Детективы и Триллеры : Триллер : V : Майкл Дибдин

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21

вы читаете книгу




V

Ночь неслась мимо открытого окна на скорости сто сорок километров в час. Осколки света, то одиночные, то собранные гроздьями, уплывали назад быстрее или медленнее в зависимости от удаленности их источников от поезда. Параллакс, нашел наконец сравнение Дзен, хотя поначалу ему пришли в голову искрящиеся бенгальские огни и шипящие праздничные шутихи, которые, вертясь, рисуют иллюзорные круги и завитушки на фоне ночной черноты. И еще светлячки. Куда, кстати, подевались светлячки?

Поезд давно ехал по долине, сейчас – мимо Роверето. Снег остался позади, как и необходимость пользоваться немецким языком, однако чуть раньше тем вечером стало ясно, что стремление Бруно поскорее покинуть горы было вызвано отнюдь не только желанием закончить долгий рабочий день. Когда они доехали до Больцано, пережив по пути по крайней мере один весьма опасный момент – машину сначала занесло на повороте, а потом, неуправляемую, довольно далеко протащило по скользкой дороге, – улицы уже были слегка засыпаны снегом, а огромные, хотя и невесомые на вид хлопья валили так густо, что ехать стало не легче, чем в плотном тумане. Бруно настоял, чтобы подождать Дзена возле больницы и отвезти его потом на вокзал, сославшись на то, что найти такси будет невозможно, а идти пешком – слишком далеко.

– Мне не терпится отсюда убраться, доктор, – добавил он словно невзначай. – И вам не советую здесь долго задерживаться. Главные улицы, конечно, будут убирать, но на это потребуется время, а вам нужно успеть на поезд…

– Как твоя фамилия, Бруно? – так же невзначай поинтересовался Дзен.

– Нанни, шеф.

– Я попробую тебе помочь.

Побывав в больнице, Дзен уже через сорок минут снова сидел в машине, и они приехали на вокзал почти за час до отхода поезда. Состав, на который у Дзена был билет, стоял у центрального перрона, но локомотив к нему еще не прицепили, вагоны были заперты и не освещены. Дзен пошел в вокзальный буфет, съел жареного сыра и сандвич с ветчиной, запил превосходным пивом, потом добавил стаканчик местного кирша, оказавшегося настолько хорошим, что он купил небольшую бутылку в качестве подарка для Джеммы, после чего, пройдя вдоль здания вокзала, остановился у двери с надписью «Для персонала».

Внутри было тепло и душно, полдюжины мужчин в железнодорожной форме курили, играя в карты и болтая между собой. При помощи скрытых угроз, подкрепленных демонстрацией полицейского удостоверения, и открытого подкупа, подкрепленного демонстрацией портмоне, Дзену удалось уговорить проводника своего спального вагона пойти с ним к поезду. Снег еще не укрыл пути, но падал все гуще и гуще.

– Как вы думаете, мы отправимся вовремя? – поинтересовался Дзен, пока проводник отпирал вагон.

– Безусловно, доктор. Поезд обслуживает римская бригада. Должно случиться нечто из ряда вон выходящее, чтобы эти фрицы позволили нам пьянствовать тут всю ночь. Простите за холод внутри. Отопление включат, когда подцепят локомотив и начнут прогревать систему.

Очутившись в ледяном купе, Дзен, удрученный и изнемогающий от усталости, в полном одеянии рухнул на койку и сразу заснул. Очнулся на миг, когда вагон резко дернулся и зажегся яркий свет, потом снова задремал, убаюканный движением и слившимися воедино разнообразными дорожными шумами. Но последние полчаса или около того он бодрствовал, стоя у открытого окна. Чуть измятая постель ритмично покачивалась, уютно светил ночник, но сон не шел.

Он открыл бутылку кирша, купленную на вокзале для Джеммы, сделал приличный глоток и закурил. После трудного дня, не говоря уж о всего четырех часах сна предыдущей ночью, он должен был бы чувствовать себя изнуренным. Он и был изнурен. Но почему-то не мог спать.

Такое обычно случалось с ним только в разгар работы над делом, в которое он был глубоко погружен, однако сейчас Дзен пока не понимал, что нужно делать и в каком направлении двигаться. Еще недавно он и представить себе не мог бы, что так получится с этим расследованием. Напротив, все указывало на то, что дело сбагрили ему в связке с другими лишь для того, чтобы потрафить его профессиональной гордости и позволить создать видимость занятости. Теперь, однако, оказалось, что некоторые, на первый взгляд вспомогательные участки его мозга – в самой глубине, где и происходит настоящая работа ума, – были неспокойны. Быть может, причина крылась в странно провокационных замечаниях Антона Ределя или в приеме, оказанном ему карабинерами в Больцано, или в информации, полученной вечером в больнице.

