь из соседей, объясни им… да, все в порядке. До встречи. – Он повесил трубку и повернулся к Энни. – Ну а теперь с тобой.

Ей не составляло никакого труда смотреть ему прямо в глаза, однако она обратила внимание, что ему было нелегко выдерживать прямой обмен взглядами. Она подумала и о том, какая у него интересная последовательность действий: прежде всего поставить под контроль ситуацию в целом, чтобы защитить самого себя, свою репутацию, должность. У нее не было никаких иллюзий на тот счет, будто бы он пытался защитить ее от преследований со стороны закона. Но в случае чего он именно так и заявит.

– Ты пыталась меня убить, – проговорил он таким тоном, словно вел расследование дела. – Я имею право арестовать тебя.

– Я стреляла поверх головы, и ты это отлично знаешь. Но, впрочем, давай, арестуй и препроводи меня в тюрьму.

– Ах ты сука! Ты… – Он угрожающе двинулся в ее сторону, лицо его побагровело, но Энни продолжала стоять, не двигаясь с места, понимая, что, по иронии судьбы, знак полицейского, висевший у него на груди, служил для нее защитой от избиения. Он это тоже понимал, и ей доставило некоторое удовольствие понаблюдать, как он исходит от бессильной ярости. Она знала, что когда-нибудь он не выдержит и сорвется. Пока же она надеялась, что, может быть, его хватит удар.

Он оттеснил Энни в угол, распахнул надетый на ней халат, опустил руки ей на плечи и сильно надавил на то место, куда ударило при отдаче ружье.

Все ее тело пронзила острая, ослепляющая боль, колени сами собой подогнулись. Она не заметила, как оказалась на полу, на коленях; прямо перед собой она ощущала исходивший от него запах мочи. Она прикрыла глаза и отвернулась, но он схватил ее за волосы и притянул лицом к себе.

– Видишь, чего ты добилась? Гордишься собой, сука, да? Гордишься, я знаю. Ну что ж, теперь посчитаемся. Будешь сидеть, уткнувшись сюда, пока сама не обоссышься. Хоть весь день, мне наплевать. Так что, если чего накопила в себе, давай, выливай. Я жду.

Энни закрыла лицо руками и замотала головой, из глаз у нее полились слезы.

– Я жду.

В заднюю дверь кто-то громко и настойчиво постучал, и Клифф резко обернулся. Через стекло виднелось лицо Кевина Уорда, всматривавшегося внутрь дома.

– Катись к чертям отсюда! – заорал на него Клифф.

Уорд поспешно развернулся и исчез, но Энни показалось, он успел разглядеть, что у его начальника мокрые штаны. И уж, безусловно, он не мог не увидеть валявшиеся на полу куски штукатурки и известковую пыль, покрывавшую лицо и волосы Клиффа, да и саму Энни, стоявшую перед Клиффом на коленях. Очень хорошо.

Клифф снова переключил все свое внимание на жену.

– Что, сука, теперь довольна? Довольна, вижу!

Она быстро поднялась и выпрямилась.

– Отстань от меня, а то я вызову полицию штата, и да поможет мне Бог.

– Только попробуй, и я тебя убью.

– А мне наплевать. – Она запахнула халат и застегнула его.

Клифф Бакстер стоял и молча смотрел на нее, засунув большие пальцы рук за пояс, на котором болталась кобура с пистолетом. По собственному весьма продолжительному опыту она знала, что пора заканчивать эту конфронтацию, и знала, как это надо сделать. Она постояла некоторое время неподвижно, ничего не говоря, только из глаз у нее лились, скатываясь по лицу, слезы, потом она уронила голову и стала всматриваться в пол, спрашивая себя, почему же она все-таки не всадила эти пули в него.

Клифф выждал минуту, затем, удовлетворенный тем, что нарушенный было порядок восстановлен на его условиях и в мире снова воцарилось спокойствие, взял Энни пальцем за подбородок и поднял ее голову.

– О'кей, красавица, на этот раз я разрешаю тебе легко отделаться. Наведешь тут полный порядок и приготовишь мне хороший завтрак. В твоем распоряжении примерно полчаса.

Он направился к двери, потом вернулся, взял двустволку и вышел.

Энни услышала, как он поднимается по лестнице, несколько минут спустя до нее донесся шум душа из ванной.

Она отыскала в буфете аспирин и приняла две таблетки, запив их полным стаканом воды, потом сполоснула над кухонной раковиной лицо и руки и спустилась в подвал.

Она замерла перед стеллажом, молча глядя на оружие, теперь уже не запертое. Простояв так целую минуту, Энни повернулась и пошла в кладовку. Там она взяла щетку и совок и вернулась на кухню.

Энни приготовила кофе, поставила на плиту сковородку с беконом, подмела осыпавшуюся штукатурку и выбросила ее в мусорное ведро, потом вымыла пол и рабочий стол на кухне.

Сверху спустился Клифф, одетый в чистую форму; Энни обратила внимание, что в кухню он вошел осторожно, пояс с кобурой висел у него на плече, и рука словно бы случайно лежала на рукоятке пистолета. Он уселся за стол, повесив пояс не на стенной крючок, как обычно, а на спинку стула. Прежде чем он успел среагировать, Энни сгребла пояс и повесила его на крючок.

– Нечего садиться за стол с оружием, – проговорила она.

Ирония этого момента не прошла для Бакстера незамеченной, и он, сперва заметно испугавшись, выдавил из себя глупую улыбку.

Энни налила ему сок и кофе, потом порезала в бекон немного картофеля и залила все яйцами, вставила в тостер кусочек хлеба. Она подала завтрак на стол и поставила перед Клиффом.

– Присядь, – сказал он.

Она села напротив него.

– Что, аппетит потеряла? – спросил он, жуя и улыбаясь одновременно.

– Я уже поела.

Клифф продолжал жевать и разговаривать.

– Я оставлю внизу все как есть. И оружие, и патроны, все. Подлей-ка кофе.

Она встала и подлила ему еще кофе.

– Потому что мне кажется, – продолжал он, – что ты меня не убьешь, характера не хватит.

– Если понадобится, я могу купить пистолет где угодно.

– Да, верно. Можешь купить, украсть, можешь у кого-нибудь попросить, не важно. Я тебя не боюсь, дорогуша.

Энни понимала, что подобным образом он пытается восстановить свое мужское достоинство после того, как обмочил штаны. Она была готова сейчас вытерпеть что угодно, только бы он побыстрее доел и ушел.

– Я ведь потянулся за своим пистолетом, верно? – продолжал он. – У меня не было ни малейшего шанса, черт побери, но я все-таки за ним потянулся.

– Да. – Он даже еще глупее, чем я считала, подумала она. Умный человек понимал бы, что его шансы уговорить жену не стрелять в него – по меньшей мере пятьдесят на пятьдесят, а вот если пытаться перед наставленным на тебя взведенным ружьем вытащить пистолет, тогда шансов меньше, чем один из миллиона. Но Клиффу Бакстеру сильно недоставало мозгов, зато по части самолюбия у него все было в порядке, и даже с избытком. Она надеялась, что когда-нибудь именно это и доведет его до могилы.

– Как думаешь, убил бы я тебя или нет? – спросил он.

– Мне безразлично.

– Что значит тебе безразлично? Тебе это не может быть безразлично. У тебя дети. Семья. – Клифф улыбнулся. – У тебя есть я. – Он дотянулся и похлопал ее по лежавшей на столе руке. – Эй, а я знал, что ты меня не убьешь. И знаешь почему? Потому что ты меня любишь.

