Детективы и Триллеры : Триллер : Эпилог : Олег Дивов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу




Эпилог

Битый час меня допрашивали. Не расспрашивали, а именно допрашивали. Заставляли без конца повторять одно и то же, и все твердили, что я должен, должен, должен – ответить, вспомнить, описать, сообщить. Казалось, действия террористов интересовали их в последнюю очередь, гораздо важнее была обстановка в Моннуаре с момента схода лавины и до злополучного рассвета. Это-то из меня и выковыривали, да так нагло, будто я у Роджа не горнолыжным инструктором работал, а полицейским осведомителем. Наверное пытались вычислить наводчика – или хотя бы установить, был ли он. Тоже вариант – уж больно четко и быстро вышли захватчики на Моннуар. Я отвечал, вспоминал, описывал, все больше убеждался, что наводчик действительно был, и сам пытался догадаться – кто? – но результатом моих дедуктивных усилий стало лишь стремительно нарастающее отупение. Мозги плавились и скукоживались. А по ним колотили идиотскими вопросами. «Значит, ваш коллега Пьер фактически весь день пробыл в лесу? Скажите, Поль, какой модели у него хэнди?» – «Понятия не имею. Старье с маленьким экраном». – «Без навигационной системы?» – «А для чего ему? В окрестностях Моннуара он знает каждый бугорок». – «То есть, хэнди у Пьера не сателлитный, вы уверены?» – «У нас у всех обычные мобильники. Ведь ретранслятор в двух шагах, прием устойчивый, а высоко в горы забираться просто незачем. Даже Роджер держал сателлитный телефон на всякий случай, потому что положено. И не очень умело с ним обращался». – «Почему вы так решили?» – «Весь день он носил с собой инструкцию. Из одного кармана торчала антенна, из другого – эта книжечка». – «С чего вы взяли, что это была инструкция?» – «Я умею читать». – «А у Тони какой хэнди?» – «Ну зачем Тони сателлит?! Куда ему два телефона?! Да он удавится скорее. Такой же крохобор, как и все европейцы». – «Простите?…» – «Вот я сейчас адвоката потребую, он вас так простит, мало не покажется…»

Спина болела все сильнее, где-то в районе десятого позвонка – отомстил мне термос за свою безвременную насильственную смерть. И с головой было плохо, соображать она больше не могла, выработала лимит. Голове хотелось в гостиницу, куда увезли Крис – уткнуться любимой в плечо и так лежать, – несчастной, запуганной, распухшей. Бессонной. В меня разом закачали столько кофе, сколько я принял, наверное, за всю жизнь. Точнее, мне поминутно совали в руку стакан, а я, дурак, автоматически отраву прихлебывал. Так что спать не хотелось совершенно, только кончики пальцев дрожали, сердце отчетливо бухало, да в сортир я просился каждые десять минут по-маленькому – чистой воды овердоза. Недаром спортсмены избегают кофеина, слишком много у него побочных эффектов, совершенно лишних и на стадионе, и на горе. Думаю, меня нарочно глушили этой пакостью, я ведь от нее еще и злился помимо всего прочего. В какие-то моменты казалось, что главная моя задача – не отвечать, а удерживаться от ругани.

«Поль, давайте еще раз с того момента, как вы покинули комплекс. Итак, вы положили в карман ракеты и направились к выходу…» – «Я не брал ракеты специально, они уже лежали, где им следует». – «Почему?» – «Загляните на сайт Корпуса Спасателей, там есть нормативные документы, где написано, почему». – «А вы нам так расскажите». – «А может, вам мой адвокат расскажет?» – «Поль, мы устали повторять, это не допрос, вы добровольно согласились…» – «Вот я сейчас добровольно соглашусь на адвоката, и посмотрю, как это вам понравится». – «Хорошо, вы не брали ракеты специально, а как тогда они попали к вам в карман?» – «Они там всегда были». – «То есть?» – «У-ух, как же вы мне надоели, чайники несчастные!» – «Это на каком языке? Между прочим, вы говорите по-арабски, Поль?» – «Разве в Моннуаре арабы?» – «Там разные люди… Так вы не ответили». – «Нет, я не знаю ни слова по-арабски». – «Тогда вернемся к ракетам». – «Вернемся. Куртка инструктора продается уже заряженной. Я ее купил, надел, и с этого момента ракеты всегда были со мной. Они лежали в специально для них отведенных гнездах. Левый верхний наружный карман». – «Да, но когда мы вас нашли, вы были без куртки». – «Вы меня нашли?! Это я вас нашел!» И так далее.

Время от времени мучители давали мне тайм-аут – приходили люди с план-схемой Моннуара, и тогда я отдыхал, рассказывая, куда открывается какая дверь. Я все порывался спросить – как там? – и ни разу мне не ответили. Только сыпали градом новые вопросы, и оставалось лишь надеяться, что с Крис обходятся все-таки помягче. Ежегодно оказываться в роли допрашиваемого, это и для русского-то много, если он не настоящий уголовник, а для француза уж точно чересчур. Одна радость – я точно знал, что ни в чем не виноват, никаким боком, и в особенности не виноват перед Крис. Увы, Дитрих, глава операции, кажется, придерживался несколько иного мнения. Я для него был парнем, уже однажды побывавшим под следствием, а наш с Крис фантастический побег – всего лишь крайне сомнительной историей, наводящей на всякие размышления. Я отлично себе представлял, как мы Дитриху подозрительны. Эта белобрысая немецкая дылда с косой саженью в плечах и отчетливыми кровавыми мальчиками в глазах, похоже, ни разу в жизни не стояла на горных лыжах, а училась только одному – ловить нехороших парней. И больно им делать, больно. Теоретически я против таких дитрихов ничего не имел. Но честное слово, в компании двоих оперативников, которые мне уже осточертели со своими вопросами, я себя чувствовал более или менее комфортно. А вот стоило их шефу оглянуться в нашу сторону – ощущение безопасности испарялось.