В любом случае все это представлялось каким-то бредом. Находясь, слава богу, в трезвом уме и твердой памяти, он решил вернуться домой, составить отчет о расследовании и закрыть дело. Теперь он мысленно называл Лукку домом. Знал, что мало кто из ее жителей ответит ему взаимностью, но это уж их дело. Что касается его самого, он считал, что поселился там окончательно, с единственной в его жизни женщиной, принимавшей его таким, каков он есть, не задавая вопросов. А это немало; все остальное, казалось ему, должно образоваться само собой. Одним из немногих различий между ними, с которым Джемма мирилась, не комментируя и не предлагая что-либо изменить, было то, что, проведя у нее несколько блаженных дней, он начинал ощущать зуд нетерпения.

Пребывая именно в таком состоянии, Дзен ухватился за приманку, которой помахал у него перед носом его римский начальник Бруньоли. Новое поручение позволяло ему отлучиться и немного, как он полагал, развеяться, поупражняться в своем профессиональном умении, провести несколько дней вне дома, а потом вернуться освежившимся и опять готовым предаваться тихим радостям жизни в маленьком городке, весьма далеком от бойких мест вроде Флоренции, где ему предстояло убить несколько утренних часов, дожидаясь первого поезда, следовавшего по узкоколейке через Пистойю и Лукку в Виареджио. Когда он позвонил из Больцано, Джемма предложила приехать за ним, но он, разумеется, отказался. То, что он не имел машины и, более того, – желания ее приобрести, было довольно унизительно только в одном смысле: приходилось порой выдергивать любовницу из постели среди ночи и заставлять ее мчаться за полтораста километров, чтобы спасать его от последствий собственной неполноценности.

Он снова отпил из бутылки и закурил еще одну сигарету, стоя слева от окна, чтобы спрятаться от режущего встречного потока воздуха. Неверный свет луны, то и дело заходившей за многослойные облака, позволял лишь угадывать очертания местности. Но когда ландшафт освещался полностью, взору открывался драматический вид: вздымающиеся отвесные скалы с рваными контурами, покрытые густым лесом, груды обломков по обоим берегам и, разумеется, сама Адидже, бурлящая и кипящая на отмелях, зловеще спокойная и мускулистая там, где русло углублялось.

Змеящиеся стены, продырявленные бойницами, словно птичьими гнездами, показались на утесе по ту сторону реки: логово какого-то средневекового феодала нависало над дорогой, за проезд по которой он наверняка собирал дополнительную дань. Крепость представилась Дзену историческим аналогом военных туннелей, в которых он побывал совсем недавно. Мысль о труде, затраченном на создание хитроумных, политых кровью и потом сооружений в суровейших природных условиях, не говоря уж о постоянном риске погибнуть от пули или взрыва, поразила его и показалась оскорбительной. Еще и угнетающей, потому что в конце концов все оказалось напрасно – как для разбойника-феодала, так и для молодых людей, умерших среди бесплодных гор, которые Дзен только что покинул. Феодальный произвол был вытеснен с исторической арены более организованными и демократическими формами вымогательства, а итальянская армия потеряла честь и проиграла войну в disfatta storica [12] при Капоретто [13] – битве, лишившей ее всех прежних завоеваний. Несмотря на все героические жертвы и страдания, альпийские стрелки были вынуждены отступить.

Правда, по окончании войны страна получила обратно всю эту территорию, а также австрийские цизальпинские провинции Южного Тироля и долины южного Бреннеро – в качестве щедрых крох с величественного стола Версальской мирной конференции. Но факт остается фактом: молодые люди умирали сотнями и тысячами; большинство из них были рабочими с ферм центральной и южной части страны, не имевшими ни малейшего представления о том, с кем – а тем более за что – они воюют.