Энни задержала дыхание и подавила готовый было вырваться вскрик.

Он постучал вилкой ей по носу и продолжал:

– Понимаешь, ты меня до сих пор ревнуешь. А это значит, что ты меня все еще любишь. Верно?

Энни была эмоционально вымотана, опустошена – плечи у нее затряслись. Всех сил, которые у нее еще оставались, хватило только сообразить ответить ему то, что он хотел услышать.

– Да, – проговорила она. Он улыбнулся.

– Но ты меня еще и ненавидишь. Так вот, я тебе сейчас кое-что скажу: между любовью и ненавистью – очень тонкая граница.

Энни кивнула, словно для нее эти слова были настоящим откровением. Клифф постоянно высказывал всякие идиотские штампы и афоризмы, и при этом с таким видом, как будто только что придумал их сам; ему никогда не приходило в голову, что до всего этого кто-то другой мог уже додуматься давным-давно.

– Вспомни об этом, когда попытаешься обделать меня в следующий раз.

Она улыбнулась, и до него дошло, что он выбрал не самое удачное выражение.

– Я сегодня иду в химчистку, – сообщила она. – Из твоих вещей что-нибудь надо отдать?

Клифф подался в ее сторону и произнес:

– Ты смотри у меня.

– Слушаюсь, сэр.

– И нечего мне тут сэрить.

– Извините.

Куском тоста он подтер с тарелки желток.

– Позвони Вилли и скажи ему, пусть починит потолок, – сказал он.

– Хорошо.

Клифф откинулся на спинку стула и посмотрел на жену.

– Знаешь, я вкалываю до одури, чтобы обеспечить тебе такую жизнь, какой не имеют большинство людей в этом городке. И чего еще тебе от меня надо? Чтоб я вышел в отставку, слонялся целыми днями по дому, считал бы каждый цент и помогал тебе с уборкой и готовкой, да?

– Нет.

– Я мотаюсь по работе как не знаю кто, вкалываю ради этого города, а ты полагаешь, будто я по всей округе членом груши околачиваю, так?

Подобные нравоучения были ей привычны, и она молча кивала в нужных местах, а если требовалось, то отрицательно мотала головой.

Клифф встал, нацепил пояс с кобурой и вышел из-за стола. Он обнял ее за плечи, и она поморщилась от боли. Поцеловав ее в голову, он проговорил:

– Забудем обо всем этом. Наведи здесь окончательный порядок и вызови Вилли. Я вернусь часам к шести. На ужин, пожалуй, сегодня я бы хотел бифштекс. Посмотри, есть ли пиво в холодильнике. Покорми собак. – И, немного подумав, добавил: – Выстирай мою форму.

Он направился к задней двери и, уже выходя, произнес:

– И никогда больше не звони мне на работу, если только никто не помирает. – С этими словами он ушел.

Энни, оставшись на кухне одна, сидела и неподвижно смотрела прямо перед собой, но ничего не видела. Может быть, думала она, если бы я позволила ему вытащить из кобуры пистолет, у меня бы хватило духу разнести ему башку вдребезги. А возможно, и нет. Скорее всего, он бы меня сам пристрелил, что тоже было бы неплохо. Может быть, его бы за это повесили.

Единственное, что она знала наверняка, так это то, что Клифф никогда ничего не забывает и не прощает. Она в самом прямом смысле слова перепугала его настолько, что он обделался, и ей придется чертовски дорого заплатить за это. Хотя какая разница, ее жизнь и так сплошной ад.

Энни поднялась и с удивлением обнаружила, что ноги у нее ослабели, а в желудке прочно угнездилось какое-то неприятное ощущение. Она подошла к окну. Поднималось солнце, последние грозовые облака уплывали по небу на восток. Во дворе уже запели птицы, а голодные собаки старались негромким, вежливым потявкиванием обратить на себя ее внимание.

Какой хорошей могла бы быть жизнь, подумала она. Нет, поправила она себя, жизнь и так хороша. Жизнь прекрасна. Клифф Бакстер не может приказать не вставать солнцу или заставить птиц не петь; не может и не сможет он держать под своим контролем ни ее разум, ни ее дух. Она ненавидела его сейчас за то, что он довел ее до подобного состояния, вынудил опуститься до того, чтобы она стала помышлять об убийстве или самоубийстве.

Она снова подумала о Ките Лондри. В ее сознании Клифф Бакстер всегда отождествлялся с черным рыцарем, а Кит Лондри – с белым. Но все это было хорошо только до тех пор, пока Кит оставался отвлеченным, бестелесным идеалом. Худшим из всех возможных кошмаров для нее было бы обнаружить, что настоящий Кит Лондри был вовсе не таким, каким она воображала его себе на основании нечастых и коротких писем и своих очень давних воспоминаний.

Причиной и катализатором того, что только что произошло, поняла вдруг она, стали возвратившееся недоставленное письмо и тот сон, который ей приснился. Она сорвалась. Но теперь она почувствовала себя лучше и дала себе слово, что, если Кит жив, она найдет в себе мужество и отыщет возможность увидеться с ним, поговорить, разобраться, что в нем настоящее, а что в его образе – порождение ее собственной фантазии.

Глава пятая

Чуткий даже во сне мозг Кита зафиксировал появление какого-то похожего на механическое жужжания, и Кит открыл глаза. Ветерок покачивал белые кружевные занавески на окне, серые предрассветные сумерки понемногу отступали перед восходящим солнцем.

Кит чувствовал запах омытой дождем земли, сельского воздуха, люцерны, что росла где-то неподалеку на поле. Он немного полежал, обводя глазами комнату и окончательно пробуждаясь. Ему так часто снилось, как он просыпается дома, в своей прежней комнате, что нынешнее пробуждение походило скорее на сон, нежели на реальность.

Он сел, потянулся и зевнул. «День четвертый, жизнь вторая, утро. Поехали!» Он вскочил с постели и направился к ванной комнате, что находилась по другую сторону от холла.


Приняв душ и одевшись в широкие свободные брюки цвета хаки и безрукавку, он обследовал содержимое холодильника. Цельное молоко, белый хлеб, масло, бекон, яйца. Ничего этого он не ел уже много лет, но тут проговорил:

– А почему бы и нет?

Он приготовил себе обильный завтрак, великолепное средство для закупорки артерий. Вкус был потрясающий. Настоящий домашний вкус.

Через заднюю дверь он вышел из дома и остановился на гравийной дорожке. Воздух был сырой и прохладный, над полями, у самой земли еще стлался туман. Кит обошел двор фермы. Он сразу увидел, что амбару нужен хороший ремонт; осматривая то, что когда-то было довольно солидной фермой, он тут и там обнаруживал оставшийся от прежнего образа жизни хлам: покрытый ржавчиной топор, воткнутый в колоду для колки дров; обвалившиеся закрома, в которых раньше держали кукурузу; силосную яму с оползшими, обвалившимися краями; совсем развалившийся инкубатор и курятник; сломанные заборы возле скотного двора и свинарника; навес, под которым вместо сельскохозяйственных машин валялись сейчас старые инструменты, – все это сохранилось, никем не подобранное, не отправленное в мусор или на переработку, никому не нужное, дополняя собой картину сельского запустения и упадка.

Кит отметил для себя, что огород зарос сорняками, а виноградник беспорядочно разросся; да и дом, как он теперь видел, нуждался в покраске.