«Что там еще было?» – «Где?» – «В вашей куртке». – «Да все. Штатный комплект, согласно описи». – «Какой описи?» – «Которая нашита изнутри на подкладку». – «В том числе и рация?» – «Хм… А куда ей деваться… Я когда выходил, похлопал себя по карманам, ну знаете – рефлекс, – и все было на месте. Значит, рация тоже». – «Почему же вы ее не использовали?» – «Для чего?» – «А вы не догадываетесь?» – «Вот я сейчас адвоката потребую, он вам так догадается…» – «Хватит, Поль. Достаточно. Отвечайте. Вы могли сообщить о чрезвычайном происшествии тихо, без этого вашего фейерверка. Понимаете, о чем мы?» – «О, да, теперь понимаю. Конечно, я мог. С учетом дальности в пределах видимости…» – «Почему так мало?» – «Да горы же, чтоб вы сдохли! Понимаете, горы вокруг! И что я мог с этой рацией?! Тихо сообщить обо всем террористам – вот что! Максимум! Больше меня ни одна сволочь не услышала бы. Ни одна ваша местная нерусская сволочь». – «Какой странный термин – нерусская, – это что значит?» – «Это так русские называют все плохое». – «А-ах, вот как… А вы здесь повсюду видите только врагов, Поль? Только плохих людей? Не правда ли, Поль, вы чувствовали себя одиноким, несправедливо обиженным в последнее время? Мы же знаем, с вами дурно обошлись тогда, после того печального инцидента. Ну, расскажите нам!» – «Фа-а-ак ю-у-у!!!»

Это был местный полицейский участок, громадный общий зал – Дитрих со своим оперативным штабом занял его весь, – а меня обрабатывали в уголке, и звериный мой рык все хорошо расслышали. И тут Дитрих отлип от карты, над которой до этого колдовал, и пошел в нашу сторону. Я на всякий случай напрягся, чтобы он мне паче чаяния не отбил чего. И так уже спину ломило дальше некуда, впору не адвоката требовать – костоправа. А Дитрих против ожидания всего лишь уныло на меня посмотрел и сказал: «Расслабься, парень. Никто тебя обидеть не хочет. И не подозревает ни в чем страшном. Пока. Кстати, только что нашли стрелка, о котором ты говорил. Так значит, лыжей? А впечатление такое, будто топором». – «Лыжей. „Россиньоль“ восемнадцатого года, модель для агрессивного катания, мастерский уровень». – «А я и не знал, что у горных лыж такая острая кромка». – «Кромка? Стальной кант по всей длине. Если содержать в порядке – можно смело резать колбасу на закуску. Очень хорошая сталь, очень дорогая. В общем, этому типу хватило. Главное, скорости моей хватило и моего веса. Тут уже канты особой роли не играют». – «Значит, все-таки лыжа…» – «Экспертиза покажет», – отрезал я. Не хватало еще полному чайнику объяснять, на что годится «Россиньоль» восемнадцатого года – продвинутая смарт-технология, асимметричный дизайн, две системы виброгашения (одна активная), кант с адаптивной самозаточкой (хотя на мой вкус это уже лишнее), в общем, налетай – подешевело: тысяча «юриков» кучка, в кучке две штучки.

Дитрих, пыхтя, сверху вниз меня разглядывал – маленького, пришибленного, в углу зажатого, окончательно затурканного. «Мне кто-нибудь скажет, что там?» – спросил я. Почти жалостно спросил. И Дитриха прорвало-таки. То ли он решил со мной поиграть в доброго полицейского, то ли на самом деле поверил, что я хороший и избиению младенцев не подлежу. «Да, в общем-то, терпимо. Ведем переговоры, отвлекаем. Сейчас подвезем кое-какое оборудование, и все быстро закончится. Надеюсь, это в последний раз». – «Что?» – не понял я. «В последний раз берут заложников. На днях принята новая европейская доктрина борьбы с терроризмом. Вроде японской или вашей, русской. Захватывать людей теперь бессмысленно». Я вздохнул – мол, хочется надеяться. «Еще вопрос можно? Что с Кристин Килли?» Дитрих слегка пошевелил лицом, вроде бы почти улыбнулся. «Она ждет тебя в гостинице, можешь в любой момент с ней связаться. Только будь другом, останься здесь до конца операции, это ненадолго, честное слово. Ты не задержан, не арестован, просто нам может понадобиться твоя консультация. Вдруг что-то неправильно пойдет в Моннуаре, а ты единственный, кто по-настоящему знает и сам комплекс, и местность вокруг. Ладно? Вот и хорошо. Ребята, вы закончили снимать с него показания?» Ах, вот как это называется – снимать показания… Ну-ну. «Почти закончили, шеф. Так, по мелочи осталось…» – «Закругляйтесь. Потом дайте нашему гостю хэнди, чтобы в гостиницу позвонил. А ты, как поговоришь со своей Кристин, выпей успокоительного и приляг тут на диване, поспи. И еще просьба – веди себя по-людски. Хватит адвокатами грозиться, мы тебе зла не хотим, нам просто нужно все знать, понимаешь, все, чтобы гарантированно вытащить твоих друзей из этой заварухи. И так уже один при смерти». Он сказал, и меня будто самого ранили, прямо в сердце, даже спина прошла: «Кто?!» – «Фулбрайт». Господи, Роджер… «Да что ж вы молчали, ферфлюхтеры этакие?!» Дитрих был уже далеко и не ответил. Понятно. Надо было, вот и молчали. Им надо. А мне?!

Тут они действительно закруглились – спросили еще о какой-то ерунде, почти не слушая ответов, потом вызвали по телефону своих агентов, охранявших Крис в гостинице, и дали мне трубку. Голос у девочки оказался усталый, надтреснутый, но она была рада меня слышать, ждала своего Поля, верила, что теперь все у нас будет хорошо. Странноватый на взгляд непосвященного, но донельзя искренний ритуал обручения там, на шоссе, связал нас двоих накрепко. Я говорил с Крис, а сам невольно поглаживал большим пальцем надетое на безымянный колечко, и от этого внутри становилось теплее.

Потом мне вручили пару таблеток, и я по старой антидопинговой привычке долго выяснял, что это за дрянь. На меня сначала обиженно фыркали, мол лопай, парень, что дают, и не выпендривайся, потом назвали длинную формулу, из которой я уловил только окончание «…зепам». Ясно, что транк, но какой – бог его знает. Препаратами из этой группы у нас в команде не пользовались, и я понятия не имел, как такой на меня подействует, однако таблетки все-таки проглотил. Решил, что лучше уж принудительно отрубиться ненадолго сейчас, чем упасть самостоятельно, но замертво. С наслаждением разулся, завалился на диван, попробовал стрельнуть у оперативников сигаретку, потерпел сокрушительное поражение – физкультурники хреновы, европейцы, все хотят до ста лет дожить, – и действительно начал потихоньку успокаиваться. А потом и засыпать. Штаб Дитриха бубнил и шевелился, я лениво подслушивал и медленно погружался в блаженную нирвану. Последняя реприза, которая отпечаталась в памяти – «Черт бы побрал их русские автоматы![10]» – «Югославские они, точнее сербские, мы же проследили». – «А стреляют как русские – два вертолета в решето и пятеро раненых!» – «Так это не у нас, это у полиции, и когда было-то, в самом начале…» – «А скажут потом – мы виноваты!» – «А мы скажем, что предупреждали». – «А мы что, на самом деле предупреждали?»… Я еще подумал – интересно, кто-нибудь посмотрел на меня неодобрительно при упоминании русских автоматов? Но лень было открывать глаза, так что я просто заснул, и приснилось мне, будто мы с Илюхой, еще мальчишки совсем, деремся. А у нас уговор был по лицу не бить – и вдруг он мне ка-ак залепит в скулу! Ну, и я ему в ответ ка-ак в переносицу тресну! И вдруг открывается у него промеж глаз пасть акулья с во-от такими зубищами, и начинает он мой кулак грызть. Потом заглатывает руку по самое плечо и жует ее, жует… А другой пастью, которая на привычном месте, кричит – хватит спать, подъем, грабли убери, да проснись же, трам-тарарам!

Тут я подумал, что ситуация мне не по душе, и мощным рывком себя из нее выдернул. Гляжу – склонился надо мной давешний оперативник и будто клещами в руку мою вцепился. А напарник его по щекам меня хлещет. С соответствующими выражениями. Слышимость отвратительная, будто через стену, видимость не лучше, сплошной туман. «Очнитесь, Поль, не нести же вас». – «М-м-мы к-к-куда?» – «На гору, в Моннуар. Шеф хочет, чтобы вы посмотрели». Нет сил уточнять, зачем смотреть и на что, я просто даю засунуть себя в ботинки и вывести под руки из участка. Ноги почти не слушаются, от колена и вниз они совсем никакие, я двигаю ими кое-как за счет бедра, подтягиваю вверх и опускаю, все это сопровождается ноющей болью, и каждый шаг приходится рассчитывать. В вертолет меня фактически грузят. Отрыва от земли не чувствую – а может, и не летим мы никуда, да мне, если честно, все равно. В салоне шумно и тряско, но я снова куда-то плыву, успев только на прощанье горячо поблагодарить всех присутствующих за поганые таблетки. И прихожу в себя уже на холодном чистом свежем воздухе. Наверху. Хорошо, что перепад высот невелик, а я полностью акклиматизирован. И еще здорово, что на мне куртка с большим капюшоном, теплая и уютная, правда, из опасного скользкого материала. Неправильная куртка, не приведи Господь в такой упасть на склоне.

Сзади громко тарахтит и жутко дует. Не придерживай меня двое здоровых мужиков, давно упал бы. Тихо радуюсь, когда вертолет отрывается от земли и уходит обратно вниз. Хоть какое-то облегчение.

Я все еще плохо вижу, но рядом угадывается Дитрих, он стоит, уперев руки в бока, и смотрит куда-то вперед. «Какой дрянью вы меня накормили? – спрашиваю. – Специальными таблетками для преступников, склонных к побегу?» Нет ответа. «Отведите его, пусть там внутри осмотрится. Потом назад, сюда». Это он моим провожатым.

Меня опять ведут под руки, почти волокут. Здание. Симпатичное такое шале, типичный альпийский дизайн, не знай я, что это знакомый до последней сосульки Моннуар, залюбовался бы. Только вот… Кажется, здесь был пожар – черные пятна на снегу, закопченные стены, ни одного целого стекла. Входная дверь валяется неподалеку от крыльца. Я ничего не понимаю, мне сначала хочется вырваться из цепких рук и броситься в дом, но что-то подсказывает – не ходи туда. И я верю: не надо. Там, внутри, ничего больше нет. А меня тащат, неумолимо, против воли. Заводят на крыльцо, вталкивают в холл. Ослабляют хватку, но не отпускают. Я смотрю. И вижу – действительно, ничего здесь больше нет. Только копоть. Обломки. И еще кровь. Повсюду. Не нахожу тел, наверное, уже прибрали. Значит, бомба. Взрывное устройство. Вот как. Спасибо, Кристи, ты нас спасла, тысячу раз спасибо тебе, милая. Если бы еще ноги так не ныли! И опять ломит спину, интересно, я когда-нибудь теперь избавлюсь от этой боли? Или такова цена? Расплата?

Дитриху надоело торчать на пепелище этаким богом Тором без молота – вот и вспомнил я, кто в германском эпосе кувалдой размахивал, – он присел на гусеницу ратрака. Уцелел наш ратрак. Приткнулся возле самых деревьев, печальная одинокая рыжая машинка, брошенная на обочине, ровный след гусениц уходит вдоль склона вниз. Под горой, у нижней опоры подъемника, яркое пятно – вертолет местных телевизионщиков. Ох, небось, зубами скрипят… А я дорого бы дал за то, чтобы оказаться на их месте. Сторонним наблюдателем. На безопасном расстоянии от сенсации, и никак к ней не причастным.

Дитрих смотрит на меня, я стою рядом, с трудом стою, но наконец-то без конвоя. «Видел? – спрашивает он, так спрашивает, как будто я все это устроил. – Там никого не осталось. А ты ушел». Я медленно нагибаюсь, что совсем не просто, набираю полные руки снега и начинаю тереть лицо. Но легче от этого не становится. «Ты удрал. Сбежал. Они все попались, а ты нет». – «Слушайте, Дитрих… – язык мой едва ворочается, но если договорить не смогу, так хоть в морду ему плюну. – Слушайте, вы в своем уме? При чем здесь я?» – «Вот и мне хочется знать – при чем? Как так вышло?»

И вдруг до меня доходит – началось. Опять. Как тогда, после гибели Киркпатрика. Они ищут виноватого. Одного, виноватого во всем на свете. Желательно не своего. Хорошо бы – не очень уравновешенную личность, чтобы сломалась побыстрее и что угодно за собой признала. Спортсмены экстремальных дисциплин никогда не отличались устойчивостью. Они все чуток психопаты. Особенно «челленджеры». Особенно «челленджеры», затаившие обиду. Все, Поль, ты допрыгался. Ты действительно удрал, сбежал, вывернулся и теперь ответишь за это по полной. Не положено тебе, парень, отделаться просто так. Сейчас тебя будут ломать и провоцировать, а ты и без того уже надломлен дальше некуда, поэтому закатишь истерику. Что и требовалось доказать. Немедленное задержание, серия выматывающих допросов, адвокат кричит – молчи! – а ты повторяешь, как заведенный: это неправда, я не виноват, вы ничего не понимаете… Потом тебя отпустят, но ты не забудешь этой несправедливости до конца своих дней. Страшнее несправедливого обвинения на свете нет вообще ничего. Плевать, что закроют визу. Плевать, что дома «органы» возьмут тебя под неусыпное вечное наблюдение. Главное – никогда уже тебе не быть тем человеком, что был раньше. Ладно, ты этого не переживешь, но все-таки как-то свыкнешься. В петлю не полезешь. А Кристин?

Я вспоминаю о Крис, трогаю пальцем кольцо, смотрю на Дитриха, и тот начинает медленно подниматься с гусеницы. Его подводит опыт – он не верит, что я могу вот так, с бухты-барахты, выйти из-под контроля. Мне надлежит играть по правилам, то есть быть согнутым и раздавленным. Эта надменная громадина думает, что стоит ей надо мной нависнуть, и я мигом усохну. Другой бы на его месте звал подмогу, а Дитрих просто встает. Да, ему что-то рассказали про «челленджеров», но он не понимает, как может быть опасен хард-слаломист, доведенный до отчаяния. А я сейчас именно такой. Я по-прежнему едва стою на ногах, мучаюсь десятым позвонком и очень смутно вижу. Но это мне не мешает чувствовать гору и просчитывать в уме заход на третий флаг. Повезло с курткой, она хоть неправильная, но сейчас очень даже к месту – почти до колен, застегнута, капюшон наброшен. Ближайший к нам помощник Дитриха стоит шагах в десяти наверх и видит только мою спину. Сам Дитрих не носит брони. Действительно, зачем ему, когда все умерли.

А стрелять в меня не будут. В лежачего стрелять толку никакого.

Я провожу короткий удар под ребра, и тут же хватаю Дитриха за грудки, чтобы плавно опустить его обратно на гусеницу. Вид у него теперь совсем не антитеррористический – челюсть отвисла, глаза один в другой заглядывают. Медленно сажусь на снег. Откидываюсь на спину. И небрежно так уезжаю вниз. Головой вперед.

Не ногами же вперед ехать, правда?…

…Одно из самых ярких моих детских воспоминаний – это как отец, молодой и красивый, шкандыбает на костылях. Со смущенной улыбкой настоящего героя, который слегка переборщил насчет героизма. Так я на всю жизнь запомнил, что по каменистым склонам Чегета не стоит кататься на надувном матрасе. Особенно в большой теплой поддатой компании, под весом которой матрас запросто разносит до первой космической скорости.

Удивительно, но этот заимствованный негативный опыт ни капельки не отвратил меня от катания безо всяких технических приспособлений по свежезалитому желобу санной трассы. Причем тоже целой бандой – сели на лед, ухватились друг за дружку, изображая бобслейный экипаж, толкнулись, и вперед. Правда, уже через несколько секунд группу раскидало – сказалась разница в весе, – но от этого стало только веселее. Трассу залили от силы метров на сто, и тормозили мы в сугроб, вполне безопасно и очень смешно. Только откопаешься, встанешь на ноги, тут сзади прилетает с радостным визгом очередной каскадер и бьет тебя под коленки… Отец в развлечении участия не принимал – уже слегка обрюзгший, но все еще весьма импозантный, он сидел на краю желоба, легкомысленно болтая ногами, и нес ответственность за чайник водки, из которого всем желающим наливал в предусмотрительно захваченные кружки. В небе висела яркая луна, и петля санной трассы с расставленными вокруг авангардными светильниками на высоких столбах выглядела совершенно нереально – ни дать, ни взять, марсианский пейзаж.

Ой, да на чем только и откуда только я ни съезжал! Хотя некоторые э-э… устройства опробовать так и не рискнул. Особенно те алюминиевые сани с поворотными лыжами спереди, про которые мне сказали, что им, во-первых, уже полста лет, а во-вторых, за этот срок на них было сломано четыре ноги и два ребра, вывихнуто минимум пять рук, и выбито – совершенно точно, – двадцать шесть зубов. При том, что вместо руля на санях вполне мудро использовалось свободно болтающееся откидное кольцо. Тут-то я и подумал – а обо что же тогда выбивались зубы? – и от поездки на чересчур легендированной штуковине отказался. Зато накатался вдоволь на «джеке» – это такой, как его называют знающие люди, «остеохондрозный аппарат». Сиденье как у табуретки, под ней две ручки чтобы держаться, вниз уходит «нога» – пилон, заканчивающийся короткой узкой лыжей. Обуваешь что-нибудь со скользкой подошвой, садишься – и покатил вниз на трех точках. Забавный прибор, на гладком склоне чувствуешь себя просто здорово, но скакать по буграм не советую, особенно если носите вставные зубы и контактные линзы. А то, неровен час, обнаружите эти самые линзы в зубах, причем зубы окажутся совсем не во рту, а в противоположной, мягко говоря, стороне организма.

Это все было очень адреналиново и интересно. Местами немножко ушибательно. И весьма познавательно. Я, например, четко уяснил, что вопрос «на чем спускаться с горы» в принципе некорректен. Он так же глуп, как возникающие иногда споры между горнолыжниками и сноубордистами. Горные лыжи – венец творения, они вывезут тебя куда надо при любой погоде, на любом рельефе и по любому снегу, только научись. Но в целом ряде случаев «доска» и покатится легче, и доставит гораздо больше удовольствия. Так что определяться в первую очередь нужно не с тем, на чем ехать, а зачем это делать. Зачастую главная проблема – стоит ли ехать вообще в таком состоянии, или лучше сначала подумать (варианты: немного состариться, зайти к психиатру, наконец – протрезветь). Ну, а если неймется, тогда хватай что угодно, хоть кусок полиэтилена, и дуй. На элементарном пакете из супермаркета запросто отбиваются почки и дробится крестец.

Конечно, снегокаты всякие разные тоже приносят массу переживаний. С тобоггана[11] можно красиво улететь. Корытце пластиковое в форме саней хорошо раскокать вдребезги. Но это все специальные устройства, сконструированные именно для разгона сверху вниз с туманными последствиями. А без них – слабо?!

На скользкой куртке, например. Желательно с капюшоном. Накидываешь колпак, ложишься головой к склону, толкаешься разок ногами – и почесал. А когда скорость достигает такой величины, что становится жутковато, и малейший бугорок запросто переломит тебе спину (и от осознания этого становится вообще страшно) – резким движением закручиваешь себя поперек горы. Закрываешь лицо согнутыми в локтях руками и начинаешь кувыркаться. Рано или поздно тебя развернет, и ты остановишься. Сядешь, помотаешь головой – кровь бурлит, очевидцы крутят пальцами у виска, – красотища! В детстве я обожал такие выкрутасы. Пока однажды у меня не задралась перчатка, и на очередном кувырке мне не сняло, будто напильником, кожу с правого запястья. В принципе оказалось не больно. Но розовое пятно на руке исчезло полностью только лет через пять.

…Вся эта теория и практика травмоопасных детских шалостей вспоминается за долю секунды. Я шпарю со свистом по обочине трассы «браво», и неожиданно глубокая колея ратрака в мягком снегу работает не хуже бобслейного желоба. Наверху карикатурно скачет и размахивает оружием бедненький-несчастненький околпаченный спецназ. Бьюсь об заклад, такими кретинами их никто еще не выставлял. Некому меня перехватить, и не на чем догнать. Прямо из рук властей уезжаю в теплые объятья прессы. Вот и дождались телевизионщики еще одной сенсации. «Браво» не подарок, мало что от меня останется к концу горы, но уж говорить-то оно сможет, это я обеспечу. И проорать на всю планету «Спасите, помогите!» успею. И еще «Дитрих – козел!» Интересно, какая у него сейчас физиономия. Если очухался, конечно.

Пологий разгонный участок заканчивается, скоро будет перегиб, и за ним такой рельефчик, преодолеть который на пузе чистой воды самоубийство. Даже по утоптанному ратраком краешку. Но мне придется ехать именно здесь и именно таким образом, уже носом вперед, на локтях и животе. И так работать телом, чтобы ни на одном бугорке меня не подбросило. Иначе капут, зашибусь и посыплюсь неуправляемо, с резким набором скорости. Хороший будет заголовок в новостях: «К нам с горы скатился труп»… Я отчаянно торможу каблуками, намертво зажимаю края рукавов в кулаках, переворачиваюсь, выгибаю спину, встаю на локти. Вижу, куда еду. С легкой горечью отмечаю, что на лыжах это было бы просто развлечение. Вспоминаю Илюхино любимое «Дерзайте, психи, вам положено!» Надо же, а я ведь его, дурака, кажется, простил… Снова торможу, на этот раз всем, чем можно. Полный рот снега. Почти белое солнце прямо в глаза.

Зрение все еще оставляет желать лучшего, но яркое пятно вертолета под горой – вот оно. Мой финиш на сегодня. Далековато. Краем сознания удивляюсь: а чего это не страшно мне? А вот не страшно. Нормальная рабочая обстановка. Я всего лишь решаю типично горнолыжную задачу в условиях жесткого ограничения средств – ни лыж тебе, ни даже очков. Без очков плохо.

Возможно, я от нервной перегрузки… уффф… тьфу! – малость тронулся рассудком… ой!… ай!… – но факт остается фактом: еду. Удираю. На данный момент это… мама!… главное.

Облизываю здоровый бугор, отплевываюсь, закладываю глубокий поворот – а ничего, получается ведь! Лишь бы силенок хватило. И крайне желательно удержаться в колее. Выпасть из нее на гору еще куда ни шло. Вот укувыркаться в лес по дрова… вау!… это уже будет настоящий экстрим. В лучших традициях – то березкой по балде, то рябиной по… У-упс! Слушай, Поль, если ты из сегодняшней передряги выберешься, подумай – не пора ли тебе со всем этим завязывать? Переквалифицироваться, так сказать, а? Хотя бы из тех, которые сверху вниз – в те, которые снизу вверх? А то ведь так и будешь до конца своих дней э-э… Катиться, да.

В этот момент сзади что-то прилетает – наверное пуля, – и бьет меня промеж лопаток. Прямо в злосчастный десятый позвонок…

Боль растекается по всей спине, острыми иголочками колет легкие, сильно отдает в сердце. Я встаю на четвереньки и принимаюсь кусать воздух – подушка давно упала на пол, вцепиться зубами не во что, остается только сквозь них рычать. Не от боли, скорее от обиды на весь белый свет. Я потный, злой, расстроенный, и больше мне сегодня не заснуть. Протягиваю руку – она слегка дрожит, – выдергиваю из зарядника телефон. Как и следовало ожидать, шесть утра. Ну почему не восемь, а?! За что?!

Нещадно крутит суставы – значит, погода скоро переменится. Жму на кнопки, вызываю локальный метеопрогноз. Так и есть, давление падает. Впору менять фамилию на Барометр. Сползаю с кровати, медленно ковыляю к окну, раздергиваю шторы. Конечно, это Валь д'Изер. Во-он там, отсюда видно, разбиты трассы Кубка Мира. Вчера ребята откатали скоростной. Упаковали награды, собрали вещички, дали пресс-конференцию и отправились дальше, к следующей горе. А я за ними не поехал. Мне теперь в другую сторону. Смонтировал репортаж, передал его в штаб-квартиру и завалился спать, отдохнуть перед дорогой. Ничего себе отдохнул… Ладно, справлюсь. Приеду домой, там все будет по-другому. Рядом с Кристин мне никогда не снятся кошмары. Даже если спина болит.

Стоило бы еще этап отработать, но тут уж я над собой не властен. Крис позвонила шефу нашего отдела и сказала – если не отпустишь Поля хотя бы за месяц до, я твоей жене пожалуюсь. Выходка на мой взгляд довольно грубая и совсем не европейская. Откуда у девочки взялись такие манеры, понять не могу. Зато шеф, который уже трижды отец, и знает, что с беременными женщинами шутки плохи, уяснил все и сразу. Обычно на любые мои просьбы насчет передышки у него ответ стандартный – Поль, ты лучше всех, тебя любит аудитория, даже короткое твое отсутствие в эфире наносит ущерб интересам компании, все отпуска только в межсезонье, пошел работать. Деньги? На твоем месте, Поль, я бы вообще забыл это слово… Ну, и так далее в том же ключе. А тут и замена мне нашлась моментально, и отпускные капнули, и новый контракт, довольно выгодный, на горизонте нарисовался. Сказать, что я дико обрадован всеми этими обстоятельствами, увы, не могу. То есть, вернуться домой и быть рядом с Крис безусловно здорово. Но остальное… Похоже, мне окончательно надоел горнолыжный спорт в любых его проявлениях. Смутное подозрение, что я заперт в клетке с золочеными прутьями, которое преследовало меня, пока я был «челленджером», никуда не делось. Наоборот, оно крепнет год от года. Чем лучше узнаю реальную жизнь, тем острее мне хочется чего-то еще. А какое оно, это «еще», я пока не знаю. Может, его вообще нет на свете?

Остается только надеяться, что нынешние мои душевные метания и терзания объясняются простым нарушением гормонального баланса, весьма характерным для организмов любящих мужей беременных женщин.

Благодаря этой отрезвляющей мысли я почти успокаиваюсь. Тяжко вздыхаю над двумя недоспанными часами. Ладно, раз отдохнуть не дали, примемся тупо существовать. Глоток минеральной, пара таблеток, еще глоток, чтобы запить витамины и лекарство. Встаю посреди комнаты, начинаю потихоньку разминаться. Гонять нужно организм, гонять. Доказывать ему, что он, прожив тридцать лет, не совсем развалился. По утрам для этого требуется определенное усилие воли. Но если себя преодолеть, можно потом немного пожить. И даже побыть молодым и глупым. Третьего дня в пресс-баре стали выяснять, годимся мы еще на что-нибудь, или уже нет. Дали бармену двадцатку, отодвинули столы от стены, и начали по ней бегать. Я пробежал дальше всех. Раззадорился и спорнул на бутылку виски, что попаду ногой в потолок. Там было невысоко, допрыгнул. Куда сложнее оказалось поставить автограф поверх отпечатка подошвы – с разбега не вышло, пришлось строить пирамиду из стульев. Утром все болело хуже, чем сегодня, разве что без ночных кошмаров. Вот незадача – пока был «челленджером», прихватывало иногда сломанную ногу. Теперь перелом утихомирился, зато остальное… Суставы безобразничают, вегетатика шалит, простужаться начал, гастритные явления какие-то загадочные из желудка полезли, даже в зубе, третьем нижнем правом – вдруг дырка! Не любит спорт, когда его резко бросают, он ревнив и обязательно мстит.

Я делаю наклоны и стараюсь не вспоминать сон, разбудивший меня. Ничего себе, да? Сон – и разбудил. А вот случается. Чаще, нежели хотелось бы. Делаю растяжку, и не вспоминаю сон. Думаю, не спуститься ли в тренажерный зал, и забываю его совсем. Решаю, что в зал идти лень, и вспоминаю опять. Надоело. Когда в следующий раз выберусь на историческую родину, попрошу тренера устроить мне хорошего мануального терапевта. Русские мануальщики лучше всех – глядишь, и решится проблема. Иначе меня этот позвонок доконает. Вправили его, видите ли, а он выскакивает снова. И выталкивает в мои сновидения всякую муть. Болезненный вымысел сплетается с реальными впечатлениями, и получается яркое, но донельзя гадкое полотно. Как будто поверх нормальной картины прошелся красками отпетый псих.

Ведь ничего сверхъестественного тем утром не случилось. Когда мы с Кристин сели в грузовик, и я связался с полицией, основное шоу уже фактически закончилось. Смертельный номер мы отыграли, а то, что было дальше – так, средненькая драма с элементами боевика. И возможно, дикие сны, в которых меня несправедливо обвиняют, а я бегу прочь – всего лишь отголосок дурацкого внутреннего конфликта, до сих пор тлеющего в моем сердце. Ведь с какого боку ни посмотри, а трагедия в Моннуаре вернула мне доброе имя. Если даже не выписала его заново. Сам я и пальцем не шевельнул – все сделала пресса. Из шкуры отщепенца и изгоя выбрался и ярко сверкнул тот, кто я и есть по сей день – гер-р-рой, блин. Но увы, мой нынешний светлый образ вскормлен чужой кровью и несчастьем. И какая разница, что на сей прискорбный факт наплевать решительно всем, кроме меня?

Очень похоже на этой истории Тони продвинулся – без малейших усилий, дуриком. Один-единственный раз мелькнул в новостях, зато попался на глаза кому надо: «Глядите, какой мужик! Какая харизма!» С перебитым носом Тони стал настолько сексуален и фотогеничен одновременно, что теперь просто не знает, куда девать во-от такую кучу денег и во-от такое количество баб. А с происшествием в Моннуаре лицо Тони ни у кого не ассоциируется, ведь никто уже не помнит, что такое Моннуар, и какое там имело место происшествие. Естественно, кроме горнолыжников. Но горнолыжники – средний класс, и не покупают ту дешевку, которую олицетворяет собой Тони.

Лично мне наглая физиономия Тони на рекламных щитах мешает нормально водить машину. Тем более, что я-то знаю: на самом деле это абсолютно раздавленный человек. Конечно, психотерапия творит чудеса, но в том-то и загвоздка – Тони не хочет или не может говорить вслух о пережитом насилии, унижении, позоре.

Кого-то мне это очень напоминает.

Точно не Пьера. Он еще полгода жил в Моннуаре, взвалил на себя все дела, пока Роджер валялся по больницам. А потом ему Родж посоветовал: «Уезжай. Только пожалуйста, не забывай. Хотя бы изредка звони». Пьер теперь на Аляске, обретается в местах самого что ни на есть нешуточного экстрима. Туда за одни красивые глаза не пускают, ему пришлось кое-чему подучиться, зато сейчас он настоящий экстремальный инструктор. Гоняет со всякими сорвиголовами по тамошним ноу-фолл-зонам[12]. Иногда все-таки падает, однако до сих пор живой. Доволен – говорит, всю жизнь мечтал. Сомнительно. Как-то не очень рвался Пьер на эту самую Аляску, пока у него в Альпах все шло путем.

А в опустевшем Моннуаре старина Роджер то и дело наливает себе – теперь левой, правая никуда не годится, – и пьет. Начинает прямо с утра. Хотя алкоголь ему противопоказан в любое время суток. Но почему бы и не пить, ведь гостей в Моннуаре больше не бывает. Над комплексом будто грозовая туча повисла – тяжелая, давящая аура былой трагедии. В Моннуаре стало неуютно, и там никто не хочет отдыхать. Был короткий период, когда народ валил толпами – ненадолго, поглазеть. А потом как отрезало. Теперь разве что мы с Кристин наезжаем иногда, да еще Пьер. Думаю, через год-два проклятие отступит, все-таки Моннуар прекрасный высокогорный отель, но доживет ли хозяин до возрождения своего любимого бизнеса – вопрос. Тем более, что он разуверился в волшебной силе ледоруба. Говорит, железяка себя не оправдала. Понятное дело – я же вычерпал ее волшебство до самого дна в то злосчастное утро. Все оттянул на себя и израсходовал, до последней капли. Опять я.

Дитрих уверял: «Поль, вы сделали все, что могли, и даже сверх того. Заложникам очень повезло, что вы никогда раньше не были в серьезных передрягах. Я бы на вашем месте пускать ракеты побоялся». – «Вы?!» – «Да. Потому что я профессионал и знаю, чем кончаются такие подвиги. На самом деле вы счастливчик, Поль. Уникальное стечение обстоятельств – в то утро все, до мелочей, работало на вас. А иначе…» Моя проблема, что он меня не убедил. Я, видимо, очень не хотел убеждаться. А расстались мы с Дитрихом почти друзьями. Заключили договор: я не буду распространяться о его методах допроса невинных жертв политического террора (до сих пор не простил ведь, и никогда не прощу) а он засекретит мой смертоносный прыжок на трассе «чарли». Очень уж я стал бы похож на серийного убийцу, всплыви эта история. Прибавил бы к богатой коллекции всемирно известных душителей женскими колготками, отравителей трупным ядом и утопителей в ваннах еще один роскошный типаж – зарубателя горной лыжей.

А я ведь не убийца, я в основном подвиги совершаю.

Мне предлагали сто тысяч аванса за книгу, говорили – тебе же это раз плюнуть с твоими-то способностями. Но о чем писать? Разгонять на двести страниц мелкие подробности, выжимать из себя впечатления и переживания? Все равно самое интересное останется за строками, потому что делиться им я не могу. А чтобы рассказать главное, строк этих достанет и сотни.

Когда на местном посту Корпуса Спасателей засекли пуск ракет, то первым делом позвонили в Моннуар и спросили, что стряслось. Тони сдавленным голосом ответил: ничего, извините, пуск случайный, пьяное баловство. Дежурный очень удивился – люди, чья профессия связана с горами, красными ракетами не балуются, сколько бы ни выпили, не то воспитание, – но вслух удивления не выказал, а только посоветовал готовить деньги на штраф. И вызвал полицейское отделение. Ему так и так нужно было это сделать, по инструкции положено. Корпус Спасателей организация полувоенная, на каждом столе инструкция лежит, а уж пульт дежурного от них вообще прогибается.

Через пару минут с Тони уже беседовала целая комиссия – полицейский офицер и мощный компьютер. Тони врал, а машина показывала: человек в беде, переживает тяжелый стресс, возможно, говорит под давлением. Офицер немедленно поднял в воздух тревожную группу. Позвонил спасателям и попросил: вы пока не дергайтесь, но будьте готовы. Потом решил на всякий случай освежить в памяти свою инструкцию. Кряхтя, раскрыл тяжеленный фолиант, и увидел, что слегка недоработал. Инструкция предписывала немедленно разбудить старшего начальника и доложить ему: шеф, мы уже загнали на гору все, что шевелится.

И на гору пошел, обгоняя транспортные машины, вертолет огневой поддержки.

В небе оказалось неожиданно тесно от винтокрылых, причем все уверенно летели на Моннуар. Во-первых, там был ремонтник – видимо, тост Роджера все-таки подействовал. Во-вторых, чрезмерно бдительные спасатели с другого поста, которые тоже сначала в Моннуар звонили, обнаружили, что телефон перманентно занят, и довольно справедливо восприняли снятую трубку как знак больших неприятностей. А еще между горами сновал оголодавшим стервятником аппарат с эмблемой телекомпании. Вот это уж точно была неприятность. Строгая команда с земли ремонтника моментально развернула. Спасателям приказали отвалить на безопасное расстояние и притормозить. А съемочная группа, судя по всему, уже заметила штурмовик и пришла от этого зрелища в нездоровое возбуждение. Потому что пилот у них совершенно оглох, и как ему ни орали: «Назад, придурок, лицензию отнимем!», он только жаловался на помехи и сообщал, что все нормально.

На штурмовике оператор настроил оптику и доложил, что видит перед зданием комплекса «Моннуар» неустановленный вертолет, а тепловой искатель показывает: возле каждой из горнолыжных трасс находится по человеку, все на краю леса, будто в засадах, правда один, похоже, дохлый. Еще через секунду оператор увидел, как из-за комплекса выбежали двое с автоматами и стремительно нырнули внутрь здания. Автоматы оператору крайне не понравились, маски на лицах странной парочки – тем более, а особенно его расстроило то, что им кто-то услужливо открыл дверь. И тепловизор утверждал: в здании около тридцати объектов. А полагалось от силы двадцать.

На армейском штурмовике оператор-наводчик лицо подчиненное. На полицейской машине – наоборот, командир. Поэтому еще через две секунды он нагло соврал, заявив: «Кажется, в меня стреляют», и ювелирно продырявил неустановленному вертолету редуктор. За такое самоуправство его прямо в воздухе разжаловали и уволили. Но главное было сделано – террористы оказались намертво привязаны к Моннуару.

Понятное дело, они здорово обиделись, и тут уж действительно начали стрелять. Полицейские высадились, залегли вокруг комплекса и тоже на славу пошумели. Объединенными усилиями обеих сторон в здании не осталось ни одного целого окна. Полиция старалась по заказу Дитриха, террористы по собственной инициативе. Потом начались переговоры, точнее их имитация. Потом наконец-то подвезли миномет. С безопасного расстояния кинули на Моннуар газовый заряд, и через несколько мгновений в комплексе все упали, и хорошие, и плохие.

А вертолетчика по итогам операции пришлось обратно принять на службу и в звании восстановить.

Конечно, мечтая о том, что этот случай захвата людей в заложники окажется последним, Дитрих здорово раскатал губу. В следующий раз террористы запаслись противогазами. Но в Моннуаре обошлось без жертв, и для меня это было главное. Иначе я бы просто до смерти угрызся совестью. Двадцать лет на горных лыжах – подумать только, двадцать лет! – обогатили меня разнообразным опытом. Только одному я не научился совершенно – убегать и прятаться. Не было повода. И каким бы разумным и естественным ни выглядел наш с Крис побег… Некий внутренний протест я ощутил. Потому что без жертв обошлось, а без поломанных судеб – увы. При чем здесь я, какова степень моей вины, и есть ли таковая вообще, понятия не имею. Но совесть почему-то ноет.

Как будто присутствие рядом битого жизнью отставного русского «челленджера» могло бы помочь моим друзьям – друзьям ведь! – уберечься от серьезных душевных травм. Но ведь могло же! Правда, могло…

Если ты с детства обучен поднимать внутреннюю ногу в повороте, куча нервов потом уйдет на то, чтобы эту порочную технику из себя вытравить. Примерно так же в меня вбит по самую шляпку комплекс «челленджера». Система оценок человека, который всегда ищет оптимальную траекторию, и готов держать ее любыми средствами. На спортивной трассе это единственно верная тактика. Выжать из всего – и из себя в том числе, – максимум. Парадоксально, но в обычной человеческой жизни не так. Здесь небольшая ошибка тоже может стоить жизни, но совсем в другом смысле: ты ошибся, и благодаря этому будешь жить. Опоздал, не пришел, заболел, наплевал – о-па, живой!

Повел любимую в свадебное путешествие и уцелел.

Я думаю об этом, стоя под душем. Потом еще немного думаю, собирая вещи. И очень много – за завтраком, потому что ем по старой привычке только самое полезное, а оно как правило не больно-то вкусное. Жую, размышляю, озираюсь рассеянно по сторонам. Вокруг меня странный, изменчивый, удивительно пластичный и многовариантный мир. Я знаю, как легко в нем теряются бывшие спортсмены. Но мне-то, который рвался из спорта наружу, будто там, в миру, за границей бескрайнего снежного поля, которое я так образно себе представлял, было медом намазано… Кстати, а вот и мед, а я его в чай, и получится замечательно… Так вот, не мне в этом мире теряться. Я просто недавно тут живу, и каких-то вещей еще не понимаю. Но обязательно пойму, выясню, научусь. И постараюсь найти здесь свое место. Особенное, единственное, самое подходящее для меня.

Думаю об этом, выводя машину на шоссе. С рекламного щита хитро щурится Тони, но я его демонстративно не замечаю. Обязательно найду Тони и постараюсь вызвать на откровенный разговор, и наверняка смогу чем-то ему помочь. Но пардон, не раньше, чем стану человеком сам.

Думаю об этом, ковыляя в правом ряду. А потом мне просто надоедает думать о сложном и высоком. Я достаю из-под сиденья радар-детектор – запрещенный прибор, за который штрафуют так, что волосы дыбом встают, – настраиваю его, и как следует наступаю на педаль. Вспоминаю, что вот дедушка Кристин, например, когда понял, что зачехлять лыжи уже пора, а без скорости он жить еще не научился – пошел в автогонщики. Я, конечно, не такой отчаянный, как Жан-Клод. Но вот эту связочку поворотиков мы сейчас облизнем как надо… Эх, хорррошшшо-о!!! Так здорово, что даже обидный сон – он ведь не тревожный был, не пророческий, всего лишь обидный, – забывается, растворяясь под напором реальности. Забывается напрочь.

Среди низких облаков появляется небольшой просвет, и из него выглядывает солнце, какое-то совсем не зимнее, очень ласковое, мягкое. Я смотрю на часы и вижу, что Крис уже наверняка проснулась. Набираю вызов. И неожиданно понимаю – а ведь это самое главное, самое важное, что я сделал за сегодняшнее утро. И самое лучшее. И самое умное. И самое правильное. Не разобрать сновидение, не решить душераздирающую проблему, не о судьбе задуматься – всего лишь нажать пару кнопок.

Радостно смеясь, утапливаю педаль до пола, и не еду – лечу – куда-то в безоблачно светлое будущее.


Москва, 1998 (пролог), 19992000.


Автор посвящает этот роман Геннадию «Генриху» Бочарову, Анатолию Корниенко, Борису Ленину, Олегу Макееву, Игорю Скляренко и Александру Якушину, которых больше нет рядом на склоне и в жизни.


Спасибо Валентине Глебовне Дивовой и Николаю Глебовичу Дивову за советы и редактуру.


Содержание:
 0  Толкование сновидений : Олег Дивов  1  Глава 1 : Олег Дивов
 2  Глава 2 : Олег Дивов  3  Глава 3 : Олег Дивов
 4  Глава 4 : Олег Дивов  5  Глава 5 : Олег Дивов
 6  Глава 6 : Олег Дивов  7  Глава 7 : Олег Дивов
 8  Глава 8 : Олег Дивов  9  Глава 9 : Олег Дивов
 10  вы читаете: Эпилог : Олег Дивов  11  Использовалась литература : Толкование сновидений



 




sitemap