Поезд, похоже, прибавил скорости. Что-то мы слишком уж разогнались, подумал Дзен, и тут же вспомнил фрагмент из французского романа, который читал, скорее всего, еще в университете. Роман запомнился ему, наверное, потому, что действие там происходило на железной дороге, а его отец был железнодорожником. Так или иначе, теперь он совершенно забыл содержание, кроме демонического финала, где описывался воинский эшелон, несущийся по невыразительной местности на фронт какой-то забытой войны. Новобранцы, ошалевшие от усталости и алкоголя, распевали песни, не зная, что машинист сорвался с подножки локомотива и неуправляемый состав сам собой мчит их навстречу неминуемой гибели.

Вот вам история – и История. Два смысла одного и того же слова слились воедино в его голове. Дзен принадлежал к поколению, не знавшему войны, но, как всякому итальянцу, ему прямо или косвенно доводилось сталкиваться и с Историей, и с бесконечным количеством сопутствовавших ей историй, реальных и вымышленных. Обычно они представали в форме официальных дел, которые ему было поручено расследовать или помочь расследовать, или – циничней – помешать расследовать. Сколько их было? Если, конечно, как кое-кто выражался, все они не были одной и той же историей, автора и финала которой никто никогда не узнает.

Разумеется, последнее дополнение к списку не сулит успеха, даже если не принимать во внимание, что работать приходится практически в чужой стране. Когда фашисты Муссолини пришли к власти после Первой мировой войны, сыграв на внутренних противоречиях бесплодной победы предыдущего режима, они проводили крайне жесткую политику в провинции, получившей новое название Альто Адидже: запрещали говорить по-немецки, поощряли внутреннюю иммиграцию из Сицилии и южных областей полуострова и откровенно вынуждали австрийское население перебираться через перевал Бреннеро и больше не возвращаться.

Не удивительно, что в этих краях по сей день сохранилась неприязнь к итальянцам. С тех пор как провинции была пожалована автономия, неприязнь открыто обнаруживала себя на бытовом уровне, против нее-то и взбрыкнул Бруно в горном баре. Но раньше, в семидесятых, когда Дзен проходил свой «испытательный срок» – обязательную для всех молодых полицейских службу либо на Сицилии, либо на Сардинии, либо в Альто Адидже, трех самых горячих и опасных точках страны, – ему довелось побывать на острие борьбы с сепаратизмом, использовавшим террористические методы. Теперь, правда, все террористы ушли на покой и занялись писанием мемуаров, а местные жители прекрасно чувствовали себя, номинально имея статус граждан Италии, но фактически во всех действительно важных сферах жизни пользуясь полным самоуправлением. Они могли по-прежнему афишировать свое культурное и языковое многообразие, но в критических ситуациях предпочитали иметь дело с далеким и равнодушным правительством в Риме, лишь бы не оказаться под каблуком у своих северных соплеменников и жить строго по букве закона.

Разумеется, Вернер Хаберль, ассистент больницы в Больцано, с которым беседовал Дзен, не выказал ни малейших признаков неприязни. Напротив, он вел себя с чисто городской непринужденностью и легкой снисходительностью, словно Дзен был приехавшим по обмену способным студентом из какой-нибудь развивающейся страны вроде Эфиопии. Труп, найденный в заброшенной штольне? Да, запоминающийся случай, даже безотносительно к ночному рейду карабинеров, во время которого они без объяснений сгребли и унесли все, что имело к этому случаю отношение. Не каждый день к тебе на стол попадает частично мумифицированное неопознанное тело, срок смерти которого с трудом поддается определению. Последний раз такое случилось, когда в Альпах – метрах в ста за австрийской границей, как впоследствии выяснилось, – нашли покойника, пролежавшего там с ледникового периода. Но Итци, как его назвали, тоже пробыл здесь недолго – в дело вмешалась политика.

Да, он присутствовал при вскрытии. Все набежали – персонал, студенты, даже какие-то посторонние. Случай-то уникальный – не то что ваши заурядные автокатастрофы, передозировки, самоубийства и инфаркты. Все столпились вокруг стола, пока профессор производил аутопсию, объясняя свои действия и находки окружающим и ведя магнитофонную запись, расшифровка которой впоследствии должна была лечь в основу официального заключения. Ее, конечно, тоже забрали карабинеры вместе со всем остальным. Они явились в четыре часа утра. Их было десять человек на двух джипах плюс передвижная военная амбулатория, в которую погрузили труп и все, что с него сняли. Мы, конечно, протестовали, но куда там!

Почуяв брешь, Дзен немедленно в нее протиснулся.