Ностальгия, которую он испытывал по пути сюда, пришла теперь в очевидное противоречие с открывшейся его взору реальностью. Семейные фермы времен его детства и юношества выглядели сейчас не так живописно, как раньше, а семей, которые продолжали жить и работать на таких фермах, – он это знал по прошлым своим приездам – становилось все меньше и меньше.

Молодежь уезжала в город искать работу, как сделали в свое время его брат и сестра, а пожилые люди все чаще переселялись на юг, чтобы уехать подальше от суровых зим, как поступили его родители. Значительная часть той земли, что лежала окрест их фермы, была продана или сдана в аренду крупным агропромышленным компаниям, а оставшиеся семейные фермы влачили такое же крайне стесненное во всех отношениях существование, как и в те времена, когда он был еще мальчишкой. В их экономическом положении никакой разницы сейчас по сравнению с прошлым не было; и решающим фактором служила воля самого фермера: хочет ли он, вопреки всему и вся, продолжать заниматься своим делом. По дороге сюда Кит прикидывал, не попробовать ли заняться фермерством и ему самому; но теперь, когда он оказался здесь, у него стали появляться на этот счет сомнения.

Обходя двор, он оказался перед фасадом дома и остановился, сосредоточенно глядя на парадное крыльцо и вспоминая, какие тут бывали летние вечера, как стояли на веранде кресла-качалки и шезлонги, как собирались тут их семья, друзья, пили лимонад, слушали по радио музыку. Он вдруг испытал сильнейшее побуждение позвонить родителям, брату, сестре, сказать им, что он здесь, дома, вернулся, и предложить всем им встретиться на ферме. Но потом решил не торопиться и подождать, пока он войдет в новую для себя колею, разберется получше в собственных настроениях, в том, чего он сам хочет, и как-то определится.

Кит уселся в машину и выехал на пыльную проселочную дорогу.

Четыреста акров принадлежавших ферме Лондри земли были сданы в аренду семье Мюллеров, живших чуть дальше по этой же дороге. Каждую весну его родители получали от них чек. Если верить отцу, то большая часть этой земли использовалась под кукурузу; однако Мюллеры отвели около сотни акров под сою и поставляли бобы на перерабатывающий завод, построенный неподалеку отсюда какой-то японской фирмой. На этом заводе, насколько знал Кит, работало довольно много народу, и фирма закупала массу бобов. Однако ксенофобия в округе Спенсер была развита хорошо и находилась на приличном уровне, и Кит не сомневался, что японцев тут не любят точно так же, как и мексиканцев, которые приезжали сюда каждое лето на сезонные работы. Есть что-то странное и удивительное, подумал Кит, а возможно, даже и зловещее в том, что этот сельский округ, лежащий в самом центре страны, в глубинке, открыли для себя японцы, мексиканцы, а в самое последнее время еще и выходцы из Индии и Пакистана: немало их работало врачами в больнице округа.

Местным жителям все это не очень нравилось, но, подумал Кит, им некого винить, кроме самих себя. Население округа сокращалось, самые лучшие, умные и сообразительные уже давно уехали, а многие из тех молодых ребят, что остались, во время его наездов сюда показались ему какими-то лишившимися целей и мотивации, не желавшими работать на ферме и непригодными к тому, чтобы выполнять работу, требующую квалификации.

Кит ехал по сельской местности. Дороги тут были хорошие, хотя и не отличные, и почти все они шли либо с севера на юг, либо с востока на запад, образуя почти идеальные квадраты; первопоселенцам, осваивавшим когда-то эти земли, почти не мешали естественные природные преграды и помехи, и теперь северо-западные районы штата с воздуха похожи были на лист бумаги в клетку; только илистая Мауми-ривер, словно нарисованная коричневой тушью, петляла и извивалась, пересекая эти районы по диагонали, с юга-запада, и впадала, в конце концов, в похожее сверху на большое голубое пятно озеро Эри.

Кит колесил так до самого полудня, изъездив эту местность вдоль и поперек; ему попадались заброшенные фермы, где когда-то жили те, кого он знал; покрытые ржавчиной железнодорожные пути, несколько почти опустевших деревушек, заброшенная база, на которой раньше торговали сельскохозяйственными машинами и оборудованием; стоявшие с заколоченными окнами и дверьми деревенские школы и фермерские постройки – повсюду его преследовала атмосфера заброшенности, запустения и упадка.

Иногда вдоль дороги встречались памятные знаки, исторические достопримечательности, и Кит вспомнил, что еще задолго до того, как тут поселились его далекие предки, и даже задолго до американской революции[6] земли, образовывавшие теперь округ Спенсер, были ареной сражений во время войн, которые вели англичане с французами и индейцами; он всегда поражался тому, как это маленькая горстка англичан и французов сумела добраться в эти края через мрачные девственные леса и болота, через пространства, заселенные многочисленными индейскими племенами, – и все это только ради того, чтобы тут, вдали от собственной родины, постараться перебить друг друга. Еще будучи школьником, Кит считал эти войны верхом идиотизма – впрочем, в ту пору он еще не успел побывать во Вьетнаме.

В конце концов эти территории отошли к англичанам, революция почти никак не отразилась на местных жителях и их образе жизни, и увеличивавшееся население этих мест в 1838 году самоорганизовалось, оформившись в округ Спенсер. В 1846 году довольно много народу из здешних краев ушло в ополчение, собиравшееся для войны с Мексикой, и большинство из этих людей погибло в Мексике от болезней, а потом гражданская война[7] отняла жизнь у каждого десятого молодого человека округа. Но позже округ возродился, его население выросло, он стал процветать и достиг зенита благополучия незадолго до Первой мировой войны. Однако после той, а особенно после Второй мировой войны, вслед за которыми во всех сферах жизни начались быстрые, большие и глубокие перемены, в округе прочно угнездились запустение и упадок, еще неуловимые в те времена, когда Кит был мальчишкой, но теперь совершенно для него очевидные. Он в очередной раз задался вопросом, действительно ли ему хочется жить тут постоянно или же он вернулся сюда только для того, чтобы завершить какие-то старые, неоконченные дела.


На перекрестке при въезде в город Кит заехал на заправочную станцию самообслуживания. Здесь торговали относительно дешевым бензином, марка которого была Киту неизвестна; при станции располагался и магазин товаров первой необходимости. Любопытная коммерческая идея, подумал Кит, сочетать торговлю продуктами, дрянными, но под громкими этикетками и потому дорогими, и бензином, дешевым, но подозрительного происхождения и качества. Пожалуй, и мне, и «саабу» надо привыкать к новой еде. Кит выбрался из машины и принялся за заправку.

К нему лениво подошел работник станции, мужчина лет на десять его моложе.

Пока Кит заливал в бак бензин, этот человек рассматривал машину, потом обошел вокруг нее и заглянул внутрь.

– Это что такое? – спросил он Кита.

– Машина.

Мужчина хлопнул себя по ляжкам и расхохотался.

– Черт возьми, это я и сам понимаю. А что за машина?

– «Сааб-900». Шведская.

– Это что значит?

– Сделано в Швеции.

– Не шутите?

Кит завернул крышку бака и воткнул наконечник шланга на место.

Мужчина посмотрел на номер.

– «Округ Колумбия – национальная столица».[8] Это вы оттуда, да?

– Угу.

– На правительство работаете? Налоги собираете, да? Мы тут последнего сборщика как раз недавно пристрелили. – Он расхохотался.

Кит улыбнулся.

– Нет, я лицо частное.

– Да? Просто едете мимо?

– Может быть, на время задержусь. – Кит протянул мужчине двадцатидолларовую бумажку.

Работник неторопливо отсчитал ему сдачу, потом спросил:

– А где остановились?