– С нами они тоже вели себя очень надменно. Мы запросили акт вскрытия – рутинная процедура, акт нужен для правильного составления отчета, – но получили категорический отказ. Они даже не потрудились для приличия придумать объяснение! По непонятной причине они считают, что это дело принадлежит им. Мне бы чертовски хотелось доказать, что они ошибаются, поэтому, если вы можете мне чем-нибудь помочь, я был бы вам чрезвычайно признателен. Например, какова причина смерти?

– Определенно сказать нельзя. На теле были множественные рваные раны и ссадины, что не удивительно, учитывая обстоятельства, но степень его разложения не позволила в ходе предварительного осмотра сделать безоговорочные выводы. Мы как раз собирались пригласить судмедэкспертов для дальнейших исследований, однако тут-то и случился Aktion [14].

– А что насчет опознания?

– Опять же неопределенно. Лицо сильно повреждено, но идентификация по зубам могла бы дать результат – если бы нам позволили ее провести.

– А одежда?

Вернер Хаберль кивнул.

– Это, пожалуй, самое интересное. Заметьте, это не была военная форма. Факт немаловажный. Поскольку сухой холодный воздух в тех туннелях препятствует гниению, первой мыслью, естественно, было, что это один из наших павших героев. Или, точнее, – ваших.

– Значит, труп пролежал там довольно долго?

– Исходя из состояния мышц и внутренних органов, патологоанатом приблизительно оценил время, прошедшее с момента смерти, в двадцать лет, но допускает, что оно может быть и гораздо больше. Однако этот человек не жертва войны. Его одежда была сделана из синтетического волокна, имела более современный покрой, определенно не относящийся к периоду Первой мировой, и состояла только из брюк, рубашки, белья и носков. Ни обуви, ни куртки. Более того, все ярлыки с одежды были срезаны, и ни в карманах, ни рядом с трупом не найдено никаких личных вещей.

– Иными словами…

– Иными словами, мы, очевидно, имеем дело со следующим сценарием: молодой человек – патологоанатом определил его возраст в момент смерти примерно между двадцатью и двадцатью пятью годами – вошел в туннель один, в легкой летней одежде без каких-либо товарных ярлыков, без обуви и разбился насмерть вследствие падения.

– Вы не заметили никакой отметины на его правой руке?

– На теле было множество поверхностных повреждений. Труп, как я уже сказал, находился в очень плохом состоянии.

– Нет, я имею в виду искусственные отметины. Например, татуировку.

Хаберль задумался.

– Теперь, когда вы спросили, я припоминаю, что было нечто в этом роде. Мы не обратили внимания на такую незначительную деталь при предварительном осмотре, но ее, конечно, можно будет увидеть на видеозаписи вскрытия.

– А где эта видеозапись?

Вместо ответа Вернер Хаберль обреченно вздохнул и закатил глаза.

– Очень интересно, – сказал Дзен, кладя на стол свою визитную карточку. – Здесь номер моего телефона – на случай, если вы припомните что-нибудь еще или если события получат дальнейшее развитие.

Вернер Хаберль взглянул на карточку, но не прикоснулся к ней.

– Мне кажется, если события получат дальнейшее развитие, то произойдет это в Риме, где, насколько я могу судить по вашей визитке, доктор, вы и базируетесь.

Почтительное обращение он выдавил из себя, как колбасный фарш из мясорубки.

– Вероятно, вы правы, – ответил Дзен, вставая. – Aber man kann nie wissen [15].

Человеку знать не дано. Спасительная народная мудрость. Сам Дзен, например, даже отдаленно не представлял себе сейчас, где находится. Станции мелькали за окном так стремительно и освещены были так скудно, что прочесть названия не представлялось возможным. Но то, что высокогорные ущелья Адидже остались позади, было ясно. Ясной стала и луна. Погода улучшалась, пейзаж сделался менее диким и более культивированным – с экономической точки зрения уже не добывающим, а производящим. Открылись дали, дороги стали прямыми и изобильно освещенными, с оживленным движением. Жизнь возвращалась. Дзен ощущал ее своевольное присутствие, исполненное обещаний и вызовов, в мягком воздухе, струившемся через окно.

Поезд немного сбавил скорость, прогрохотал по стрелкам и въехал под бетонную эстакаду, по которой бежало многополосное шоссе. Дзен вышел из купе в коридор. Да, это были огни Вероны, города, который подсознательно вызывал у него неприязнь и в котором он никогда не бывал. Белый город, вотчина священников и военных, бездушных предпринимателей и напоминающих сброд венецианской глубинки хамоватых мерзавцев, унаследовавших худшие качества как своих предков, так и австро-венгерских завоевателей, но не перенявших ни одной черты, искупающей их недостатки. Чувство было взаимным. Веронцы тоже всегда ненавидели аристократически надменных венецианцев.