– У меня тут родные.

– Вы из здешних краев?

– Из старожилов. Лондри.

– Черт, ну конечно! А вы который из них?

– Кит Лондри. Сын Джорджа и Элмы. У них была ферма около Овертона.

– Ну конечно. Они сейчас на пенсии, да?

– Во Флориде.

Мужчина протянул руку.

– Боб Арлес. У моих предков была в городе старая заправочная станция «Тексако».

– Помню. Что, до сих пор заправляют по двадцать два цента за галлон?

Боб Арлес рассмеялся.

– Нет, они закрылись. Сейчас в городке ни одной станции не осталось. Налоги на собственность слишком большие, арендная плата чересчур высока, и вообще крупные нефтяные компании дыхнуть не дают. Я беру бензин у любого, кто отдает по дешевке.

– И что мне сегодня досталось?

– Ну, вам повезло. Там наполовину «Мобил», остальное «Шелл» и «Тексако».

– Кукурузной выжимки нет?

Арлес снова рассмеялся.

– Ну, и этого малость. Жить-то надо.

– Пиво у вас есть?

– Обязательно.

Арлес прошел вслед за Китом в магазин и познакомил его с сурового вида женщиной, сидевшей за прилавком.

– Это моя жена, Мэри. А это Кит Лондри, у его родителей была ферма возле Овертона.

Женщина кивнула.

Кит подошел к холодильному прилавку и обнаружил там две марки импортного пива, «Хейнекен» и «Корону»; однако, не желая показаться мистеру Арлесу совсем уж иностранцем, взял упаковку из шести банок «Корса» и такую же упаковку «Роллинг рок». Он расплатился с Мэри за пиво – Боб Арлес тем временем продолжал что-то говорить, а потом проводил его до машины.

– Работу будете искать? – спросил Арлес.

– Может быть.

– С этим здесь туго. Ферма еще цела?

– Да, но земля в аренде.

– Это хорошо. Забирайте деньги и чешите отсюда. Чтобы заниматься фермерством, надо иметь много денег.

– Что, так плохо?

– У вас сколько? Четыреста акров? Это только-только, чтобы перебиться. Хорошо живет тот, у кого есть четыре тысячи акров, кто выращивает не одну культуру, а несколько, да еще скотину держит. Я видел одного такого, так он даже на «линкольне» ездит. Но у него все схвачено с япсами[9] и с теми, кто торгует зерном в Мауми. А где вы остановились?

– На ферме.

– Да? А супруга тоже из здешних?

– Я тут один, – ответил Кит.

Арлес, сообразив, что его дружелюбная болтовня может вот-вот перейти в назойливое любопытство, проговорил:

– Ну что ж, желаю удачи.

– Спасибо. – Кит забросил пиво на переднее сиденье и уселся в машину.

– Эй, добро пожаловать домой, – напутствовал его Арлес.

– Спасибо. – Кит снова выехал на узкую двустороннюю дорогу. Отсюда уже была видна южная часть Спенсервиля, непрерывная череда складов и предприятий легкой и пищевой промышленности, основанных когда-то на старом водном пути по Уобашу[10] в Эри; прямо от них начинались поля кукурузы; здесь проходила граница, по одну сторону которой заканчивались городские удобства и городские налоги, а по другую начиналась сельская жизнь.

Кит проехал по окружной дороге, его пока не тянуло въезжать в город, он даже сам не понимал почему. Быть может, его не привлекала идея появиться на Главной улице в странной на вид машине, а возможно, не хотелось встречаться с людьми, которые знали его и которых знал он сам: к этому он был еще не готов.

Он направился в сторону церкви Святого Джеймса.

По пути Кит старался не замечать передвижные дома, алюминиевые навесы и сараи, брошенные старые машины. Пейзаж вокруг все еще оставался изумительным: широкие, простирающиеся до самого горизонта просторы засеянных или оставленных под паром полей, и только там, вдали эту перспективу ломали полосы еще уцелевшего древнего леса. Под плакучими ивами, под простыми деревянными мостиками стремительно неслись, извиваясь и сверкая на солнце, поразительно чистые ручьи и маленькие речки.

Когда-то вся эта местность была дном доисторического моря, потом море отступило, и к тому времени, когда здесь появились предки Кита, большая часть того, что позднее стало северо-западной оконечностью штата Огайо, представляло собой сплошные леса и болота. За относительно короткое время с помощью одного только ручного инструмента и волов были вырублены леса, осушены болота, построены жилые дома, подготовлена к возделыванию, а потом засеяна и засажена земля. Результаты оказались поразительными: земля ответила невероятным плодородием и обилием, словно она специально ждала десять миллионов лет, чтобы в изобилии родить рожь и ячмень, пшеницу и овес, морковь и капусту и вообще почти все, что сажали и сеяли в нее пионеры-первопоселенцы.

Сразу после гражданской войны самые хорошие деньги в сельском хозяйстве можно было сделать на пшенице, потом ей на смену пришла более простая и урожайная кукуруза, а теперь Киту все чаще и чаще попадались поля сои, этих богатых белками чудо-бобов, которые должны будут прокормить стремительно растущее население планеты.

Нравится это кому-то или нет, но округ Спенсер был теперь связан со всем миром, и само его будущее стояло под вопросом. Воображению Кита рисовались две мыслимые картины этого будущего: одна – возрождение сельской жизни, которое может быть осуществлено выходцами из городов и пригородов, стремящимися к более размеренной и безопасной жизни; а другая – превращение всего округа в нечто вроде одной колоссальной плантации, принадлежащей каким-нибудь никогда не показывающимся сюда инвесторам, которые станут выращивать на ней исключительно то, что в данный момент приносит наибольший доход. Кит уже видел несколько ферм, где повырубали все деревья и живые изгороди, чтобы дать возможность действовать гигантским комбайнам. Размышляя над всем этим, Кит вдруг подумал, что, может быть, и страна в целом идет куда-то не туда; а ведь если ты сел не на тот поезд, то ни одна из лежащих на его пути остановок не может оказаться той, что тебе нужна.


Кит съехал на гравийную обочину дороги, остановился и вышел из машины.

Кладбище располагалось на холме, занимая примерно акр земли в окружении старых вязов и полей кукурузы. Примерно в пятидесяти ярдах от того места, где находился сейчас Кит, стояла белая дощатая церковь Святого Джеймса, которую Кит посещал еще мальчишкой, а правее нее – дом приходского священника, где в то время – а может быть, еще и сейчас – жили пастор и миссис Уилкес.

Кит зашел на кладбище и побрел среди небольших надгробий, многие из которых были потрепаны непогодой и заросли лишайником.

Он отыскал могилы своих бабушек и дедушек по материнской и отцовской линиям, могилы их родителей, их сыновей и дочерей, других родственников. Сделать это было несложно, если знать тот своеобразный хронологический порядок, в котором производились захоронения: старые могилы располагались ближе к вершине холма, а от них концентрическими кругами вниз, до самого края кукурузного поля спускались относительно более поздние. Самая старая из могил семьи Лондри была датирована 1849 годом, а старейшая из могил Хоффманов, немецкой линии его предков, восходила к 1841 году. Не было таких лет, на которые приходилось бы сразу по многу могил: в прежние времена не принято было доставлять с войн тела погибших. Но периоды войн в Корее и во Вьетнаме были представлены достаточно внушительно. Кит разыскал могилу дяди и немного постоял возле нее, потом перешел к могилам тех, кого убили во Вьетнаме. Их было десять – очень много для маленького кладбища, расположенного в небольшом округе. Кит знал их всех, некоторых постольку-поскольку, других хорошо, но при виде каждого из написанных на могильных плитах имен в памяти его вставало определенное лицо. Наверное, стоя здесь, среди могил своих бывших одноклассников, Кит должен был бы испытывать чувство некоторой вины перед ними, обычно свойственное тем, кто выжил; но у него не возникало такого чувства перед «Стеной памяти»[11] в Вашингтоне, не возникло оно и здесь. То ощущение, которое он испытывал, вернее было бы назвать не находящим выхода гневом при мысли о том, что все эти жизни загублены понапрасну. Кит не раз уже задумывался – и в последнее время такие размышления посещали его все чаще, – что, несмотря на все его успехи и достижения, и его собственная жизнь сложилась бы намного лучше, если бы не было этой войны.

Он уселся под ивой, между самыми последними могилами у подножия холма и началом кукурузного поля, и принялся жевать травинку. Солнце стояло уже высоко над головой, но земля была еще сырой и прохладной после ночной грозы. В небе над ним кружились учившиеся летать ястребки, из-под крыши церковной колокольни то выпархивали, то возвращались туда деревенские ласточки. Кит ощутил умиротворение, какого не испытывал уже многие годы; его вдруг до глубины души проняли спокойствие и уединенность родных мест.

Он лег на спину и принялся смотреть сквозь крону вяза в бледное небо. «Да. Если бы я не ушел на эту войну, возможно, мы с Энни и поженились бы… кто знает?» А настоящее возвращение домой вполне может начинаться и отсюда, подумал он, в этом смысле кладбище ничем не хуже любого другого места.


Кит доехал до северной оконечности городка и нашел то место, где от шоссейной дороги ответвлялась в сторону Вильямс-стрит. Он принял вбок и остановился, постоял некоторое время в нерешительности, потом свернул на эту окраинную улочку.

Она была застроена внушительного вида домами в викторианском стиле; некоторые из них казались недавно отремонтированными, другие выглядели старыми и обшарпанными. В детстве эта часть городка казалась ему чем-то необыкновенным и замечательным, здесь были такие большие дома, правда, на очень небольших участках – теперь-то он понимал, что эти участки были вовсе не маленькими, – тут росли высоченные деревья, кроны которых летом образовывали нечто вроде темного зеленого тоннеля; ему представлялось странным, что люди могут жить так близко друг к другу, что из окон одного дома было видно, что делается в соседнем, и на него производила огромное впечатление такая роскошь, как стоявшая перед каждым домом пара автомобилей. Но то, что тогда нравилось ему или озадачивало его, теперь, разумеется, уже не способно было ни впечатлять, ни нравиться, ни озадачивать. Ретроспективно детские наивность и удивление казались сейчас почти постыдными; но что же могло бы вырасти из человека, который бы не смотрел в детстве на мир широко раскрытыми глазами?

Улочка выглядела тихой, такой, какой она и должна была быть летним днем в послеполуденное время. Несколько ребят катались на велосипедах, какая-то женщина толкала пред собой детскую коляску, немного дальше по улице прямо посреди дороги остановился автофургон, и водитель болтал с подошедшей к дверце машины женщиной. У всех домов на этой улице устроенное по фасаду парадное крыльцо было раздуто до размера веранды – чисто американское явление, как выяснил за время своих странствий Кит, хотя в самой Америке новые дома уже так не строили. На некоторых верандах играли малыши, на других покачивались в креслах-качалках старики. Киту было приятно, что Энни живет именно на этой улице.

По мере того как он приближался к ее дому, с ним стало твориться что-то странное: сердце его сильно забилось, во рту пересохло. Ее дом стоял по правой стороне, он чуть было не проехал его, но, в последний момент спохватившись, принял к тротуару и остановился. Он заметил, что на ведущей к дому подъездной дорожке стояла довольно потрепанная машина-«универсал» и какой-то пожилой человек направлялся к тыльной части дома, неся с собой лестницу-стремянку. А вот и сама Энни – он успел лишь ухватить ее взглядом в самый последний момент перед тем, как она вместе с пожилым человеком свернула за угол дома. Он видел ее всего секунду-две, с расстояния в пятьдесят ярдов, но нисколько не сомневался, что это была именно она; его самого поразило, как он сумел так мгновенно узнать ее черты, ее осанку, походку.

Он отогнал машину немного назад и открыл дверцу, но тут остановился. Что, вот так вот просто взять и предстать перед дверью ее дома? А с другой стороны, почему нет? Что плохого в том, чтобы прийти к ней совершенно открыто? Мысленно рисуя себе их будущую встречу, он совершенно не собирался предварительно звонить ей или подбрасывать какое-нибудь письмо или записку. Ему представлялось особенно важным, чтобы он появился неожиданно, просто позвонил бы в дверь и сказал: «Здравствуй, Энни»; а там уж что будет, то и будет, спонтанно и без всяких репетиций.

Но что, если у нее в доме сейчас кто-то есть? Дети или муж? Почему, бесконечное число раз за все минувшие годы проигрывая в уме эту сцену, он никогда так и не подумал о подобной возможности? По-видимому, воображаемая картина стала в его сознании настолько реальной, что он неосознанно сам отбрасывал все, что могло бы ее нарушить или испортить.

Он захлопнул дверцу и уехал. По дороге назад, на ферму, мысли у него в голове неслись еще быстрее, чем машина. Что с тобой, Лондри?! Соберись, парень.

Он глубоко вздохнул и снизил скорость до положенного предела. Ни к чему с самого начала портить отношения с местными фараонами. При мысли об этом он тут же вспомнил об Эннином муже. Несомненно, подумал Кит, если бы она не была замужем, у него хватило бы духу зайти и поздороваться. Но нельзя подобным образом компрометировать замужнюю женщину. Во всяком случае, в здешних краях такое не принято. И пойти вместе куда-нибудь пообедать или заглянуть после работы вдвоем в бар и выпить что-нибудь в Спенсервиле тоже было не принято.

Так что, может быть, лучше забросить записку ее сестре. Или позвонить ей. Надо полагать, парень, который не терялся в бою или в перестрелке в Восточном Берлине, способен собраться с духом и позвонить женщине, которую он когда-то любил. «Безусловно». Но только через несколько недель, когда сам определишься, не раньше. Заруби это себе на носу.

Он вернулся назад на ферму и провел остаток дня на веранде, в компании двух своих упаковок пива, внимательно разглядывая все проезжавшие мимо машины.


Боб Арлес заправлял машину начальника полиции. Если здесь заправка самообслуживания, это еще не значит, что Клифф Бакстер должен сам заливать в бак бензин. Попутно они болтали.

– Да, шеф, – проговорил Арлес, – сегодня утром тут объявился один любопытный парень.

– У тебя вяленая говядина есть?

– Конечно. Сходите возьмите.

Клифф Бакстер зашел в магазинчик и дотронулся до полей шляпы, приветствуя сидевшую за прилавком миссис Арлес. Та молча смотрела, как он набирал вяленое мясо, печенье с арахисовым маслом, соленые орешки и несколько шоколадок «Херши». Всего долларов на двенадцать, прикинула она.

Он взял из холодильного прилавка банку апельсинового сока, нетерпеливо подошел к кассе и вывалил все на прилавок.

– На сколько тут, Мэри?

– Думаю, пары долларов будет достаточно. – Она всякий раз отвечала ему именно такими словами.

Пока она складывала все в пакет, Бакстер достал и бросил на прилавок несколько долларовых бумажек.