Теперь поезд въезжал на пустынные просторы долины По. Дзен вернулся в купе за новой дозой кирша и сигаретой. Железнодорожная магистраль сузилась до одной колеи, словно подчеркивая неуместность претензий цивилизации на эти осушенные болота. Лунный свет, пробиваясь сквозь пласт тумана, предъявлял взгляду плоский пейзаж, размеченный приземистыми квадратными контурами «касчине» – некогда помещичьих хозяйств: некрасивых построек, в большинстве своем давно покинутых, где поколения сельских тружеников когда-то рождались, взрослели, женились, работали и умирали, не выходя за пределы своей изолированной и самодостаточной общины, затерянной среди невзрачных равнин, летом задыхающихся от жары и промозглых в зимнюю стужу.

С резонирующим грохотом поезд промчался под чередой длинных арочных перекрытий, возвышавшихся над тучно раскинувшейся По. Огни вагонов заскользили по руинам сооружения, сложенного из кирпича и каменных глыб. Арки центрального пролета были выворочены бомбами. Еще одна война, еще один разгром, еще один провал. Начальник штаба Муссолини, маршал Бадольо, как утверждают, бросил свои войска под Капоретто и благополучно удрал в тыл. Четверть века спустя, после падения дуче, он ловчил и изворачивался, когда его обвиняли в том, что он затянул сдачу своих войск союзникам ровно настолько, насколько было нужно, чтобы немцы заняли весь полуостров, кроме его самой южной оконечности, и таким образом способствовал разрушению большей части национального наследия и инфраструктуры, включая мост, по которому они сейчас ехали.

Мимо проплывала какая-то станция. Поезд замедлил ход, и Дзен смог прочесть название. Мирандола. Пара домишек, расположившихся по бокам сельской дороги. Он никогда не узнает о Мирандоле ничего больше, как не узнает ничего больше о деле, которое ему поручено расследовать. Это было совершенно нормально. Истории – одно, История – другое. Первых имелось в изобилии, вторая оставалась непознаваемой. Несмотря на экономическое процветание Италии и безупречный европейский мандат, не говоря уже о парадном фасаде нынешнего режима как режима «открытого управления», общественная история страны оставалась изрешеченной тайными событиями, которым в общественном сознании был присвоен титул misteri d'Italia [16]. Политическое тело страны было изъедено червоточинами, однако «червей» никто так и не нашел, не предъявил им обвинение и не осудил.

Так уж повелось. Причины существовали, но здравый смысл, дискредитированный эксцессами, совершавшимися от его имени, во внимание не принимался. Даже настоящее было не более чем дизайнером, расцвечивавшим полотно лжи, которое ткалось беспрерывно. Но и это нормально. Ни один из методов, с помощью которых мы исследуем мир, и близко не подводит к научной истине о нем. Наши догадки не только неизменно оказываются неверными, но мы даже не можем себе представить, какими могли бы быть верные догадки.

Нужно переквалифицироваться в судьи, подумал Дзен. Антонио ди Пьетро, вдохновенный судья-следователь, почти в одиночку обрушивший бывший режим, так называемую Первую республику, раньше был полицейским. Потом прошел заочный курс и сдал экзамен на судью, потому что понял: только независимый орган может обеспечить ему власть, необходимую для того, чтобы раскрыть хотя бы некоторые из самых вопиющих «итальянских тайн». Я никогда не был столь амбициозен, грустно признался себе Дзен. Я лишь следовал по своей накатанной колее, всегда выбирая путь наименьшего сопротивления, старался делать то, что в моих силах, а потом удивлялся, почему в конце концов вся моя работа сводилась на нет.

Перестук колес на стрелке вернул его к действительности. Дорога снова стала двухколейной, поезд приближался к скоплению оранжевых огней, расплывавшихся в легком тумане, который поднимался от дальней окраины топи. Еще одна сигарета, еще один солидный глоток кирша. Они медленно тащились мимо вокзала Болоньи с мемориальной доской, напоминающей еще об одной непроницаемой тайне. Второго августа 1980 года здесь взорвалась бомба, убившая восемьдесят четыре человека и на всю жизнь искалечившая еще двести. Как левое, так и правое крылья общественного мнения обвиняли в этом экстремистов противоположной стороны. Последовала лавина расследований, было арестовано несколько подозреваемых, но ничего так и не выяснилось. Получалось, что эти ежедневно творящиеся злодейские преступления ниспосылаются Богом, как ураганы или землетрясения. Жалко людей, конечно, ужасная трагедия, но поделать ничего нельзя.

Впервые по-настоящему осознав, насколько он устал, Дзен лег на койку. Окно было по-прежнему открыто, и, когда поезд въезжал в предгорья Альп, на Дзена мимолетно пахнуло сладким дымом костра. Дальше не было ничего, кроме ритмичного стука колес, резонировавшего в стенах туннелей, промежутки между которыми становились все короче, а сами туннели – все длиннее. И тогда Дзен наконец заснул. Его разбудил тот самый проводник, который за взятку открыл ему дверь вагона. Они проезжали Прато. До прибытия во Флоренцию у Дзена оставалось время лишь на то, чтобы собрать вещи и привести себя в более или менее презентабельный вид.

Усталый, все еще полусонный, он вышел на перрон, думая лишь о том, как убить несколько часов, оставшихся до отправления местного поезда, проходившего через Лукку. Из тени неожиданно материализовалась стройная женщина и, приблизившись, поцеловала его.

– Прекрасно выглядишь. Горный воздух пошел тебе на пользу.

Дзен недоуменно воззрился на Джемму.

– Что ты тут делаешь? – раздраженно спросил он. – Я же сказал, чтобы ты не беспокоилась.

– А я беспокоилась. Машина на улице. Дай мне твою сумку.

– Я прекрасно добрался бы сам. Ты мне не мамочка!

– Нет, не мамочка.

– В любом случае – спасибо, что приехала. Прости, вспылил. Я совершенно без сил. Господи, как хорошо снова оказаться дома!

– Наслаждайся, пока можно, потому что тебя ищут из министерства. Некто по фамилии Бруньоли. Он хочет видеть тебя в Риме завтра.

– Я не хочу в Рим.

– Зато я хочу. А тебе придется. Я заказала два билета на девять часов.

– Ты-то какое к этому имеешь отношение? Ты не работаешь на Бруньоли. Или работаешь? Да? Это он подослал тебя ко мне летом на пляже, чтобы…

– Успокойся. Мне просто нужно кое-что купить.

– Прекрасно, но мне-то придется работать. Не можешь же ты рассчитывать, что я все брошу и буду сопровождать тебя по магазинам, а потом поведу обедать.

– По магазинам я предпочитаю ходить одна, а обед у меня запланирован дружеский.

– Дружеский?

– Ее зовут Фульвия. Мы вместе учились в школе. Утром мы с тобой поедем на поезде, машину оставим возле вокзала здесь, во Флоренции, а вечером вместе вернемся.

– Но…

– Ты просто устал. И, судя по всему, немного выпил. Утром все встанет на свои места.

– Нет, не встанет.

– Хорошо, не встанет. Оттого, что мы сейчас будем это обсуждать, ничего не изменится.

– Почему ты всегда должна быть права?

– Почему ты всегда должен быть не прав?

– Я не всегда не прав.

– Конечно, но ты так думаешь. Тебе это даже нравится. Ну, а мне нравится быть правой. Обычно так и бывает. Я рисковала, поставив на тебя, не забывай. Сильно рисковала. Думаешь, я оказалась не права?

– Нет, права.

– Тогда защита закончила предоставление доказательств. Ты тоже заканчивай. Отдохни, а я буду вести машину.


Содержание:
 0  Медуза : Майкл Дибдин  1  I : Майкл Дибдин
 2  II : Майкл Дибдин  3  III : Майкл Дибдин
 4  IV : Майкл Дибдин  5  вы читаете: V : Майкл Дибдин
 6  VI : Майкл Дибдин  7  VII : Майкл Дибдин
 8  VIII : Майкл Дибдин  9  IX : Майкл Дибдин
 10  X : Майкл Дибдин  11  XI : Майкл Дибдин
 12  XII : Майкл Дибдин  13  XIII : Майкл Дибдин
 14  XIV : Майкл Дибдин  15  XV : Майкл Дибдин
 16  XVI : Майкл Дибдин  17  XVII : Майкл Дибдин
 18  XVIII : Майкл Дибдин  19  XIX : Майкл Дибдин
 20  XX : Майкл Дибдин  21  Использовалась литература : Медуза



 




sitemap