Вошел Боб Арлес, неся счет, выписанный на бланке муниципалитета, – Клифф подписал, не глядя на сумму.

– Большое спасибо, шеф, – проговорил Боб. Мэри не была уверена, есть ли за что благодарить.

Мужикам обязательно требуется превращать каждую обычную сделку в нечто вроде проявления особой дружбы, подумала она, да еще при этом и пропустить немного. Конечно, Боб сдирает с муниципалитета за бензин лишнее, но зато Клифф Бакстер наедает тут, в магазине, свою жирную морду почти задаром.

Клифф Бакстер взял свой пакет, Боб Арлес вышел его проводить.

– Да, так вот я говорю, появляется тут один парень, на иностранной машине, с вашингтонскими номерами и все такое, и…

– Что, подозрительный?

– Нет, он оказался из местных. Когда-то жил здесь, а теперь вот вернулся, ищет работу, живет пока на ферме родителей. Сейчас сюда мало кто возвращается.

– Это точно. И пусть катятся подальше. – Клифф уселся в полицейскую машину.

– На «саабе» ездит. Сколько такая штука может стоить?

– Н-ну… тысяч двадцать-тридцать, если новая.

– Значит, у этого парня неплохая машинка.

– Ничего хорошего в иностранных машинах нет, Боб. – Клифф начал уже поднимать боковое стекло, потом остановился и спросил: – А имя его ты узнал?

– Лондри, Кит Лондри.

– Что?! – Клифф Бакстер поднял взгляд на Арлеса.

– У его родителей была ферма возле Овертона, – продолжал Арлес. – Вы их знаете?

Клифф посидел немного молча, потом ответил:

– Да… Так, значит, это был Кит Лондри?

– Угу.

– Вернулся?

– Он так сказал.

– С семьей?

– Нет.

– Как он выглядит?

– Не знаю, – пожал плечами Боб. – Обычный парень.

– Да, полицейский бы из тебя вышел хоть куда. Какой он: толстый? Худой? Лысый? Член из головы растет?

– Худой. Высокий такой парень, и нет, не лысый, хорошие волосы. По-моему, неплохо выглядит. А что?

– Да так, думаю, не найти ли мне его. Поздороваться, поприветствовать с возвращением.

– У него такая необычная машина, вы ее сразу узнаете. И живет он на ферме своих родителей. Загляните к нему, если хотите.

– Пожалуй, я так и сделаю. – Клифф выехал на шоссе и повернул на юг, в сторону Овертона.

Глава шестая

Клифф Бакстер сидел и с грустью размышлял над событиями того утра. «Не понимаю, и что только на нее нашло». Разумеется, он прекрасно сознавал, что именно на нее нашло: она его уже давно ненавидела. Он к этому даже как-то привык, однако до сих пор пребывал также и в убеждении, что она его еще и любит. Он ведь ее любит, а потому и она тоже должна его любить. Что его по-настоящему встревожило, однако, так это то, что на этот раз она словно с цепи сорвалась, что у нее хватило духу пойти и взять одно из его ружей. За словом в карман она и раньше никогда не лезла, однако до сих пор ни разу даже не запустила в него тарелкой. А тут вдруг устроила стрельбу прямо у него над головой. «Не иначе, месячные в голову ударили. Точно. Она всегда в это время бесится».

Он был уверен, что победа осталась за ним; но так можно было считать, только если забыть о том, как его подвел мочевой пузырь. В отношении последнего Клиффу не удалось поквитаться, и поэтому он старался выбросить из головы этот эпизод.

Но это оказалось не так-то просто. «Вот сука!»

Он мог бы размышлять на эту тему и дальше, но теперь у него возникла новая серьезная проблема, которую тоже необходимо было обдумать, – мистер Кит Лондри, бывший ухажер мисс Энни.

Клифф проехал мимо фермы Лондри и отметил для себя черный «сааб», стоявший на дорожке возле дома. Заметил он и сидевшего на веранде мужчину и не сомневался в том, что этот мужчина тоже обратил внимание на проехавшую мимо полицейскую машину.

Клифф снял трубку телефона и позвонил в участок дежурному сержанту:

– Блэйк, это я. Свяжись с Вашингтоном, с отделом регистрации автомобилей, и запроси все, что у них есть о Ките Лондри. – Он продиктовал имя по буквам, потом добавил: – Ездит на черном «саабе-900». Год выпуска не знаю, номера не могу разглядеть. Как только что-нибудь получишь, немедленно сообщи мне. – После этого Клифф набрал справочное бюро. – Мне нужен номер телефона Лондри, Кита Лондри, проживает Каунти-роуд, 28, ему должны были установить телефон совсем недавно.

– Под таким именем никто не значится, сэр, – ответила ему оператор службы информации.

Клифф повесил трубку, потом снова снял и набрал номер почтового отделения.

– Это Бакстер, соедините меня с начальником почты.

Через несколько секунд в трубке послышался голос Тима Ходжа, начальника местного почтового отделения:

– Могу чем-нибудь быть вам полезен, шеф?

– Да, Тим. Проверь-ка, нет ли у тебя нового абонента по имени Лондри, должен числиться среди сельских адресов, прибыл из Вашингтона. Да, из того, что в округе Колумбия.[12]

– Сейчас посмотрю, не вешайте трубку. – Спустя несколько минут Ходж снова подошел к телефону и проговорил: – Да, один из наших сортировщиков видел пару счетов или чего-то в этом роде, отправленных из Вашингтона. Для Кита Лондри.

– А имя жены на этом отправлении не стояло?

– Нет, только его имя.

– Это временная переадресовка?

– Нет, похоже, смена постоянного адреса. Что, с ним какие-нибудь проблемы?

– Никаких. Просто стояла пустая ферма, а тут недавно обратили внимание, что на ней кто-то появился.

– Да, я помню стариков, которые там жили, Джорджа и Элму. Переехали во Флориду. А этот парень кто?

– Сын, наверное. – Клифф немного подумал, потом спросил: – Он арендовал почтовый ящик?

– Нет: если бы арендовал, оплата прошла бы через меня.

– О'кей… слушай, я бы хотел посмотреть, что ему станет приходить.

Наступила длинная пауза, на протяжении которой почтмейстер сообразил, что просьба начальника полиции носит не совсем обычный характер.

– Извините, шеф, – произнес Тим Ходж. – Мы уже с вами о таких вещах говорили. Мне необходимо распоряжение суда или другой официальный документ.

– Черт возьми, Тим, я ведь говорю только о том, чтобы взглянуть на конверты, а не вскрывать корреспонденцию.

– Да… но… если это плохой человек, обратитесь в суд…

– Тим, я прошу всего-навсего о мелкой услуге, и, если тебе когда-нибудь что-то потребуется, ты тоже знаешь, к кому обратиться. Если уж на то пошло, то за тобой должок: помнишь, как твой зять попался за рулем мертвецки пьяный?

– Д-да… о'кей… то есть вы хотите просто взглянуть на конверты во время сортировки?..

– Это у меня может не всегда получиться. Переснимай на ксероксе лицевую и обратную стороны всего, что станет ему приходить, а я буду время от времени заглядывать.

– Н-ну…

– И не распространяйся об этом – я тоже не буду. Передавай от меня привет дочке и ее мужу. – Клифф повесил трубку, продолжая катить дальше по прямой сельской дороге; он не смотрел по сторонам, а размышлял над только что услышанным. «Человек только вернулся, телефона у него еще нет, а насчет доставки почты он уже распорядился. Почему он вернулся?»

Он включил автомат контроля скорости и принялся жевать кусочек вяленого мяса. Клифф Бакстер помнил Кита Лондри еще по средней школе, и то, что он знал об этом парне, ему не нравилось. Конечно, знал он о Лондри не так уж много и не был знаком с ним лично, но, с другой стороны, Кита Лондри знали все. Это был один из тех парней, которым заранее предначертан почти верный успех в жизни: первоклассный спортсмен, книжный червь и при этом пользовавшийся такой популярностью у девушек, что ребята вроде Клиффа Бакстера ненавидели его от всей души.

Клифф с удовлетворением припомнил, что несколько раз в школе намеренно задевал или толкал Лондри, и тот ни разу ничем ему не ответил, только всякий раз произносил: «Извините», словно это он был виноват. Поначалу Клифф считал его маменькиным сынком, но потом некоторые из друзей Клиффа посоветовали ему быть с Лондри поосторожнее. Не признавая этого открыто, в глубине души Клифф твердо знал, что они правы.

В школе Клифф на год отставал от Лондри и вообще не обращал бы на него никакого внимания, если бы только тот не ухаживал за Энни Прентис.

Клифф принялся размышлять о таких людях, как Лондри, – тех, что всегда совершают одни только правильные поступки, что ухаживают за правильными девушками и которым, кажется, все так легко и просто дается. Хуже всего то, подумал Клифф, что этот Лондри – сын простого фермера, парень, который по выходным сам выгребал навоз со скотного двора; его родители приходили в автомагазин «Бакстер моторз», сдавали в зачет покупки какое-нибудь старое дерьмо, на котором ездили, и приобретали такое же дерьмо, только новое, оплачивая разницу в стоимости. У этого парня даже не было собственного ночного горшка, да и своего окна, в которое он мог бы выплеснуть содержимое этого горшка, тоже не было; таким людям предначертано всю жизнь пахать землю и выгребать навоз, а вместо этого он набрал целую кучу стипендий – от церкви, от «Ротари-клуба», от организации ветеранов иностранных войн и даже от штата, а ведь это были деньги, которые власти штата выколачивали из таких налогоплательщиков, как Бакстеры, – и отправился в колледж. А в результате этот сукин сын воротит нос от тех, кто остался здесь. «Паскуда!»

Клифф был бы только рад тому, что этот паршивец уехал; но он отправился в колледж вместе с Энни Прентис, и там они, насколько был наслышан Клифф, трахались без передышки четыре года подряд, пока она его не бросила.

Клифф внезапно изо всех сил треснул по приборному щитку. «Засранец!»

Сама мысль о том, что этот ублюдок, который когда-то трахал его жену, теперь опять в городе, была для Клиффа невыносима. «Выблядок поганый!»

Некоторое время Клифф продолжал ехать без цели, просто так, стараясь вычислить, каким должен быть следующий его ход. Этот парень, безусловно, обязан отсюда убраться – так или иначе, думал Клифф. Это город Клиффа Бакстера, и тут никто, совершенно никто шутить с ним не осмеливался; и уж тем более не тот, кто спал с его женой. «И не мечтайте об этом, мистер».

Клиффа приводила в ярость одна только мысль о том, что даже если бы Лондри стал держать язык за зубами, то все равно он бы постоянно находился где-то неподалеку от Энни, достаточно близко, чтобы они могли случайно столкнуться друг с другом где-нибудь в городе, у кого-то в гостях или на каком-нибудь общественном мероприятии. «И как вам это понравится? Мы приходим на свадьбу или еще куда, и тут появляется этот засранец, который дрючил мою жену, и с улыбочкой на своей мерзкой морде подходит поздороваться!» Клифф потряс головой, словно отгоняя от себя подобную картину. «Не будет этого».

Он глубоко вздохнул. «Черт побери, трахал мою жену целых четыре года, может быть, даже пять или шесть, а теперь этот сукин сын появляется тут как ни в чем не бывало, без жены, рассиживает на своей долбанной веранде, ни хрена не делает…» Он опять треснул по приборной панели. «Вот дьявол!»

Сердце у Клиффа бешено колотилось, язык стал словно намазанный клеем. Он снова сделал глубокий вдох, открыл банку апельсинового сока, сделал большой глоток и почувствовал, как кисловатый напиток поднимается у него из желудка обратно. Он швырнул банку в окно. «Черт побери! Черт…»

Щелкнуло радио, и в динамике послышался голос сержанта Блэйка:

– Шеф, есть информация насчет того номера…

– Ты что, мать твою, хочешь, чтобы ее весь округ услышал? Звони по этому чертову телефону.

– Слушаюсь, сэр.

Зазвонил телефон, и Клифф ответил:

– Говори.

Сержант Блэйк начал докладывать:

– Я послал факс в Бюро регистрации автотранспорта, сообщил им имя – Кит Лондри, тип машины и модель; их ответ отрицательный.

– То есть?

– Ну, они утверждают, что такого человека нет.

– Черт побери, Блэйк, спиши номер с этой гребаной машины, сообщи им и повтори запрос.

– А где эта машина?..

– На старой ферме Лондри, Каунти-роуд, 28. И пусть пришлют все, что у них есть по его водительским правам. После этого обзвони местные банки и выясни, открыл ли он счет, возьми его номер по социальному страхованию и номер кредитной карточки, а потом собери все остальное: служба в армии, подвергался ли арестам – всю эту мудянку по полному перечню.

– Слушаюсь, сэр.

Клифф положил трубку. Проработав в полиции почти тридцать лет, он научился, как надо выстраивать дело из ничего. В его подразделениях работали два детектива – они вели расследования уголовных дел, которые не особенно интересовали Клиффа. У него были собственные досье почти на каждого в округе Спенсер, кто хоть что-то представлял собой или кто почему-либо интересовал его особо.

Клифф в общем-то слышал о том, что вести секретные досье на частных лиц вроде бы считается незаконным, но он принадлежал к старой школе и твердо усвоил из нее, что сохранение своей должности и продвижение по службе надежнее и лучше всего обеспечиваются посредством угроз и шантажа.

В общем-то он узнал это задолго до того, как пришел работать в полицию: и его отец, и дед, и братья отца все неплохо владели искусством запугивания. И если уж быть честным, то полицейская служба вовсе не испортила его: он сам и практически почти в одиночку разложил эту службу. Но он не смог бы этого сделать без помощи всех тех, кто, к его удовольствию, сам же портил свою личную или деловую жизнь: женатых мужчин, которые заводили связи на стороне; отцов, у чьих сыновей случались нелады с законом; бизнесменов, которым нужно было уклониться от налогов или получить какую-нибудь привилегию; политиков, кому необходимо было что-нибудь разузнать про своих оппонентов, и тому подобных. Клифф всегда оказывался в нужное время в нужном месте, у него был нюх на малейшие признаки моральной нечистоплотности, на какие-нибудь человеческие слабости или изъяны в характере, на приметы неблагополучия с финансами или законом. И он всегда был готов оказать содействие.

Когда Клифф еще только пришел на работу в полицию, в стране, в системе не было какого-то посредника или единой центральной биржи, куда простой гражданин мог бы прийти для того, чтобы предложить услугу за услугу, или где он мог бы продать свою душу.

Вот с этого скромного уровня и начинал Клифф Бакстер; вначале он просто вел личные записи, со временем эти записи превратились в досье, а в результате досье стали превращаться в золото.

В последнее время, однако, в функционирование этой системы начала вмешиваться масса не нравившегося ему народа. Школьные учителя, священники, домашние хозяйки, даже фермеры. В городском совете уже оказалась одна такая женщина, некая Гейл Портер, отставная профессорша колледжа, вечно во все сующая свой нос и к тому же бывшая коммунистка. Она победила на выборах по чистой случайности: просто Бобби Коула, парня, который был ее соперником, застукали на автовокзале в Толидо в мужском туалете. Клифф не обращал на нее никакого внимания до тех пор, пока уже не оказалось слишком поздно, но теперь у него и на нее тоже было досье, толстое, как баранья ляжка, и в ноябре ее в совете не станет. Такие женщины не понимают систему; к тому же Клифф знал, что, если она удержится, за ней потянутся другие, подобные ей.

Мэр приходился ему родственником, члены городского и окружного советов – его хорошие знакомые, но все они должны были периодически проходить через процедуру переизбрания. Должность же Бакстера была назначаемой, и, по крайней мере, он сам считал себя назначенным на нее пожизненно. Дело было еще и в том, что если бы он когда-нибудь потерял эту должность, то не меньше сотни мужиков, да и немало баб сразу же вцепились бы ему в глотку – так что приходилось держаться за место изо всех сил.

Клифф Бакстер в целом сознавал, что мир изменился, что перемены начинают проникать и в пределы границ округа Спенсер и что для него эти перемены опасны. Но он был достаточно уверен в том, что сумеет удержать все под контролем, особенно если учесть, что шериф округа, Дон Финней, приходился его матери двоюродным братом. В распоряжении Дона на весь округ было только двое помощников шерифа, поэтому между ним и Клиффом существовало соглашение, что полиция Спенсервиля может пересекать городскую черту, когда ей заблагорассудится, – что сейчас Клифф и делал. Это обеспечивало Клиффу гораздо более широкий спектр возможностей в отношении тех, кто жил за городом, – таких, как эта Портер с ее мужем или как мистер Кит Лондри.

Так что еще несколько лет он сумеет продержать тут все под своим жестким контролем, а потом, когда у него наберется тридцать лет выслуги и дети закончат колледж, можно будет ускользнуть в соседний Мичиган, где у него уже был охотничий домик. А пока надо без устали продолжать есть своих врагов, даже когда не голоден.

В его натуре было что-то от акулы с ее способностью за милю учуять в воде кровь; но эти новые люди, включая и Гейл Портер, не больно-то походили на эту самую «кровь». Он как-то показал ей собранное на нее досье, полагая, что призовет ее таким образом к порядку: продемонстрировал все, что узнал о ее левой деятельности в колледже в Антиохии, и кое-что о ее ухажерах, что вряд ли могло понравиться ее мужу. Но она в ответ порекомендовала ему сложить досье, помазать его жиром и засунуть себе в жопу. Клифф не просто получил отлуп – он впал в состояние, близкое к самоубийству. Если люди ничего не боятся, то как же ему поддерживать порядок? Похоже, дело принимало паршивый оборот.

В его натуре было и нечто от волка, который способен учуять опасность намного раньше любого другого дикого зверя. На протяжении нескольких последних лет он не раз замечал, что эти новые люди кружат вокруг него и присматриваются к нему, как будто бы именно он, а не они сами – потенциальная жертва и добыча.

И вот теперь еще и Энни. Этакая маленькая правильная женщина, которая обычно не смела и рта раскрыть, даже если у нее было навалом что сказать. А затем ни с того, ни с сего ей вдруг приходит в голову идея начать его проверять, и кончается тем, что она ему чуть башку не снесла. «Что, черт побери, со всеми тут происходит?!»

Клифф как раз занимался всеми этими проблемами, когда возникла еще одна, самая последняя. «Вот дьявол! Хотят меня сожрать, хотят отнять у меня должность, собственная жена пытается убить, и тут еще объявляется этот тип, который ее когда-то трахал. Господи, и чем я только заслужил все это дерьмо на свою голову?»

Интересно, знает ли уже Энни, что ее старый приятель снова в городе, подумал он. Быть может, именно поэтому она и пыталась его убить? Нет, это чепуха. Ее же засадят в тюрьму, они даже потрахаться перед этим не успеют. Нет, пока она явно ничего не знает, но, конечно же, скоро узнает, а он последит, как она станет реагировать. Ему вдруг пришла в голову мысль, что, возможно, Кит Лондри ее уже больше не интересует, да и она его тоже. Но все равно, этот постоянно торчащий член ему тут в городе не нужен.

Тут он сообразил, что не сможет шпионить за ними обоими до бесконечности; но все равно, хотя бы некоторое время он не будет спускать с них глаз, и, может быть, они ему попадутся. А если нет, Лондри все равно свое получит, но только не от миссис Бакстер.

В том, чтобы застигнуть любовников на месте преступления, Клифф был настоящим профессионалом, и в доброе старое время, еще до того, как подростки начали трахаться по тем домам, где и отец, и мать на работе, или по загородным мотелям, Клиффу удавалось на каждый уик-энд отлавливать по нескольку пар, занимающихся любовью в машинах или заброшенных амбарах. При помощи какого-то шестого чувства он находил такие пары, где бы они ни прятались, и умел заставать их в тот момент, когда они были совершенно голыми или хотя бы полуголыми. Подобные поиски являлись той частью его трудной работы, которая доставляла ему истинное наслаждение, и, насколько он помнил, каждая такая ночь завершалась тем, что он отправлялся к одной из своих милашек, и член у него при этом торчал так, что, казалось, молния на брюках вот-вот не выдержит. Иногда он заявлялся с таким членом домой, и пару раз Энни заметила, что он не иначе как всю ночь напролет брод


Содержание:
 0  вы читаете: Спенсервиль Spencerville : Нельсон Демилль  1  Глава первая : Нельсон Демилль
 2  Глава вторая : Нельсон Демилль  4  Глава четвертая : Нельсон Демилль
 6  Глава шестая : Нельсон Демилль  8  Глава восьмая : Нельсон Демилль
 10  Глава десятая : Нельсон Демилль  12  Глава двенадцатая : Нельсон Демилль
 14  Глава четырнадцатая : Нельсон Демилль  16  Глава шестнадцатая : Нельсон Демилль
 18  Глава восемнадцатая : Нельсон Демилль  20  Глава двадцатая : Нельсон Демилль
 22  Глава двадцать вторая : Нельсон Демилль  24  Глава двадцать четвертая : Нельсон Демилль
 26  Глава двадцать шестая : Нельсон Демилль  28  Глава двадцать восьмая : Нельсон Демилль
 30  Глава тридцатая : Нельсон Демилль  32  Глава тридцать вторая : Нельсон Демилль
 34  Глава тридцать четвертая : Нельсон Демилль  36  Глава тридцать шестая : Нельсон Демилль
 38  Глава тридцать восьмая : Нельсон Демилль  40  Глава сороковая : Нельсон Демилль
 42  Глава сорок вторая : Нельсон Демилль  44  Глава двадцать третья : Нельсон Демилль
 46  Глава двадцать пятая : Нельсон Демилль  48  Глава двадцать седьмая : Нельсон Демилль
 50  Глава двадцать девятая : Нельсон Демилль  52  Глава тридцать первая : Нельсон Демилль
 54  Глава тридцать третья : Нельсон Демилль  56  Глава тридцать пятая : Нельсон Демилль
 58  Глава тридцать седьмая : Нельсон Демилль  60  Глава тридцать девятая : Нельсон Демилль
 62  Глава сорок первая : Нельсон Демилль  64  Глава сорок третья : Нельсон Демилль
 65  Использовалась литература : Спенсервиль Spencerville    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap