Детективы и Триллеры : Триллер : Красивое зло Beautiful Malice : Ребекка Джеймс

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1

вы читаете книгу

Странная дружба двух девушек. Одна из них — серьезная, самоуглубленная Кэтрин — готова на все, чтобы разгадать тайну гибели своей сестры. Вторая — Элис — кажется обычной юной «светской львицей», помешанной на нарядах, парнях и тусовках. Однако есть в ней какое-то внутреннее зло, заставляющее эту красавицу губить все, к чему она только прикасается. Их свел случай. Однако именно случайная дружба с Элис поможет Кэтрин понять, что же все-таки случилось с ее сестрой в ту роковую ночь — несколько лет назад…

Часть первая

Я не была на похоронах Элис.

В то время я ждала ребенка, а кроме того, пребывала в совершенном отчаянии. Но горевала я не по Элис. Нет, к тому времени я всей душой ненавидела Элис и даже обрадовалась, что она умерла. Именно Элис разрушила мою жизнь, разбив ее на миллион крохотных осколков, она забрала лучшее, что у меня было. Я плакала не по Элис, а из-за нее.

Но теперь, когда прошло четыре года, и наша с дочуркой Сарой (моя миленькая, слишком серьезная, маленькая Сара) жизнь вполне устроена, я иногда жалею, что не была на похоронах.

Все дело в том, что я иногда вижу Элис — в универсаме, в воротах детского сада Сары, в клубе, куда мы с дочкой порой ходим пообедать. Краем глаза я вижу блестящие светлые волосы Элис, ее красивую одежду и стройное тело, и отвожу взгляд, мое сердце начинает биться как бешеное. Мне требуется какое-то время, чтобы вспомнить, что она мертва, ее больше нет, это точно не она, но я все равно должна подойти и удостовериться, что ее призрак не преследует меня. Да, эти девушки похожи на нее, но они вовсе не так красивы, как Элис. Более того, вблизи они вообще на нее не похожи.

Я ухожу и возвращаюсь к реальности, но кровь отливает от моего лица, в кончиках пальцев я ощущаю неприятное покалывание, я погружаюсь в тревогу. День пропал, я ни на что не способна.

Надо было пойти на похороны. И вовсе не требовалось плакать и изображать отчаяние. Я могла бы даже рассмеяться и плюнуть на могилу. Но мне надо было увидеть, как опускают ее гроб в землю, увидеть, как могилу закапывают, тогда я была бы уверена, что Элис на самом деле умерла и похоронена…

Тогда я точно знала бы, что она ушла навсегда.

1

— Хочешь пойти? — Элис Пэрри смотрит на меня с улыбкой. Время ланча, я сижу под деревом, погрузившись в книгу.

— Прости. — Я поднимаю взгляд и тут же прикрываю глаза рукой. — Куда пойти?

Элис протягивает мне лист бумаги.

Я беру листок и читаю. Это ярко раскрашенное приглашение на вечеринку по случаю восемнадцатого дня рождения Элис. «Приходите все-все-все! Приводите друзей! — написано на листочке. — Много шампанского! Много вкусной еды!» Несомненно, только такой популярный и самоуверенный человек, как Элис, мог написать подобное приглашение, все остальные чувствовали бы себя так, будто умоляют гостей прийти. Почему именно я? Интересно. Я, естественно, знала Элис, ведь ее знали все, но никогда раньше с ней не заговаривала. Она была одной из тех девушек, которых невозможно не заметить — красивая, популярная и очень веселая.

Я складываю приглашение и киваю.

— Спасибо, я постараюсь. Звучит заманчиво, — говорю я.

Элис несколько секунд смотрит на меня. Затем вздыхает и опускается рядом со мной, так близко, что ее колено касается моего.

— Да ты же не придешь, — усмехается она.

Я чувствую, что мои щеки заливаются краской, и опускаю глаза.

— Наверное, и вправду не приду, — бормочу я, разглядывая колени.

— Но я хочу, чтобы ты пришла, Кэтрин, — настаивает Элис. — Это очень важно для меня.

Я удивлена, что Элис знает мое имя, но еще большее удивление вызывает то, что она хочет видеть меня на своей вечеринке: я совершенно непопулярна в высшей школе Драммонд, и у меня нет там близких друзей. Обычно я держусь особняком, я увлечена учебой и не хочу привлекать к себе внимания. Я хорошо учусь, но не занимаюсь спортом и не примыкаю ни к каким клубам. И хотя я понимаю, что это неправильно, что я не смогу прожить всю жизнь в тени, — пока меня это устраивает. Я прячусь, я понимаю, что я — трусиха, но мне хочется быть невидимкой, человеком, который не вызывает у окружающих любопытства. Никто не должен знать, кто я на самом деле и что со мной произошло.

Я закрываю книгу и собираю остатки завтрака.

— Подожди. — Элис кладет руку на мое колено. Я холодно смотрю на нее. — Я серьезно. Я правда хочу, чтобы ты пришла. Я все время вспоминаю, что ты сказала на той неделе Дэну. Это было по-настоящему круто. Я бы так не смогла, я не умею так быстро реагировать. А ты классно доказала ему, что он просто идиот.

Я понимаю, что имеет в виду Элис. Обычно я не вмешиваюсь, но тогда, две недели назад, Дэн Джонс с приятелями вели себя так, что у меня лопнуло терпение и я не сдержалась.

К нам пригласили лектора, она рассказывала о карьере и университетском образовании. По общему признанию речь была ужасно скучной, все это мы слышали уже миллион раз, женщина заикалась, путалась в словах, толпа начала шуметь и высказывать свое недовольство. Особенно старались Дэн Джонс и его друзья. Они вели себя так жестоко, что лекторша выбежала в слезах.

Дэн с самодовольством повернулся к аудитории, явно ожидая всеобщего одобрения.

— Зачем ты так? — спросила я, мой голос задрожал от гнева. — Это же ее жизнь, ее карьера, ее профессиональная репутация. Твои выкрики были унизительными. Разве можно так вести себя с человеком, которого ты даже не знаешь?

— Ты превосходно держалась, — продолжает Элис. — Честно говоря, я была совершенно потрясена тобой. И остальные тоже. Никто никогда не разговаривал так с Дэном. — Она качает головой. — Никто. Это было замечательный, смелый поступок.

Эти слова решают все. Смелый поступок. Я так хочу быть смелой. Я так хочу победить в себе трусиху, что больше не могу сопротивляться.

Я встаю и закидываю на плечо рюкзак.

— Ладно, — говорю я и удивляюсь сама себе. — Ладно, я приду.

2

Элис настояла, чтобы мы готовились к вечеринке вместе.

Сразу после завтрака она забирает меня и в старом разбитом «фольксвагене» везет к себе. Ловко лавируя по переулкам со скоростью намного выше разрешенной, она сообщает мне, что живет одна. Наконец мы добираемся до старой части города, и Элис приводит меня в квартиру. Я чувствую все нарастающее удивление. Я-то думала, что Элис живет вместе с любящими родителями, в удобном, уютном доме где-нибудь в предместье. Я-то представляла ее испорченной и избалованной, и то, что она живет одна, делает ее интереснее и привлекательнее.

Я хочу задать ей миллион вопросов — где ее родители? Не боится ли она такой самостоятельности? Она одна, или у нее есть бойфренд? — но я сдерживаюсь. У меня тоже есть тайны, и я прекрасно понимаю, что мои вопросы вызовут ее любопытство и ненужные расспросы. В моей ситуации лучше ничего не спрашивать.

Квартира Элис находится в самом обычном кирпичном здании. Лестничная клетка темная и малопривлекательная, но когда мы, едва переводя дыхание после подъема на четвертый этаж, открываем дверь в ее квартиру, то оказываемся в очень яркой и милой комнате.

Стены окрашены в ярко-оранжевый цвет. В комнате стоят две огромные, мягкие кушетки, на них лежат подушки с пестрым этническим рисунком. Повсюду расставлены незажженные свечи.

— Вуаля! Мое скромное жилище. — Элис втаскивает меня в комнату и внимательно вглядывается в мое лицо. — Ну, как тебе? Это все я придумала. Удивительно, как могут изменить помещение яркие стены. А все, что нужно — это немного креатива и краски.

— Тут классно, — говорю я. Я завидую. Квартира Элис такая классная и прикольная, она намного больше подходит девушке, чем та современная, минималистская квартира, в которой живу я сама.

— Честно? Ты говоришь правду?

— Да, — смеюсь я. — Честно.

— Это здорово! Мне так хочется общаться с тобой почаще. Мы с тобой будем сидеть в этой комнате и говорить, говорить до ночи.

Некоторые люди умеют так строить разговор, что вы немедленно начинаете чувствовать себя центром мироздания. Элис именно такая. Не знаю, как ей это удается, любой другой человек в такой ситуации выглядел бы подобострастным или навязчивым, а у нее все выходит совершенно естественно. Я чувствую себя нужной.

И тут я едва не выдаю ей свою тайну.

На какой-то момент я ясно представляю себе, как мы с Элис сидим в этой комнате, как я кладу руку ей на колено и быстро, без остановки рассказываю все, что со мной произошло. Она обнимает меня, и мне так хорошо, меня охватывает невообразимое облегчение, и я чувствую себя свободной, как раньше.

Но это — только мечта. Это только сумасшедшая фантазия. Я ничего не говорю.

Я пришла в своих обычных джинсах, ботинках и рубашке и принесла с собой немного косметики, чтобы накраситься перед вечеринкой, но Элис настаивает, чтобы я надела платье. Ее гардероб прямо-таки набит платьями всех цветов и стилей, их, по крайней мере, сотня. Интересно, откуда у нее деньги, чтобы позволить себе столько одежды?

— Обожаю тряпки, — смеется она.

— Да? Вот уж никогда бы не подумала, — шучу я.

Элис распахивает гардероб и начинает вытаскивать платья, бросая их на кровать.

— Вот. Бери любое. Я большинство из них никогда и не носила. — Она приподнимает синее. — Нравится?

Платье очень симпатичное, но я уже выбрала, что на самом деле хотела бы надеть. Красное, с поясом. Платье напоминает те, которые носила моя мама в семидесятые годы. Оно будет прекрасно сочетаться с моими высокими ботинками.

Элис внимательно смотрит на меня. Потом смеется и поднимает красное платье.

— Это?

Я киваю.

— Отличное платье, да? — Она прикладывает его к себе и смотрит в зеркало. — И дорогое. У тебя хороший вкус.

— Очень красиво. Почему ты не носишь его? По-моему, ты его ни разу и не надевала. Бережешь?

— Ой, нет. Я ношу другие. — Элис протягивает мне платье. — На, надевай.

Платье сидит идеально и отлично смотрится с моими ботинками. Красный цвет выгодно оттеняет мою смуглую кожу и темные волосы, и я довольно улыбаюсь Элис. Я очень рада, что пришла.

Элис идет на кухню и достает из холодильника бутылку шампанского.

— Вот, — говорит она, целуя бутылку. — Это моя настоящая любовь. И со вчерашнего дня я могу пить его на законных основаниях.

Она открывает бутылку, направляя пробку в потолок, и, не спрашивая, хочу ли я, наполняет оба бокала, затем забирает свой бокал и уходит в душ. Я поднимаю бокал и делаю крохотный глоток. Я не пила шампанское с той самой ночи, когда в моей семье случилась трагедия. Но теперь я наслаждаюсь вкусом, перекатываю каплю шампанского на языке, смакую каждый глоточек, наслаждаюсь тем, как расслабляется мое тело. Бокал пустеет, и я чувствую себя совершенно счастливой, беззаботной, семнадцатилетней — я плюхаюсь на диванчик Элис и весело хихикаю. Элис возвращается, я все еще сижу с блаженной улыбкой.

— Ничего себе! Ты выглядишь… — Я пожимаю плечами, не в силах найти подходящее слово. — Ты выглядишь просто ошеломительно!

— Спасибо, дорогая Кэтрин, — говорит она.

Элис сейчас поразительно красива — высокая, с полной грудью и длинными ногами, ее синие глаза сияют, кожа светится. Я тоже довольно хорошенькая, но на фоне Элис, кажется, теряюсь.

Пока мы дожидаемся такси, Элис берет наши пустые бокалы и снова наполняет их шампанским. Моя голова уже немножко кружится. Не могу сказать, что это неприятное чувство — я просто ощущаю легкость и свободу. И это вдруг пугает меня. Это чувство легкости, свободы, безопасности — опасная иллюзия. Под влиянием алкоголя люди совершают глупые, иногда непоправимые поступки. Я слишком хорошо это знаю.

Я беру бокал и притворяюсь, что пью.

Элис арендовала танцевальный зал на самом верху «Лайон Хоутел». Зал просто великолепный, с огромными деревянными окнами, из которых открывается вид на город. Играет оркестр, всюду белеют воздушные шарики, столы накрыты белоснежными скатертями. Элис заказывает нам шампанского, и никто не спрашивает, сколько нам лет, видимо, потому что это частная вечеринка.

— Фантастика! — Я с любопытством смотрю на Элис. — Это родители для тебя устроили?

— Нет, — презрительно фыркнула Элис. — Они даже не знают, как организовать барбекю, не говоря уже о таком.

— Они живут в Сиднее? — спрашиваю я.

— Кто? — хмурится она. — Родители? Ой, ну уж нет, слава богу. Они на севере.

Интересно, как же Элис умудряется жить в Сиднее и как платит арендную плату? Я-то думала, что ее содержат родители, но теперь это кажется маловероятным.

— Так или иначе, — говорю я, — очень хорошо, что ты затеяла такую вечеринку для своих друзей. Не думаю, что я смогла бы так расщедриться. Я предпочла бы потратить деньги на себя. Отправилась бы, например, в путешествие.

— Это я-то щедрая? Ты думаешь? — Элис пожимает плечами. — Да нет. Просто мне нравятся вечеринки. Нравится быть в центре внимания. Ничего другого мне просто не придумать. А поездки за границу мне неинтересны.

— Почему?

— Я там никого не знаю, и никто не знает меня. Что там делать?

— Ой! — Я смеюсь. Интересно, она шутит? — Там много интересного. Поплавать в Средиземном море, посмотреть Эйфелеву башню, Великую Китайскую стену, статую Свободы… для всего этого необязательно кого-то знать… — Тут я замечаю, что Элис смотрит на меня скептически. — Тебе, правда, это неинтересно?

— Нет. Мне тут хорошо. Я люблю своих друзей. Мне нравится моя жизнь. Зачем мне уезжать?

— Ну… — Я хочу рассказать о своем желании увидеть мир, но тут приходят первые гости.

— Элис, Элис! — кричат они и окружают ее. Некоторых ребят из школы я знаю, другие, старше нас, мне незнакомы. Кто-то оделся очень нарядно — в костюмы и платья, другие пришли в джинсах и футболках, но у них всех есть общее — они пришли на вечеринку к Элис, они хотят провести с ней время, хотят слышать ее радостный смех… И я больше ни о чем не думаю, ни о нашей разрушенной семье, ни о своих убитых горем родителях. Я танцую, смеюсь, флиртую. Я забываю о той ночи, когда поняла о себе ужасную правду.

3

После вечеринки у Элис одноклассники стали относиться ко мне куда дружелюбнее. В коридорах мне улыбаются незнакомые ребята, некоторые даже здороваются, хотя я удивляюсь, откуда они знают мое имя. Элис сама находит меня во время ланча, садится рядом и сплетничает, рассказывая разные истории про других учеников. Меня это веселит, и я рада проститься со своим одиночеством.

Я не задумываюсь, почему она стала проводить со мной так много времени. Если Элис говорит, что хочет со мной дружить, то ей и в самом деле нравится мое общество. Она внимательно выслушивает все, что я рассказываю, и я чувствую себя польщенной, я благодарна ей. Более того, впервые после смерти Рейчел я почти счастлива.

В четверг я звоню Элис и приглашаю ее к себе на субботу. Я живу с Вивьен, своей теткой по отцу. С ней легко, и вообще я очень рада, что больше не живу в Мельбурне, что я там, где никто не слышал о Рейчел и о сестрах Бойделл. Я много времени провожу в одиночестве, потому что Вивьен часто уезжает в командировки, а если она в городе, то выходные проводит где-нибудь с друзьями. Она всегда рада, когда я приглашаю кого-нибудь, и находит странным, что я не очень люблю общество, ведь чаще всего я довольствуюсь собственной компанией, люблю сама выбирать, что есть, что смотреть и какую музыку слушать.

— Я приготовлю обед, — говорю я.

— Звучит устрашающе, — отвечает Элис. — Надеюсь, ты хороший повар?

— Да. Это один из многих моих скрытых талантов.

— Скрытых, вот как? — Элис некоторое время молчит. — И у тебя их много, да?

Субботу я посвящаю закупке провизии. Я и раньше, еще до смерти Рейчел, часто готовила, так что прекрасно знаю, какие продукты мне нужны. Я покупаю курицу, стручки кардамона, йогурт, тмин, рис — все, что нужно для моего любимого карри. Я приготовлю все до прихода Элис, а когда она придет, поставлю блюдо на огонь, и пока мы будем болтать, оно как раз дойдет.

Я настолько привыкла прятаться, что сама себе удивляюсь, почему так жду прихода Элис. Не знаю, когда или как идея подружиться с кем-нибудь стала казаться мне такой привлекательной, но желание общаться с кем-то вдруг стало просто непреодолимым. И хотя я по-прежнему боюсь того, что раскроется моя тайна, и понимаю, что дружба может быть опасной, я все равно не могу подавить это чувство нетерпения.

Я прихожу домой, готовлю карри, принимаю душ и переодеваюсь. У меня еще час до прихода Элис, и я звоню родителям. Мы все переехали из Мельбурна около года назад. Там нас знали слишком многие, и слишком многие знали, что случилось с Рейчел. Стало невозможно переносить их жалость, ловить любопытные взгляды и слышать шепот повсюду, где бы мы ни появились. Я перебралась к Вивьен, чтобы учиться в Драммонде, одной из лучших школ на юге. Мои родители купили дом в Ньюкасле, на побережье. Они хотели, чтобы я жила с ними, считая, что я слишком маленькая, чтобы жить самостоятельно. Но их печаль давила на меня, их присутствие меня душило, и в конечном итоге я убедила их, что Драммонд — очень хорошая школа, а мое будущее зависит от хорошего образования, и они смягчились.

— Квартира Бойделлов. — К телефону подошла мама. Когда я переехала, я изменила свою фамилию и взяла фамилию бабушки — Паттерсон. Изменить фамилию оказалось очень легко, и, по крайней мере на бумаге, я стала совершенно другим человеком. Сестер Бойделл больше не было.

— Мама!

— Милая, я как раз хотела тебе позвонить. Мы с папой говорили про твою машину.

— Что?

— Да. Пожалуйста, милая, не спорь. Мы решили купить тебе новую. Сейчас есть более современные, с подушками безопасности. У нас появились деньги, и было бы неразумно разрешать тебе ездить на этой старой колымаге.

— Да ей же всего восемь лет, мама, — возражаю я.

Она продолжает, не слушая меня:

— Мы нашли прекрасный «пежо». Очень компактный и самый лучший с точки зрения безопасности. В городе он просто незаменим.

После смерти Рейчел родители постоянно беспокоятся о моей безопасности.

— Отлично, мама, — говорю я. — Спасибо!

— Как дела в школе? Успеваешь?

— Да, все в порядке.

— Я тут прочитала про медицинский факультет в университете Ньюкасла. У него отличная репутация, почти как у сиднейского. Там очень много достойных преподавателей. Подумай об этом. Тогда ты могла бы снова жить с нами, не думая про аренду квартиры или про еду.

— Я пока не знаю, мама. Мне нравятся английский и история. Медицина мне не очень подходит. Мне кажется, я могла бы заниматься искусством. И потом, мама, я действительно очень рада, что живу в Сиднее.

— О да, конечно. У Вивьен тебе хорошо, она тоже очень рада, что ты у нее живешь. И профессия искусствоведа — это отличное начало твоей карьеры. Но это же только начало. Мы еще поговорим об этом, когда ты оправишься.

Когда я оправлюсь. Мама снова вспоминает то, что было раньше, до смерти Рейчел. Я отлично успевала в школе и после окончания планировала изучать медицину. Но когда Рейчел умерла, мои планы развалились.

В то ужасное время потеряло смысл все, что мне так нравилось.

И теперь я очень сомневаюсь, что хочу снова вернуться к своим прежним намерениям.

— Хорошо, я подумаю.

— Отлично. А я отправлю тебе по почте их брошюры. — Она смеется, но я слышу в ее голосе что-то, что заставляет меня подумать о слезах.

Я тихонько глажу телефон, как будто это чем-то поможет маме. Как она живет в постоянной боли и тоске?

— Спасибо, мама, — говорю я так тепло, как только могу.

— Пожалуйста! — Теперь ее голос снова звучит свежо и энергично. — Ты хочешь поговорить с папой? Его сейчас нет, но он может позвонить тебе позже.

— Я позвоню ему завтра. Ко мне на обед придет подруга.

— Я очень рада, что ты немного развлечешься. — Я снова слышу слезы в ее голосе, потом она быстро кашляет. — Хорошего вечера, дорогая. Скажу отцу, что ты позвонишь завтра.

Я вешаю трубку и уже сожалею о том, что позвонила. Лучше я себя не почувствовала и уверена, что мама тоже. С ней всегда так последнее время. Она всегда строит какие-то планы, она не может позволить себе просто помолчать или побыть в тишине и покое. Она как будто старается не вспоминать о том, что потеряла.

Считается, что горе надо выговорить. Целый год после смерти Рейчел я старалась говорить об этом, старалась выразить свою беду и потерю. Но папа отказывался меня слушать, и мама тоже избегала этих бесед.

И постепенно я перестала говорить о трагедии. Да, в этих разговорах я искала прощения, уверения, что мама с папой не винят меня в том, что случилось. Но конечно, они винили меня — в трусости, в том, что я спаслась. Если одной из их дочерей было суждено умереть, так это мне.

Я больше не считаю, что есть какой-то способ справиться с болью и утратой. Они будут преследовать и давить всегда. Рейчел умерла. Мы никогда больше не увидим ее прекрасное лицо, никогда не услышим ее музыку. Она умерла.

Мы всегда будем жить с этой реальностью, будем постоянно помнить об этом, наши сердца будут истекать кровью при одной мысли о ней. И ничто не поможет. И если мама старается стоически выносить горе, то пусть так и будет.

Я прикасаюсь указательным пальцем к маленькому шраму чуть выше колена. Эта отметина осталась у меня после той ночи — ночи убийства Рейчел. Это все, что осталось. Я не то чтобы хотела умереть вместо Рейчел, просто прекрасно понимаю, что ушла та сестра, которая была лучше.

4

Рейчел вышла на сцену, и публика сразу же затихла. Сестра была такой красивой, высокой и стройной. Красное платье, за которое, как я знала, мама и папа выложили целое состояние, подчеркивало ее рост и изящество. Ей было всего лишь четырнадцать, но на сцене она вполне могла сойти за двадцатилетнюю.

Мама взволнованно сжала мою руку, и я повернулась, чтобы улыбнуться ей. Забыв обо всем, она смотрела на Рейчел, мамины губы забавно сморщились, как будто она пыталась скрыть широкую улыбку, глаза блестели от слез счастья. Папа обернулся взглянуть на нее, но вместо этого посмотрел на меня. И мы улыбались друг другу, глядя на маму — оба с гордостью.

Рейчел села за фортепиано, поправила юбку так, что та изящно заструилась по ее ногам, и начала играть. Она играла сонату Моцарта — ту самую мелодию, которая была так хорошо мне знакома, я знала в ней каждый акцент, каждое фортиссимо. На сцене застенчивость Рейчел пропадала. На сцене она была величественной и спокойной, занятой музыкой настолько, что забывала о себе. Когда она играла, невозможно было представить, насколько она застенчива и неуверенна.

За время концерта, который длился около часа, мама ни разу не оторвала взгляда от Рейчел. Всякий раз, когда мама слушала ее игру, она, казалось, полностью теряла себя, она не сознавала, кто она и где находится, была почти что в трансе.

Я тоже играла на фортепиано. Я тоже была весьма одаренной, годом ранее сдала экзамен за седьмой класс, часто побеждала на школьных конкурсах и местном бардовском фестивале. Но у Рейчел был подлинный талант, и ей уже предложили три места для стажировки. Куда ей поехать на учебу — в Берлин, Лондон или Бостон, чтобы стать концертирующей пианисткой, — эта тема в течение уже нескольких недель была главной в нашем доме. Для меня фортепиано было лишь приятным увлечением, у меня не было никакого желания заниматься этим целыми днями. Но для Рейчел занятия музыкой были страстной любовью, и она занималась ею неустанно.

Рейчел была на восемнадцать месяцев младше меня. Обычно младший ребенок ориентируется на старшего, но в нашей семье все было наоборот. Рейчел была серьезной и трудолюбивой, а я, хоть и хорошо училась, увлекалась мальчиками и вечеринками, и не смогла бы пожертвовать этим ради академической или музыкальной карьеры.

Мама и папа говорили о музыкальном будущем Рейчел бесконечно и с кем угодно — со мной, друг с другом, с друзьями, с самой Рейчел. Ради ее карьеры они были готовы на все. Некоторых наших знакомых удивляло то, что ко мне родители относятся с меньшим интересом. Но я никогда не чувствовала себя заброшенной или обиженной и никогда не ревновала к Рейчел. Мы с ней были очень разными, и я знала, что она трудолюбива и талантлива. Рейчел была гением, но я всегда знала, что мне веселее и лучше.

Рейчел была странной. Казалось, что ей не нужны друзья. Не то чтобы она была холодна или не любила людей, нет. Она умела любить глубоко и по-настоящему и всегда заботилась о тех, кого любила. Но она была застенчива; смущалась в компаниях, в беседе чувствовала себя неловко. Обычно она вела себя так тихо, что тем, кто ее не знал, могла показаться абсолютно безразличной. Но если получалось втянуть ее беседу, то Рейчел могла удивить любого. Она была нежной и сострадательно мудрой, что было очень странно для ее возраста. Каждый, кто узнавал ее получше, восхищался ею. Она была единственным человеком из всех, кого я знала, без каких-либо низких мыслей и намерений, ей была абсолютно чужда жадность. Единственный человек, которого можно было бы сравнить с ангелом.

И что бы ни писали в газетах о наших отношениях, я-то знала, что я к ней чувствовала. Я поклонялась ей — и при жизни, и после ее смерти. Я всегда была и буду главной ее поклонницей.

5

Элис приходит на обед вовремя, она так весела и полна энергии, что я сразу чувствую себя лучше.

— Боже мой, — низким голосом говорит она, оглядывая квартиру Вивьен. — Как тут пышно. Твои родители, наверное, очень модные?

— Нет. — Я качаю головой. — Мои родители живут не здесь. Я живу с теткой. Но она уехала на выходные.

— Так что же — тут только мы?

Я киваю, Элис подскакивает и кричит от радости.

— Вау! Кэтрин, как я рада. Я-то думала, что твои родители тоже тут. Переживала, что мне придется с ними знакомиться, представляться им, как будто тут свадьба или сватовство. Слава богу! — Она шумно выдыхает, потом начинает бродить по комнате и рассматривать обстановку и вещи.

Я готова объяснить Элис, почему живу с теткой, а не с родителями, готова рассказать ей о качестве обучения в Драммонде, чей уровень считается намного выше уровня учебных заведений Ньюкасла. Но ей намного интереснее сама квартира, чем причины моего пребывания в Сиднее.

— Наверное, жить в таком доме просто потрясающе, — громко говорит она, ее голос эхом отзывается в прихожей. — Ты когда-нибудь устраивала тут вечеринки? Держу пари, нет. Давай что-нибудь придумаем? Я знаю кучу народа, кого можно было бы пригласить. Ой! — восклицает она затем. — Ты только глянь на это! — Она тянется к полке Вивьен и берет оттуда бутылку. — Ирландское виски. Круто! Давай выпьем?

— Это не мое, — говорю я. — Это Вивьен.

— Да какая разница. Разбавим потом. Твоя тетка и не заметит. — Она относит бутылку в кухню, находит два бокала и щедро наполняет их. — У тебя кока-кола есть?

— Увы. — Я качаю головой.

— Ну, разбавим водой. — Элис доливает бокалы водой и протягивает один мне.

Я делаю небольшой глоток. Виски пахнет отвратительно, а на вкус еще хуже. Не уверена, что смогу допить до конца.

Я не хочу пить, но Элис умеет настоять на своем.

Мы выходим с бокалами на балкон и смотрим оттуда на город. Говорит главным образом Элис, я просто слушаю и наслаждаюсь ее энергией. Мне нравится общаться с ровесницей, я начинаю чувствовать себя свободной и счастливой.

— Здравствуй, мир! — Элис наклоняется вниз и громко кричит: — Здравствуй, мир! — Поворачивается ко мне и возбужденно говорит: — Когда я стану взрослой, у меня будет точно такой же дом, только еще больше. Друзья будут оставаться у меня на ночь, и прислуга будет, домработница, дворецкий… и еще тот, кто будет разливать шампанское.

— Естественно, — говорю я. — Иначе ты можешь сломать ногти. Или руки станут липкими.

— Какой кошмар! — Она театрально оглядывает свои руки. — Это действительно очень опасно.

Я смеюсь.

— Тебе обязательно нужен будет бармен.

— И повар — готовить еду.

— И собственный врач-массажист.

— И парикмахер.

— И стилист, чтобы выбирать одежду.

— И садовник.

— И шофер.

— Да… — Элис садится рядом со мной и мечтательно вздыхает. — Я вообще ничего не буду делать сама. Не хочу походить на свою мать, она вечно жалуется, что погрязла в домашней работе. Ничего вообще не буду делать. Даже в ванной сама мыться не буду.

— А если тебе это надоест? Представляешь, вокруг тебя все время люди? Захочешь побыть одна.

— Нет, — говорит она. — С чего бы это? Одной скучно. Ненавижу одиночество. Просто ненавижу. Моя жизнь не будет серьезной и скучной. Она будет веселой. Вечеринки, бесконечные праздники.

Элис уже выпила несколько бокалов, я все еще дотягиваю первый. Наконец она заявляет, что голодна, и мы возвращаемся в квартиру. Элис наливает себе еще виски и предлагает мне, но я показываю свой почти полный бокал и качаю головой. Элис хмурится.

— Тебе не нравится?

— Нет, все в порядке, — говорю я, делаю глоток и стараюсь не скривиться.

Элис некоторое время смотрит на меня, потом ставит бутылку на место.

— Что ж, мне больше достанется.

Мы накладываем карри и садимся к столу. Элис с аппетитом ест.

— Вкусно! — говорит она, с недоверием качая головой. — Ты потрясающе готовишь. Ты вполне могла бы открыть собственный индийский ресторан.

Я польщена и не могу сдержать улыбку. Мое настроение улучшается с каждой минутой. Мрачное чувство, оставшееся после разговора с мамой, полностью исчезло.

— Так… — Элис бросает вилку на тарелку. — А что теперь будем делать?

— Можем поиграть в скраббл, например.

Элис качает головой.

— Ой, нет. Я не смогу сосредоточиться. И вообще скраббл напоминает домашнее задание. Может, в шарады? Прикольно будет.

— Но для таких игр надо больше народу.

Элис некоторое время молчит, потом смотрит на меня и улыбается.

— Я знаю кое-кого, кто мог бы прийти. Давай развлечемся?

— Да? — Стараюсь улыбнуться, но я разочарована. Мне очень нравится наша маленькая компания и не хочется впускать в нее кого-то еще. — Ты думаешь, в это время кто-то придет?

— Всего-то девять вечера! Даже ночные клубы еще не открылись.

Я пожимаю плечами.

— И кого ты хочешь позвать?

— Робби.

— Кто это?

— Мой друг. Он работает официантом в шикарном клубе. Очень славный. Тебе понравится.

Элис берет свой мобильник и набирает номер. Больше никаких вопросов я задать не успеваю. Я слушаю ее голос — уверенный и кокетливый, и думаю, испытывала ли она когда-либо сомнение и неуверенность. Нет, такое представить невозможно.

— Он скоро приедет. — Она встает и удовлетворенно потягивается. — Я это классно придумала, Кэйти. Куча еды, отличная компания, развлечемся!

— Кэтрин, — поправляю я. — Я — не Кэйти, я — Кэтрин.

Элис поворачивается ко мне.

— Но тебе больше подходит Кэйти. Тебя же не всегда звали Кэтрин? Когда ты была маленькой, тебя называли Кэйти? Кэтрин — слишком серьезно для такой юной девушки. А Кэйти звучит классно, очень забавно, и тебе подходит.

— Нет, — повторяю я. — Я — Кэтрин. Просто Кэтрин.

Я стараюсь говорить ровно и дружелюбно, но все равно мой голос звучит резко. Раньше мне было все равно, как меня называли — Кэт, Кэйти, Кэти, Кейт, — но теперь я ненавижу эти сокращения. Это время прошло. Я — Кэтрин Паттерсон.

Элис хмурит брови, но через мгновение ее лицо светлеет, и она с улыбкой кланяется мне.

— Хорошо. Кэтрин — и никак иначе. Как та старая актриса, как ее там, ну, в том фильме… Кэтрин Хепберн. Да, такое серьезное имя лучше соответствует твоему таинственному образу.

— Моему таинственному образу? — Я фыркаю и смеюсь. — Вот уж не думаю.

— Но у тебя же есть тайна? — Элис наклоняется вперед. — Все в школе гадают, какую тайну ты скрываешь. Ты такая симпатичная, но такая тихая, застенчивая, как будто боишься чего-то. Как будто ни с кем не хочешь общаться. Как будто у тебя какая-то большая, темная тайна, и ты не хочешь, что бы о ней узнали. Некоторые думают, что ты просто высокомерная.

— Высокомерная? Правда? Нет, это не так. — Я встаю и принимаюсь убирать со стола, избегая взгляда Элис. Беседа начинает меня напрягать — Элис почти добралась до правды. Я не высокомерная, но не завожу друзей именно из-за тайны. Надо же, оказывается, я не так уж неприметна, как думала.

Элис смеется.

— Эй, не расстраивайся. Я же тебя просто поддразниваю. И немножко завидую. — Она прижимает руку к груди. — Мне тоже хочется быть таинственной девушкой с трагическим прошлым.

Я поражена, насколько Элис близка к разгадке. Я чувствую себя выставленной напоказ, хочется убежать и скрыться. Я боюсь, что Элис будет спрашивать меня до тех пор, пока все не узнает, но она лишь пожимает плечами и снова обводит комнату взглядом.

— Боже, какая квартира! Решительно надо устроить тут вечеринку. — Она берет у меня тарелки. — Я уберу. Сиди. Может, выпьешь еще? — Она смотрит на мой бокал и неодобрительно качает головой.

Элис моет посуду и возвращается к столу. В дверь стучат.

— Это Робби! — Элис радостно хлопает в ладоши и мчится открывать.

Я слышу, как она с кем-то переговаривается, смеется.

Робби — высокий, красивый спортивный блондин — появляется в кухне. Он улыбается и протягивает мне руку.

— Привет, Кэтрин. Я — Робби.

— Привет.

Он крепко жмет мне руку и радушно улыбается. Я чувствую, что начинаю краснеть, поэтому быстро поворачиваюсь к столу.

— Сейчас я тут закончу, одну минутку.

— Да ладно! — Элис берет меня за плечи и оттаскивает от стола. — Я потом сама уберу, обещаю. Давайте развлекаться!

Еще осталось много карри, и Элис настаивает, чтобы Робби попробовал.

— Можно? — извиняющимся тоном спрашивает он, пока Элис наполняет ему тарелку.

— Конечно! — говорю я. Я приготовила много, минимум на шестерых.

Элис спрашивает, не хочет ли Робби выпить чего-нибудь, но он качает головой, говоря что-то о футбольной тренировке, и наливает себе стакан воды. Элис тянет виски.

— Это виски? — спрашивает Робби. — Довольно крепкий напиток.

Элис задорно подмигивает.

— Крепкий. Как и я!

Мы возвращаемся на балкон, и Робби с удовольствием ест. Я чувствую себя немного скованно, но он так искренне восхищается моими кулинарными талантами, рассказывает смешные истории и вообще настолько мил, что я перестаю стесняться. Робби двадцать, он работает официантом в ресторане, и через какое-то время я уже вовсю хохочу над его историями про посетителей ресторана.

На улице становится слишком холодно, мы возвращаемся в комнату и садимся на пол. Выпитое Элис виски дает о себе знать. Ее глаза покраснели, слова звучат неразборчиво, она говорит громко, непрерывно перебивая и заканчивая истории, которые рассказывает Робби. Он не возражает, просто снисходительно улыбается.

Он любит ее, думаю я. Вон как он на нее смотрит.

Элис встает и подходит к стеллажу посмотреть компакт-диски Вивьен.

— Боже мой, — говорит она, — надо было принести свои записи, какое тут все старье, восьмидесятые!

Но в конце концов она выбирает альбом Принса и ставит диск в проигрыватель.

— Моей маме нравится эта песня, — говорит Элис. — Она под нее все время танцует. Тебе бы это увидеть, Кэтрин. Она просто невероятная. Напоминает звезду из кинофильма. А когда танцует, то просто супер. — Элис начинает соблазнительно покачивать бедрами, улыбаясь с закрытыми глазами.

Я думаю про это неожиданное замечание о матери. Надо же, она привязана к ней и даже восхищается. Раньше я слышала от нее другое — она, казалось, презирала своих родителей, почти ненавидела.

Мы с Робби наблюдаем за танцем Элис. Она хорошо двигается, она сексуальная, и Робби смотрит на нее, улыбаясь. А я думаю, как было бы хорошо, если бы и меня кто-нибудь полюбил. Впервые с тех пор, как умерла Рейчел, я позволяю себе вообразить, что и у меня есть кто-то, кого люблю я, и кто любит меня. Любит, несмотря на то, что я сделала.

6

Когда заканчивается первая песня, начинается другая, более быстрая. Робби вскакивает и протягивает мне руку. Мы танцуем уже втроем. Наши бедра соприкасаются, наши руки соединяются. Робби обнимает Элис, целует ее, и я смотрю на них. Они оба очень красивые и прекрасно подходят друг другу. Элис замечает мой взгляд и что-то шепчет Робби на ухо. Робби отпускает Элис, обнимает меня, наклоняется и прижимается губами к моим губам. Это очень целомудренный поцелуй, почти братский, но все же очень волнующий. Элис подталкивает меня и хихикает. Мы обнимаемся, и я безумно счастлива. Я чувствую себя привлекательной и любимой. И юной.

И когда в моей голове начинает звучать тихий голос, говорящий о том, что я больше не заслуживаю никакой удачи, ведь у Рейчел этого не будет, я отказываюсь его слушать. Я решаю — хотя бы на сегодняшний вечер — забыть обо всем. Я легкомысленна и беззаботна. Я — Кэйти Бойделл. Только на один вечер. Кэйти. Именно Кэйти, не Кэтрин, я могу быть самой собой!

Мы смеемся, и танцуем, и обнимаемся. Наконец нам становится жарко, и мы идем на кухню, чтобы выпить воды. Закончив с танцами, мы стягиваем с дивана подушки и устраиваем широкую кровать. Мы болтаем до трех ночи и наконец засыпаем.

Я просыпаюсь, Элис спит рядом со мной. Ее руки сжаты в кулаки, она напоминает спящего ангела, приготовившегося к борьбе. Она дышит быстро и шумно, ресницы вздрагивают. Видно, ей снится какой-то сон.

Тихонько встаю. Я все еще в юбке и футболке. Иду в ванную и принимаю душ. Переодевшись, выхожу в кухню.

Робби почти закончил мыть посуду, которую обещала убрать Элис.

— Привет, — говорю я. — Спасибо, конечно, но не надо было этого делать.

Он смотрит на меня и усмехается.

— Не волнуйся. Я вовсе не против того, чтобы помыть посуду. Я помню, когда был маленьким, все время смотрел, как мама моет тарелки. И мне это казалось таким забавным — пена, вода. — Он споласкивает руки. — Как ты себя чувствуешь? Устала? Мы спали-то всего часа четыре.

— Да, я знаю. Вполне сносно. А ты как?

— Отлично. Как раз чтобы идти на тренировку по футболу, а потом еще на работу в ресторан.

— Бедный. Тебе надо прилечь. Поспи еще немного.

— Нет. — Он пожимает плечами. — Хочешь чаю? Я поставил чайник.

— Хочу. Но я сама все сделаю. Я люблю сама заваривать чай.

— Правда?

— Да, я завариваю по-своему. Некоторые считают, что я сумасшедшая. Но я люблю только хорошо заваренный чай и не могу пить никакой другой.

— Отлично. Я тоже люблю хороший чай. Моя мама, та вообще ненавидела пакетики, всегда сама заваривала.

— Заваривала?

— Да, она умерла. — Он опускает глаза. — Чуть больше года назад.

— О Робби, прости. Я не знала.

— Ничего, — говорит он.

Я могу сменить тему, поболтать о чем-нибудь приятном и веселом, но я помню поведение окружающих после смерти Рейчел. Они вообще старались не говорить об этом или уделяли этому столько же внимания, сколько завтрашнему прогнозу погоды.

— Тебе очень ее не хватает?

— Да, — говорит он, его глаза мокрые от слез. Он горько улыбается. — Конечно, не хватает.

— А твой отец? С ним все в порядке?

— Да, вполне, по крайней мере, я так думаю. Но узнать это наверняка довольно трудно. Как-то не получается просто так взять и спросить.

— Почему?

— Ну, а если у него не все в порядке? Что я тогда буду делать?

В ответ я могу сказать только какую-нибудь бессмысленную банальность, типа того, что разговоры лечат. Но я понимаю, что это не так. Никакими словами тут не поможешь, слова — это только слова, они ничто против настоящей боли и страдания.

— Да, — горько говорю я. — Ты ничего не сможешь сделать.

— Точно. И когда говоришь другому, как тебе грустно и плохо, то чувствуешь себя еще хуже, потому что теперь надо думать еще и про страдания другого человека.

— Правда, — соглашаюсь я. — Наверное, лучше страдать в одиночку. И боль со временем утихает.

Робби кивает в ответ, и мы замолкаем. Через некоторое время он быстро произносит:

— Я хотел уехать, когда она заболела, но остался, потому что надеялся помочь. Старался все время быть с ней. Мы знали, что она умрет, только не знали, когда. Прошло уже почти два года, а я все еще там. Мне двадцать лет, но я не могу уехать из дома, потому что мне жаль отца. Глупо, но я даже не знаю, хочет ли он, чтобы я жил с ним. Может, он считает, что это я не хочу никуда уезжать.

— Твой отец все еще тоскует?

— Он в порядке. Или делает вид, что с ним все в порядке. Вообще наш дом выглядит таким радостным, у нас порядок, у нас всегда друзья, пиво, пицца до полночи. Но однажды ночью я услышал, как он плачет. Это было ужасно. Я знал, конечно, что он любил маму, но он плакал так… беспомощно. Как ребенок, который не может с собой справиться. Я не знал, что делать, просто стоял и ждал, когда он успокоится. Но самое ужасное, что я его почти ненавидел в тот момент. Из-за того, что он притворяется, будто у него все в порядке.

— Понимаю, что ты хочешь сказать. Трудно видеть родителей в таком состоянии. Начинаешь думать — если они не могут справиться с собой, то чего ждут от тебя?

— Послушай… — Робби встревоженно смотрит на меня. — Черт! А твоя мать жива?

— Жива. — Я качаю головой и смеюсь. — С ней все в порядке. Я просто недавно обо всем этом думала. И читала какие-то книжки у папы.

— Понятно. Но ты говоришь все правильно. Многие, услышав, что моя мама умерла, спрашивают, что я чувствую, а бывает, еще начинают объяснять.

Я собираюсь ответить, но из другой комнаты выглядывает Элис.

— Доброе утро, — хрипло говорит она. — Где вы? Мне тут одиноко.

Робби и я улыбаемся друг другу и больше ни о чем не говорим. Мы берем чайник, молоко, сахар и чашки и идем в комнату к Элис.

7

Я прихожу за Сарой в садик раньше обычного. Некоторое время я наблюдаю за ней через окно, мне нравится, что она совершенно счастлива и довольна. Она играет в игрушки, она любит уединение и не особенно стремится общаться с другими детьми — точно так же, как Рейчел. С одной стороны, я рада, что она растет осторожной, а с другой — меня беспокоит, что общение дается ей с таким трудом. В конце концов, ей придется общаться с другими людьми, хочет она этого или нет.

Забавно, но я никогда не замечала, чтобы застенчивость Рейчел причиняла кому-то неудобство. На самом деле это была та черта ее характера, которую лично я находила покоряющей. Но для своей дочери мне хочется только самого лучшего. Пусть в ее жизни все складывается как можно легче и глаже.

Многие говорят, что я слишком опекаю Сару, что мне надо дать ей больше свободы и самостоятельности, но я не понимаю, как можно слишком опекать любовью. Мне хочется схватить этих людей и закричать: идиоты! Вы что, думаете, все люди в мире хорошие, все заслуживают доверия? Откройте глаза! Но они просто-напросто подумают, что я сошла с ума. Они такие наивные, они забывают, что в мире полным-полно людей, которые желают другим зла. Я просто поражаюсь, какие они слепые.

Быть матерью трудно. Я хочу, чтобы Сара была счастливой, чтобы у нее были друзья, чтобы она смеялась и радовалась. Не хочу, чтобы она всего боялась, но в то же время хочу, чтобы она была осторожна. Хочу, чтобы в этот мир она входила с широко открытыми глазами.

Я открываю доверь, захожу в игровую комнату, стою и жду, когда Сара заметит мое присутствие и повернется. Я обожаю тот момент, когда на ее лице проступает восхищение, а потом она бросается мне в объятия. Она ходит в садик пока только два раза в неделю, в среду и пятницу — и я всегда счастлива, когда забираю ее в пятницу, потому что неделя закончилась, и мы будем вместе целых четыре дня.

Сегодня я пришла рано, потому что мы поедем в Джиндабайн, к снегу, и я радуюсь, представляя себе восхищение Сары, когда она все это увидит. Мы слепим снеговика, поиграем в снежки, может быть, покатаемся на санях. Мы будем пить горячий шоколад и наслаждаться холодом, мы проведем время вдвоем, вдали от моих родителей.

— Мама! — кричит она, увидев меня, вскакивает, мчится ко мне и обнимает за шею. — Мы уезжаем?

— Да.

— Ты взяла мои вещи?

— Да!

— А моего медведя? Салли?

— Конечно!

— А как же бабушка и дедушка? — Она знает, как привязаны к ней мои родители, как они скучают без нее, и в своем возрасте она о них уже беспокоится, что меня немного печалит.

— Они отлично проведут выходные. К ним на обед придут друзья.

Ее лицо проясняется.

— Так им не будет скучно?

— Нет, им будет весело, как и нам с тобой.

Я наклоняюсь, собираю ее игрушки, и мы идем к машине. Вечер только начинается, пятница, поэтому дорога из Сиднея получается быстрой и безопасной. Сара ведет себя тихо. Она сидит и смотрит в окно, засунув в рот большой палец.

Я внимательно слежу за дорогой, стараясь держаться подальше от других машин. Папа отговаривал меня от этой поездки — мало ли что может случиться на дороге. Он так волновался, что у него дрожали руки, а в глазах стояли слезы.

Я понимаю его. Люди на дорогах погибают каждый день. Одна крохотная ошибка — и человеческая жизнь прервана. И жизнь чьей-то семьи разрушена. Мой отец уже пережил потерю.

И помня о нем, я стараюсь быть предельно внимательной и крепко держу руль.

8

— Нет, нет. Только не Коффс-Харбор. — Элис решительно качает головой. — Там столько жирных. И рестораны там ужасные.

— Жирных? — Робби усмехается. — Ну ты и скажешь иногда, Элис!

— Но это на самом деле так. Это просто жуткое место. И если вы хотите на пляж, то Коффс-Харбор — не самый лучший выбор. Там же просто не подойти к воде. Между домами и пляжем железная дорога. Вся загажено, все грязное. Уж поверьте! А еще там полным-полно идиотов, которые едят вместо масла маргарин и потому так жиреют, что у них аж складки свисают. Туда любили ездить мои родители.

Элис не так много рассказывает о своих родителях, и любое упоминание о них мне интересно. Иногда она говорит о своей матери с любовью и восторгом, а иногда становится ироничной и почти жестокой. Когда она начинает насмехаться над ними — над их бедностью, глупостью и плохим вкусом — я всякий раз изумляюсь, как она может быть такой бесчувственной и безжалостной к родной плоти и крови.

Мы решили провести выходные втроем. Я радостно представляла себе, как мы будем купаться, обедать и разговаривать. Но мы никак не могли выбрать место, потому что у нас было не так много денег, а Элис все время суетилась и возражала.

Я чувствовала себя немножко виноватой, потому что у моих родителей был дом в Синих Горах, куда они иногда ездили на выходные. Это был прекрасный дом, современный, светлого дерева, оттуда открывался чудесный вид на горы. Мой отец сам разрабатывал проект, и там было все, что ему нравилось — спокойный стиль, много света и воздуха, бассейн и теннисный корт.

Мои родители не раз предлагали мне воспользоваться этим домом, пригласить туда друзей. Но после смерти Рейчел я была там только однажды, когда у всех нас все еще было свежо воспоминание о потере. И это оказалось так больно — приехать туда без Рейчел — ее отсутствие словно высосало всю радость и красоту тех мест. Больше я там не была.

Обычно мы уезжали туда из Мельбурна на время школьных каникул — на неделю, иногда на две. Для занятий Рейчел это было идеальное место — тихое и спокойное. Рояль всегда занимал в нашем доме главенствующее место, и когда Рейчел еще была жива, мама, папа и я обычно сидели на террасе, потягивали чай и слушали, как она играла. Других развлечений у нас не было — ни телевизора, ни радио, так что мы только гуляли или плавали, а иногда играли в шахматы.

Теперь трудно поверить, что эти поездки частенько мне надоедали. Иногда я обижалась, что расстаюсь со своими друзьями, пропускаю какие-то встречи и мероприятия, не вижу мальчика, который мне тогда нравился. Как жаль, что я не знала, каким все это было хрупким и непрочным. Ведь если бы я понимала, как легко все разрушить, то, несомненно, больше ценила бы и наши игры в теннис, и наши долгие вечера вместе, и наш веселый смех.

В общем, несмотря на то, что дом идеально подошел бы для отдыха на природе, я о нем даже не упоминаю. Вместо этого я предлагаю поехать куда-нибудь на юг.

— Но на юге вода холоднее, — возражает Элис. — Лучше поехать на север, там теплее.

— Ты не заметишь никакой разницы. На юге спокойнее. И дешевле. — Робби смотрит на меня и улыбается. — Отличная идея, Кэтрин.

— Эй! — Элис смотрит на меня, потом на Робби. — Я ведь замечаю ваши взгляды и улыбочки. А как же я? — Она улыбается, но голос ее дрожит, а глаза темнеют. — Помните, что без меня вы бы даже не познакомились.

— Перестань, Элис! — Робби усмехается и поднимает свою пустую кружку. — Кстати, я хочу кофе. Будь хорошей хозяйкой и налей нам еще.

Элис отворачивается, и я не понимаю, что она собирается предпринять. Она кажется сердитой, интересно, закричит ли она или велит Робби убираться? А в какую-то секунду я даже думаю, что она собирается его укусить. Вместо этого она бросается к нему и прижимается губами к его рту. Потом так же внезапно отталкивает его, забирает наши пустые кружки и встает.

— Еще кофе? А тебе чай, Кэтрин? — Она смотрит на нас и весело улыбается.

— Да, спасибо.

Элис выходит из комнаты.

— Что с ней? — спрашиваю я.

Он поворачивается и удивленно смотрит на меня, как будто забыл, что я тоже тут.

— С ней? Ничего. Ей надо, чтобы все вращалось вокруг нее. Она, как Нарцисс, любуется только собой. И интересует ее только она сама.

Думаю, Робби преувеличивает. Он ведь любит ее, и в конце концов, не имеет права говорить о ней так скептически. Да, Элис немного эгоистична, увлечена собой, я и сама это заметила. Ну и что? Она может быть еще и щедрой, и доброй. Она умеет выслушать и сделать так, что ты чувствуешь себя особенной и очень нужной.

— Но ты же любишь ее?

— Она как наркотик. Я и сам не могу понять. — Он грустнеет. — Я знаю, что она мне не подходит, что никогда не буду счастлив с ней, но не могу справиться с собой. Что бы она ни делала, я все равно возвращаюсь к ней. — Он пожимает плечами. — Я просто подсел на нее.

— Но что именно… — Я собираюсь спросить его, почему он считает, что она ему не подходит, но тут с дымящимися кружками возвращается Элис.

— Спасибо. — Робби протягивает руку, и Элис наклоняется, чтобы поцеловать его.

— Ты ангел, Робби. Звезда, — говорит она. Робби хмыкает, но видно, что он доволен таким выражением привязанности.

Элис протягивает мне кружку.

— И ты, Кэтрин. Ты просто прелесть.

Я улыбаюсь и пью чай.

Элис садится, лицо ее оживлено.

— Знаете, о чем я думала, когда была на кухне? Я думала, как здорово, что мы все встретились. Нам ведь так хорошо вместе. — Она смотрит на нас и застенчиво улыбается. — Я хочу сказать, что вы оба мне очень нужны. Вы — мои самые лучшие друзья.

Наступает тишина, затем Робби хлопает рукой по коленке и громко фыркает.

— Ты только послушай! — Он смотрит на меня, его лицо выражает радость. — Она правда так сказала?

— Да, — киваю я. — Так и сказала.

— О боже! — Элис закрывает улыбку рукой. — Робби, не смейся надо мной. Ну вот, теперь я выдала свою тайну.

— Какую тайну? — придуривается Робби. — То, что ты обожаешь жирный маргарин?

И мы втроем начинаем хохотать и поддразниваем друг друга. Я совсем забываю спросить, что же Робби имел в виду, говоря, что Элис ему не подходит. Мне слишком хорошо и весело, и я не хочу ни о чем думать.

9

— Ну, что случилось? — Карли наклонилась вперед, ее глаза смотрели заинтересованно. — Заходи! Ты же не будешь стоять так целую вечность?

Но Рейчел остановилась в дверном проеме. Ее пижама была в беспорядке, лицо красное и испуганное. Мне показалось, она плакала.

— Рейчел? — спросила я. — Что случилось?

— Мне приснился плохой сон.

— О! Иди сюда. Иди и посиди с нами. — Я смущенно улыбнулась Карли. Я как раз рассказывала ей про ту ночь, которую провела со своим приятелем. Мы целовались и ласкали друг друга, и почти что переспали. Карли хотела знать мельчайшие подробности.

Карли, шумная, откровенная и забавная, была моей лучшей подругой. Когда она только появилась в нашей школе, я ее просто возненавидела. Она меня сначала тоже не любила, потому что принимала за богатенькую дрянь.

Подружились мы в школьном лагере — семь дней холода, голода и неудобств сблизили нас. Мы тихонечко пробирались на кухню и изображали из скудных припасов какую-то еду. Я восхищалась умением Карли придумывать всякие забавные штуки, а ее привлекла, как она сказала, моя решимость. С тех самых пор мы были неразлучны.

Рейчел села на пол рядом со мной, и я обняла ее.

— Все тот же сон? — спросила я.

— Да.

— Рейчел снится ужасный сон, — объяснила я Карли. — Она видит девушку, которая кажется ей знакомой, девушка улыбается и идет навстречу…

— И чем мы ближе друг к другу, — продолжила Рейчел, — тем больше мне кажется, что мы знакомы. Сначала я очень рада ей, но чем она ближе, тем лучше я понимаю, что она настроена недобро. И когда я оказываюсь перед ней, то понимаю, что это я сама, это мое лицо. Я пугаюсь, хочу бежать от нее, ведь увидеть самого себя — это перед смертью, и тут она начинает улыбаться! У нее ужасная, злая улыбка, она смеется, и я никуда не могу убежать. — Рейчел посмотрела на Карли. — Это очень страшно, правда! Она как будто бы посланница смерти.

— Кошмар! — Карли передергивает плечами.

— Попробуй заснуть тут, — говорю я Рейчел. — Может, хоть чуточку поспишь. У тебя завтра генеральная репетиция, надо отдохнуть.

Рейчел ложится на мою кровать. Я укрываю ее и снова сажусь на пол рядом с Карли.

— Ну, — толкает меня Карли. — Рассказывай дальше!

Я качаю головой.

— Подождем, пока Рейчел уснет.

— А я знаю, о чем вы говорите, — доносится с кровати голос Рейчел. — Вы говорите про мальчиков. Не думайте обо мне. Я не буду слушать. Честно.

Карли подняла брови, как будто говоря: вот видишь?

— Ты обещаешь? — спрашиваю я. — Обещаешь, что не будешь слушать, Рейч?

— Я, кажется, засну еще до того, как вы начнете говорить, — говорит она. — Честно.

И я снова начинаю рассказывать Карли. Рассказываю почти все, по крайней мере, всю правду о наших физических отношениях. Я не говорю о том, как мы смеялись, как прозвучали слова о любви. Нет, все это я храню глубоко в душе.

На следующий день Карли и я встречали Рейчел после репетиции. Мы пили кофе и сплетничали про наших знакомых. Мы чувствовали себя такими взрослыми, ведь мы уже ходили на вечеринки, пили пиво и встречались с мальчиками.

Мы взяли в кафе и Рейчел, и она говорила о том, как ее волнует предстоящий концерт. Другие участники — просто необыкновенные люди, говорила она. Мне нравилось говорить про музыку, я знала людей, о которых рассказывала Рейчел, но через некоторое время стало заметно, что Карли наши разговоры порядком надоели. Она смотрела по сторонам и нетерпеливо постукивала пальцами.

— Карли, — окликнула я. — Эй! Тебя раздражают наши разговоры?

— Извините! — Рейчел прижала ладони к вспыхнувшим щекам. — Я только о своем и болтаю, да? Просто меня это так беспокоит. Извините, давайте поговорим о чем-то другом.

Карли одобрительно кивнула Рейчел и повернулась ко мне.

— Когда ты должна быть дома?

— Определенного времени мне не назначили, — ответила я и посмотрела на Рейчел. — А вот ты шагай домой и готовься к концерту.

Рейчел взглянула на часы.

— Да, но сейчас только половина четвертого. Еще куча времени.

— Ты знаешь Джейка, Росса и тех парней? — Карли посмотрела на меня, и по ее улыбке я поняла, что у нее есть план, и Рейчел лучше пойти домой.

— Да.

Я немного знала их, они были из соседней школы и играли в одной дико популярной группе.

— У них сегодня репетиция. На старой ферме. Вернее, они планировали порепетировать, но это будет просто большая вечеринка. Придет куча народа. Музыка, пиво, ну ты сама все знаешь. Прикольно будет, наверное.

— Звучит заманчиво, — сказала я.

— Репетиция? — спросила Рейчел. — Как здорово. Я бы тоже хотела послушать. Можно мне прийти?

— Они старше, Рейчел. Они будут пить пиво и развлекаться. Ты будешь чувствовать себя не в своей тарелке.

— Нет, если там будет музыка, то мне понравится.

— Не будь дурочкой, Рейчел. Тебе надо заниматься.

— Ну, пожалуйста! Кэйти! Почему я не могу ненадолго прийти, посмотреть, а потом пойти домой? Ты все считаешь меня ребенком, но я уже не ребенок! Мне тоже нужно немного развлечься. Эта группа вдохновит меня. Ну, пожалуйста!

— Вдохновит? — Я хмыкнула. — Ну, конечно. Любительская музыка.

— Пожалуйста, Кэйти! Только на часок!

— Нет.

— Да ладно! — раздраженно сказала Карли. — Пусть приходит, чего ты? Какая разница? У нас нет времени сидеть тут и спорить.

Возражать дальше причины не было — мы и вправду могли пойти на час и вернуться домой до прихода родителей. Меня раздражало, что Рейчел нарушала мои планы — придется потом провожать ее домой, заботиться о ней, вытирать ей сопливый нос. Несмотря на свои слова, иногда она на самом деле была настоящим ребенком.

— Ладно. — Я постаралась, чтобы мой голос прозвучал холодно. — Приходи. Но если об этом узнают мама и папа, я не виновата.

10

Вивьен ничего не говорит, но я чувствую ее удивление, когда сообщаю, что уезжаю с Элис и Робби на все выходные. Перед отъездом на работу она обнимает меня крепче, чем обычно.

— Желаю хорошо повеселиться, юная леди, — говорит она.

Мы решаем отправиться на юг и берем мою машину, новый «пежо», потому что он самый быстрый и удобный. Из Сиднея мы выезжаем в пятницу утром. И Элис, и я должны быть в школе, но преподаватели снисходительно относятся к нашему выпуск ному классу. На всякий случай я беру с собой учебник и планирую почитать его на пляже. Робби — редкий случай — в эти дни свободен от работы в ресторане. Робби ведет машину, потому что он — единственный из нас, кому можно ехать со скоростью больше восьмидесяти километров в час. Настроение прекрасное, смеемся и шутим. Доехав до Меримбулы, заходим в местный универсам и покупаем еды на все дни поездки. Элис набирает в тележку шоколад и другие сладости, я и Робби закупаем более важные вещи — яйца, молоко, хлеб, туалетную бумагу. Мы загружаем наши припасы в багажник, еще раз сверяемся с картой и направляемся к побережью.

Мы арендовали старый деревянный дом с двумя спальнями. В Интернете были размещены фотографии, но мы все-таки не особенно обольщались относительно кухни и столовой. Когда же мы наконец-то приезжаем и видим очаровательный, покрашенный в белый цвет домик с верандой, то остаемся просто в восхищении.

Мы вбегаем внутрь и носимся по комнатам, смеясь и восклицая:

— Какая прелесть!

— Боже мой, вы только посмотрите на эту огромную старую ванную!

— А какой открывается вид! Здесь слышно океан! Из каждой комнаты! Ничего себе, какая красота!

— А вы посмотрите на спальни! Они просто невероятные!

Мы переодеваемся в купальники и плавки и мчимся к воде. Мы даже не задумываемся о температуре, мы просто подбегаем и бросаемся в волны. Вода ледяная, но я так счастлива — ведь нам предстоят три волшебных, веселых дня, — что холод меня совершенно не беспокоит. Элис убегает от Робби, он догоняет ее, лямка купальника сползает и видна грудь. Это смешит Элис еще больше, она стягивает и вторую лямку, теперь видна и вторая грудь. Она сжимает свои соски и направляет их на Робби.

— Бах, бах, ты убит! — кричит она.

— А-а-а-а-а-а! — Робби хватается за сердце и падает навзничь.

Элис поворачивается и направляет соски на меня.

— Нет, нет! — хохочу я. — Пожалуйста! Пожалейте меня!

Краем глаза я вижу мужчину и женщину средних лет. Они проходят мимо и смотрят на нас едва ли не с отвращением.

Элис следит за моим взглядом и тоже замечает эту пару. Радостное выражение на ее лице сменяется гневным. Она вдруг поворачивается и резко стягивает с себя остатки купальника, холодно и с вызовом улыбаясь паре на берегу.

Мужчина и женщина краснеют, бормочут что-то, торопливо отворачиваются и почти убегают.

Элис смотрит им вслед, потом запрокидывает голову и хохочет.

Вечером мы ужинаем рыбой и картошкой, купленной в местной лавке. Картошка хрустит, рыба очень свежая и вкусная, и мы объедаемся по полной. Закончив трапезу, вытягиваемся на диванах в комнате и лениво болтаем обо всем на свете.

— Боже мой, как я ненавижу таких людей, — говорит Элис.

— Каких?

— Вот таких — консервативных провинциалов, как на пляже.

— Консервативных провинциалов? Правда? Ты сразу про них все поняла? — Робби с любопытством смотрит на Элис. — Ты ведь видела их всего пять минут.

— Да, я сразу все поняла. Маленькие люди с плохими стрижками и в ужасной одежде. Жирные и некрасивые. Такие, как они, всегда голосуют на выборах за консерваторов и ненавидят геев. Они обычно говорят… — Тут Элис начинает говорить с ярким австралийским акцентом: — Она хорошая девушка. Хоть и черная. Я бы даже пригласил ее на обед, но…

Я смеюсь над удачной пародией, я понимаю, что Элис всего лишь шутит. Но Робби не смеется. Он смотрит на Элис и качает головой.

— Ты иногда бываешь такой злой.

— Наверное, но я говорю о них чистую правду, — отвечает она. — А вот ты предпочитаешь думать обо всех только хорошее.

— Вовсе нет. Но ты несправедлива. Ты только…

Элис громко зевает и приглаживает волосы.

— Может, я и несправедлива. Ну и что? Мир вообще несправедлив, Робби. Поверь, я многое знаю о таких людях. Они точно такие, как мои родители. Грустные, ожесточенные. Уродливые. Их вечно интересует, как живут другие, потому что их собственная жизнь невыносимо скучна. Это понятно по их глазам. Я их чувствую за сотни километров. — Она вытягивается на диване, футболка приподнимается, и виден загорелый живот. — Короче, эта беседа мне надоела. Мы уже сто раз говорили об этом, хватит. Я очень устала. — Она посылает нам воздушный поцелуй и уходит из комнаты.

Робби и я улыбаемся друг другу, слушая, как Элис, раздеваясь, что-то бормочет у себя в комнате.

— Не позволяйте себе лишнего! — кричит она. — Спокойной ночи, малыши! Ведите себя прилично.

— Спокойной ночи, Элис.

— Хочешь посидеть на веранде? — через некоторое время спрашивает Робби.

— С удовольствием.

Он ставит для нас стулья, и по выражению его лица я понимаю, что он что-то хочет мне сказать.

— Я хочу задать тебе один вопрос, — говорит он наконец.

— Давай, слушаю.

Он вздыхает.

— Мне очень неловко об этом спрашивать, и я пойму, если ты не захочешь ответить. Не стесняйся, просто скажи, что не желаешь обсуждать эту тему.

— Хорошо, — смеюсь я. — Не постесняюсь.

— Можно спрашивать?

— Валяй.

Робби оборачивается и смотрит на окна дома.

— Элис доверяет тебе? Он рассказывала что-нибудь обо мне? Она говорит о своих чувствах?

— Нет.

— Нет? — Робби смотрит на меня с надеждой.

Но правда заключается в том, что Элис вообще очень редко вспоминает о Робби. Конечно, она говорит о нем, ну, например, когда у нас есть какие-то совместные планы. Но она никогда не говорит о своих чувствах к нему. Как-то я спросила ее, любит ли она Робби, но она только рассмеялась в ответ. И хотя было понятно, что Робби испытывает к ней серьезные чувства, мне всегда казалось, что они с Элис все давно выяснили.

Но Робби не задавал бы мне таких вопросов, если бы ему все было ясно. Понятно, что он рассчитывал на иные отношения, большие, чем Элис могла ему дать. Мне вдруг захотелось предостеречь его и посоветовать поискать себе другую подругу, если он хочет каких-то серьезных отношений. Но, само собой разумеется, я этого не говорю, просто не могу. Ведь я действительно не знаю, что Элис думает о своих отношениях с Робби, может, она и любит его, просто пока не понимает этого или боится своих чувств. И я не имею никакого права советовать или предупреждать.

— Я ведь знаю ее всего три месяца, Робби, — говорю я.

— Но вы так подружились, проводите вместе так много времени, — возражает он. — Ты хотя бы имеешь какое-то представление, что она обо всем этом думает?

— Но она ничего не говорила. Правда. И я правда знаю не больше, чем ты. — Я озадачена. — А в чем ты хочешь увериться? В том, что Элис тебе не подходит? Ты сказал, что у нее какие-то нездоровые наклонности. — Я колеблюсь, пытаясь подобрать правильное слово. — Ты же сам видишь все ее недостатки. Глаза у тебя открыты?

— Уж скорее у меня открыто сердце. — Он грустно улыбается. — Иногда я просто ни о чем не думаю, и тогда все хорошо. А иногда я начинаю думать обо всем плохом, что есть в наших отношениях, и тогда понимаю, что отношения с Элис делают меня несчастным. Я притворяюсь, что все хорошо. Но на самом деле хочу большего.

Он снова вздыхает.

— Извини. Я не должен был задавать тебе такие вопросы. Это ужасно, когда люди начинают советоваться о своих отношениях с кем-то третьим. Ненавижу, когда вот так начинают расспрашивать меня.

— Ничего страшного. Все в порядке. Я просто не знаю, что тебе ответить. Но почему ты не спросишь Элис? Поговори с ней серьезно и спроси, чего она хочет.

— Я пробовал. Я все время спрашиваю, что она чувствует, чего хочет. Но она мастерски уходит от ответа. Я говорю, что люблю ее, а она смеется и меняет тему разговора. А если я начинаю разговаривать с ней серьезно, она раздражается.

— Может, тебе надо спросить о самом главном? — Я улыбаюсь и кладу руку ему на колено. — Спроси ее, хочет ли она выйти за тебя замуж, родить детей и жить счастливо, пока смерть не разлучит вас? — шучу я.

— Я бы женился на ней. Правда. Я был бы рад, если бы она забеременела и родила бы мне шестерых красавчиков-малышей. Мы купили бы дом, я ходил бы на скучную работу, заботился о них, любил их. — Он снова вздыхает. — Я ведь люблю ее. Такой, как Элис, больше нет. Она красивая, веселая, шикарная… В ней так много энергии и задора. Она может заниматься самым скучным делом так, что это превращается в развлечение и удовольствие. Каждый день она превращает в праздник. Без нее все кажется пустым и безжизненным. Все остальные на ее фоне какие-то невыразительные.

— Ну и дела! Вот спасибо.

— Черт. Прости, я не тебя имел в виду.

— Да все в порядке. Я просто шучу. Надо же, как интересно. Ты по уши влюблен!

— Да. По уши. В девушку, которая боится обязательств и ответственности.

Интересно, прав ли он? Я всегда считала, если человек говорит, что он боится обязательств, то это просто попытка уйти от нежелательных отношений. Просто деликатный способ объяснить человеку, что ничего не выйдет. Не говорить ему открытым текстом: «Я тебя не люблю». Но насчет Элис Робби, пожалуй, прав — в ней на самом деле есть какая-то тайна, несмотря на всю ее открытость и сердечность, она все равно остается загадкой.

— Это она так сказала? — спрашиваю я.

Робби, глубоко задумавшись, смотрит на пляж.

— Робби?

— Прости, — спохватывается он. — Что?

— Это Элис сказала тебе, что боится обязательств? Или ты сам так решил?

— Да не говорила она такого, бог с тобой, — смеется он. — Ты можешь представить, чтобы Элис сказала что-то подобное? Ничего такого она не говорила, но это ведь очевидно, разве нет?

— Не знаю.

— Нельзя сбрасывать со счетов ее маму, — говорит он. — Ее настоящую маму. Поэтому Элис так осторожна в любви.

— Ее настоящую маму? Что ты имеешь в виду?

— О черт! — Робби смотрит на меня озадаченно. — Она тебе ничего не говорила?

— Нет, ничего. Ее удочерили?

— Да, но я не могу… Прости, она сама расскажет тебе. Если захочет.

— Ты уже почти все рассказал, — говорю я. — Настоящая мать отказалась от Элис, и ее удочерили? Я знаю, что она не любит своих приемных родителей.

— Да. Она ненавидит их.

— Теперь многое понятно. Раньше я этого не понимала. Не понимала, как она может говорить такие ужасные вещи про своих родителей, называть их жирными, глупыми, и тут же заявлять о своей любви к матери. Потому что это — совершенно разные люди. У нее две матери.

— Да. Ее биологическую мать зовут Джо Джо.

— Джо Джо?

— Ну да. Настоящее ее имя — Джоан. Она — хиппи, законченная наркоманка. Более эгоистичной, самовлюбленной бабы я не встречал.

— Но Элис…

— Обожает ее, — перебивает он меня. — Она поклоняется ей. Джоан безумно богата. Унаследовала кучу денег от родителей и тратит их на Элис. Дает ей все, что та ни пожелает. Очень странно. Даже при том, что Джоан наркоманка, она в глазах Элис куда выше людей, которые ее удочерили.

— Так вот откуда у нее дорогая одежда, — говорю я. — Джо Джо дает ей деньги.

— Ну да. Она как будто заглаживает свою вину. Она бросила Элис и ее младшего брата, когда они были совсем малышами, а теперь дает им кучу денег.

— Брат? У Элис есть брат?

— Да.

— Брат! — Я в изумлении качаю головой. — Ничего себе. Я и понятия не имела. Она о нем никогда не говорила. Как его зовут?

Робби хмурится.

— Не знаю. Элис иногда рассказывает о нем какие-то смешные истории. Называет его «братиком». Я слышал, что у него были какие-то неприятности с законом, но точно не знаю, какие именно. Наверное, наркотики, как и у мамы.

Я потрясена тем, что у Элис есть брат, что у нее есть тайны, почти такие же ужасные, как и мои. Похоже, наша встреча была предопределена. Мы должны были встретиться и подружиться.

— Надо же, — говорю я.

— Да.

— Жизнь иногда подбрасывает сюрпризы, — продолжаю я. — Бедная Элис.

Но бедная ли она? Есть только три ужасные вещи — убийство, рак и предательство. Я хочу рассказать Робби про Рейчел.

Но боюсь, что утром пожалею о сказанном. И ничего не говорю.

На следующее утро я просыпаюсь рано и, несмотря на ночные разговоры, чувствую себя счастливой. Солнце нежится на моей кровати, я некоторое время сижу и наслаждаюсь. Из окна слышится глубокий шум океана, из спальни Робби и Элис доносятся голоса.

Я встаю, надеваю халат, иду на кухню, завариваю чай и выхожу на веранду. Передо мной пляж, океан такой прекрасный, на берег лениво набегают волны. С чашкой в руках я спускаюсь с веранды и иду к воде. Допив чай, ставлю чашку на песок и оглядываюсь, убедиться, что за мной никто не наблюдает. Быстро стаскиваю с себя халат и бросаюсь в воду.

Поверхность воды гладкая и спокойная, я ложусь на спину и позволяю течению нести меня. Наконец, устав, выхожу, надеваю халат и возвращаюсь в дом.

— Кэтрин! — кричит Элис. — Что ты делаешь?

Я иду в их комнату и останавливаюсь в дверях.

Робби и Элис сидят на кровати, их ноги сплетены. Увидев меня, Робби натягивает простыню. Я улыбаюсь:

— Утро чудесное. Очень красиво. Я уже искупалась, вода шикарная. Пойдите поплавайте, а я приготовлю завтрак. Яйца по-бенедиктински — как вы на это смотрите?

— Я разжирею от таких завтраков. — Элис зевает и закидывает руки за голову. — Буду такая же жирная, как мои приемные родители. — Она смотрит на меня и слегка приподнимает брови.

Меня немного пугает ее тон и выражение лица.

— Робби сказал мне о том… что ты приемный ребенок. И о том, что у тебя есть брат. Ничего?

Но холодное выражение уже исчезло с ее лица, и теперь мне кажется, что я все это придумала. Она безразлично пожимает плечами и снова зевает.

— Не такая уж это большая тайна. Я ничего тебе не говорила, потому что и рассказывать-то не о чем. Это ерунда, пустяки.

Робби нахмурился и вздыхает.

— Конечно, ерунда. Пустяки. Пустяки, ерунда — это же твои любимые слова, Элис.

— Робби! — холодно обрывает Элис, ее лицо пылает от гнева. — Если тебе не нравится мой образ мыслей, мой образ жизни, то что ты тогда тут делаешь? А, Робби? Что ты тут делаешь?

— Я не говорил, что мне не нравится твой образ мыслей и твой образ жизни. Просто я думаю, что ты нарочно откидываешь от себя все эмоциональное, это такой способ защиты. Бравада.

— Что? — Она вскакивает с кровати и подбоченивается. На ней — белая пижама, глаза блестят гневом. Элис кажется опасной и одновременно беззащитной. Она качает головой и горько улыбается. — О чем ты, Робби? О чем ты говоришь?

— Я говорю о тебе, Элис. О твоей семье. О твоей матери и о твоем брате. Я, например, не знаю, как зовут твоего брата. Кэтрин вообще не подозревала, что он у тебя есть. Ты не считаешь, что это немного странно? Ты ничего о нем не говорила. Ты ничего не говорила про своих родителей или про свое детство.

— А я должна, Робби? Должна только потому, что ты так считаешь? И что именно ты хочешь знать? А? Что Джо Джо — наркоманка? Ты это уже знаешь. Ты знаешь, что меня удочерили. Что я должна рассказать про своего брата? Я сама почти ничего про него не знаю. Мы росли не вместе, а потом он попал в историю и теперь сидит в тюрьме.

Я стою и смотрю на них. Мне не хватает сил уйти. У Элис есть тайны. Я хочу, чтобы Робби оставил ее в покое, но не решаюсь сказать об этом, я лишь поворачиваюсь и иду на кухню. Элис окликает меня.

— Не убегай! — холодно говорит она.

Ее тон раздражает меня, и я отвечаю ей так же холодно:

— Я никуда не убегаю. Просто собираюсь приготовить завтрак. Есть хочу.

— Мне интересно твое мнение, — говорит Элис, не обращая внимания на мои слова. — Как ты думаешь, я могу сама решить, что мне говорить своим друзьям, а что — нет? — Она пронзительно смотрит на Робби, потом переводит взгляд на меня. — Или друзья должны рассказывать друг другу все-все?

— Нет, — тихо возражаю я. — Конечно, нет. Конечно, у тебя могут быть свои тайны. Ведь у меня они тоже есть. Каждый вправе хранить свои секреты.

Робби перебивает меня:

— Только давай не будем впутывать Кэтрин. Это вообще не ее дело.

— Ну почему же? Она ведь все слышала.

— Ладно, — бормочу я. — Я лучше пойду. Ты просто спросила мое мнение. Так или иначе, я голодная. И иду готовить завтрак.

И я ухожу. За моей спиной раздаются восклицания Робби и сердитый голос Элис. Я достаю яйца, бекон, лимон, масло, и принимаюсь готовить: делаю голландский соус, разбиваю яйца. Из комнаты все еще слышны голоса Робби и Элис, теперь они говорят тише. Я улыбаюсь. Вот мы и поссорились в первый раз.

Все друзья ссорятся.

11

Мы с Сарой добираемся до Джиндабайна еще до заката. Мне нравится Джиндабайн, обожаю этот прохладный воздух и красивое искусственное озеро. Тут кое-что изменилось, не все так, как во времена моего детства — появились кафе и современные рестораны на главной улице, но все равно здесь все так же сонно.

Я заказала прекрасный отдельный домик возле озера. Внутри тепло, хозяин обо всем позаботился.

— А где же снег? — Сара мчится к окну и выглядывает.

— Тут нет снега, милая. Но завтра мы сядем на поезд, который едет прямо на гору, вот там-то и будет снег.

— Это волшебный поезд?

— Да, думаю, да.

— Волшебный снежный поезд?

— Точно, — киваю я.

— Можно, я поиграю на улице?

— Да, но только недолго, — говорю я. — Уже темнеет.

Я помогаю Саре надеть флисовый жакетик и резиновые сапоги, и она выбегает, веселая и возбужденная.

— Не ходи к воде, — напоминаю я.

Я достаю из багажника коробку с продуктами — молоко, чай, сахар, крекеры — и начинаю все это распаковывать. Я вижу Сару из окна кухни, пока готовлю ужин — спагетти и салат из авокадо. Приготовив, надеваю куртку, выхожу, сажусь на веранде и смотрю, как Сара играет.

— Мама, — зовет она, не отрываясь от игры.

— Да?

— Мама, а ты счастлива?

— Конечно. — Я поражена серьезностью ее голоса. — У меня есть ты, и поэтому я очень, очень, очень счастлива. Я — самая счастливая мама в мире. И ты это знаешь.

— Знаю, — серьезно кивает она. — Я знаю, что ты счастлива. Но ты иногда грустная, этому потому, что у тебя нету папы?

— Но у меня есть папа. Ведь дедушка — мой папа.

Она мгновение размышляет, потом смотрит на меня.

— Я говорю про моего папу. Ты грустная, потому что у меня нету папы?

— Да, поэтому. — Я подхожу к Саре, обнимаю ее и целую. Мне очень хочется избежать этих разговоров. Мне кажется, что они болезненны для такой малышки. Но я знаю, что эти вопросы для нее важны, и она все равно будет их задавать. — Твой папа был мне очень нужен, и мне бы так хотелось, чтобы он не умирал. Но у меня есть ты, так что я очень счастлива.

Она улыбается, явно успокоенная.

Интересно, правду ли я сказала Саре? Да, с Сарой я иногда забываю, кто я и что случилось, я совершенно не вспоминаю о своем прошлом и наслаждаюсь настоящим. Но все равно остается глубокая печаль, чувство разочарования. Иногда я ощущаю себе роботом, который запрограммирован исключительно на заботы о Саре. Главная надежда моей жизни — Сара. Если с ней все будет в порядке, если она будет жить без трагедий и страданий, то можно считать, что моя жизнь удалась.

12

— Так мы увидим тебя в пятницу вечером? — спрашивает мама.

— Да.

Я уже собираюсь повесить трубку, как мама спрашивает снова:

— А почему ты не приведешь к нам свою новую подругу? Почему бы тебе не пригласить Элис? Мы были бы рады с ней познакомиться.

Вряд ли мама и папа на самом деле хотят, чтобы приехала Элис. Мне кажется, теперь их вообще ничто не радует. Да и как можно искренне смеяться и поддерживать разговор, когда единственное, о чем вы можете думать — это смерть ребенка? Но я понимаю, что мама старается ради меня, она хочет, чтобы моя жизнь была нормальной.

Я уже думала о том, чтобы познакомить Элис с моими родителями, но что-то во мне противилось этому намерению. Мама и папа так погружены в свое горе, что другим трудно понять, как вести себя с ними. И к тому же я еще ничего не рассказала Элис про Рейчел. Она не сможет понять, почему они такие печальные и серьезные.

— Не знаю, мама, — говорю я. — Она, по-моему, занята.

— Ну, прошу тебя, милая. Ты просто спроси ее. Конечно, у нас не очень-то весело, но было бы неплохо немного отвлечься, увидеть какое-то новое лицо. И папа обрадуется, что ты живешь так, как и подобает жить в твоем возрасте.

Мама так редко о чем-то просит меня, и ее слова звучат так искренне, что я обещаю спросить Элис и перезвонить на следующий день маме.

Элис соглашается сразу, более того, говорит, что и сама хотела напроситься в гости.

Само собой разумеется, что в первый же вечер в родительском доме звучит имя Рейчел. Но я быстро меняю тему. Иначе мне придется объяснять маме и папе, почему я до сих пор ничего не рассказала Элис.

Ясно, что все равно наступит момент, когда от рассказа не убежишь. Нельзя провести выходные, ни разу не заговорив о моей сестре. И когда мы с Элис желаем моим родителям спокойной ночи и отправляемся спать, я прошу ее на минутку зайти в мою комнату.

— Зачем? — шепчет она и хихикает. — У тебя там никак склад наркотиков?

— Нет, я просто хочу тебе кое-что рассказать.

Элис внимательно смотрит на меня, удивленная моей серьезностью.

— Хорошо, — кивает она. — Я сейчас, ладно?

Она приходит, мы садимся на край кровати.

— У меня была сестра, — говорю я. — Рейчел. Ее убили.

Элис напрягается и хмурится.

— Что?

Я жду. Понимаю, что она расслышала мои слова, и теперь ей нужно время осмыслить информацию. Так бывает, когда слышишь что-то, во что трудно поверить.

— Расскажи о ней, — просит наконец Элис.

И я начинаю рассказ. Я говорю и плачу. Рассказываю Элис всю историю, начиная с того момента, как мы с Карли и Рейчел выпили кофе и решили пойти на вечеринку. Я плачу и испытываю облегчение от того, что я наконец-то кому-то об этом рассказываю. Элис молча слушает, она не перебивает меня, просто держит руку на моем колене.

— О господи, — говорит она, когда я наконец заканчиваю. — Бедняжка. Бедные твои родители. Почему ты ничего не рассказывала мне раньше? Боже мой. Бедная Рейчел.

— Да, — киваю я. — Бедная Рейчел. И бедные родители. Это убийство разрушило все.

Элис обнимает меня и держит в объятиях, пока я плачу. Я наконец перестаю вздрагивать в рыданиях, часы показывают два, она помогает мне лечь и гладит меня по голове до тех пор, пока я не засыпаю.

Когда я просыпаюсь, Элис стоит около моей кровати с чашкой дымящего чая.

— Смотри, что я тебе принесла. — Она ставит чашку на прикроватный столик и садится на кровать. — Выспалась?

Элис уже одета. Концы волос влажные, и я ощущаю цитрусовый запах ее шампуня. Рядом с ней я кажусь себе усталой и немытой. Я беру чашку и делаю глоток. Чай горячий и крепкий, он словно прибавляет мне сил.

— Как ты? — говорю я, выпив полчашки. Теперь я в состоянии говорить. — Во сколько встала? Ты, должно быть, совсем измучена.

— Нет, все в порядке. Я встала рано и уже позавтракала с Элен.

Интересно, почему Элис называет мою маму по имени? Так моих родителей никто не называет.

— Мы говорили про Рейчел, — продолжает Элис.

Я потрясена. Даже не могу себе представить этого разговора. Насколько я знаю, мама никогда не говорит с посторонними о Рейчел.

— И что же? То есть… мама… она с тобой говорила?

— Конечно! По-моему, Кэтрин, ей это было необходимо. Она — прекрасная, храбрая, сильная женщина, но ей действительно надо было дать всему накопившемуся какой-то выход. И сегодня утром мы обо всем поговорили. Это было довольно тяжело, и для меня, и для нее, естественно. Мы и смеялись, и плакали, и обнимались. И даже добавили в кофе ром. Мне кажется, раньше она ни с кем об этом не разговаривала. — Элис довольно улыбается. — Думаю, я помогла ей взглянуть на ситуацию по-новому. Ей надо было выплеснуть все то лишнее, что накопилось внутри.

— Лишнее? — Я чувствую раздражение, но не знаю почему. — Ты думаешь, это лишнее?

Элис смотрит на меня озадаченно.

— С тобой все в порядке? Что-то не так? Может, я и не права, но я просто почувствовала, что мне надо поговорить с Элен о Рейчел.

То, что Элис называет мою мать по имени, приводит меня в бешенство.

— Пойду посмотрю, все ли с ней в порядке, — вздыхаю я, сбрасываю одеяло и накидываю халат. — После смерти Рейчел она научилась прекрасно скрывать свои чувства. Никогда не догадаешься, о чем она думает на самом деле, если только не знаешь ее так, как я.

Я выхожу из комнаты, не давая Элис продолжить разговор. Знаю, что поступаю невежливо, но уверена в том, что она не права. Она выглядит такой самодовольной, а был ли нужен ее разговор с мамой?

Мама в кухне месит тесто и отмахивается от жужжащей мухи.

— Привет, милая. — Мама улыбается мне. — Ты меня напугала.

— Как ты? — Я внимательно смотрю на нее.

— О! Я чувствую себя… — Мама подносит руку ко рту, глаза наполняются слезами, но она улыбается. — Я чувствую себя прекрасно. Мы с Элис так славно поговорили. Это была хорошая, честная беседа про Рейчел. Знаешь, я почувствовала какое-то освобождение. — Она смеется и качает головой. — Мы даже ром вместе пили.

— Ром? Сейчас? — Я смотрю на настенные часы. — Но ведь еще и десяти нет.

— Я знаю. Эта твоя Элис… — Мама улыбается. — Она очень интересная.

— Да. — Я открываю холодильник. — Но трудно представить, что ты с ней была так откровенна. — Мой голос звучит резко и неодобрительно.

— Да, я была с ней откровенна. — Если мама и заметила мой тон, то не подала виду. — Несчастные мальчики.

— Несчастные мальчики? Какие несчастные мальчики? — Я закрываю дверцу холодильника и смотрю на маму.

— Ну, те мальчики. Мальчики, которые убили Рейчел.

— Несчастные? Вот уж не думаю. По крайней мере, они живы!

— Это верно. Они живы. И будут жить с тем, что натворили, всю жизнь…

Я не свожу с нее глаз.

— Ты больше не горюешь по Рейчел?

— Не горюю? Конечно, горюю. Моя дочь убита. Но очень хорошо, что мне удалось выплеснуть из себя немного гнева. — Она пожимает плечами и снова принимается за тесто. — Я так их ненавидела, этих ублюдков, а теперь я почти жалею их.

— Ну хорошо. — Я отворачиваюсь и наливаю себе чай. Только бы не заплакать. Столько раз я пыталась заставить ее поговорить про Рейчел, поплакать, как-то выплеснуть свой гнев и отчаяние, но она была тверда и не давала волю чувствам. У меня не получалось, а у Элис получилось так легко!

Я допиваю чай и собираюсь выйти из кухни, но мама подходит и кладет руку мне на плечо.

— Она чудесная девочка, эта твоя Элис. Я так рада, что ты привезла ее с собой.

Я киваю и заставляю себя улыбнуться.

— И она так хорошо о тебе отзывается, — продолжает мама. — Я рада, что вы подружились.

Мама наклоняется и целует меня в щеку. Она улыбается, и это настоящая, радостная улыбка, так мама улыбалась раньше, до гибели Рейчел. Мы обнимаемся, и я чувствую, как мой гнев на Элис понемногу проходит. Это из-за нее мама так счастлива, и я, вместо того чтобы ревновать, должна быть благодарна Элис. Я повела себя глупо и эгоистично. И я обещаю себе, что впредь буду великодушнее и разумнее, я буду лучше думать об Элис и постараюсь лучше ее понимать. В конце концов, намерения у нее самые хорошие. Она верный друг с умным сердцем.

13

По пути на вечернику мы остановились в доме Карли. Карли сбросила школьную форму и переоделась в джинсы, розовую блузку и золотистые сандалии. Она предложила нам одежду из своего гардероба, и я выбрала джинсы и полосатую футболку, но для Рейчел одежда Карли оказалась слишком велика.

— Тогда тебе придется остаться в форме, — сказала я.

— И на что я похожа? — жалобно заскулила Рейчел, оглядывая себя. Она сняла галстук и выпустила рубашку, но все равно юбка выдавала в ней школьницу. — Как я выгляжу?

— Да кого это интересует? — бросила я. — Ты все равно будешь там самой маленькой, единственная четырнадцатилетняя на сто километров вокруг.

— Но я…

— Рейч! — прервала я. — Кончай жаловаться и ныть. Тебя вообще не звали, это ведь мои друзья, а не твои.

Мы с Рейчел распустили волосы: у Рейчел — прямые и золотистые, у меня — темные и вьющиеся. Еще мы взяли у Карли помаду, а глаза намазали тушью и тенями.

Карли достала из сумки свой мобильник, отключила его и бросила на кровать.

— Если не хотите, чтобы вас доставали родители, — сказала она, — то тоже оставьте тут свои мобильники. Завтра в школе отдам.

Рейчел неуверенно посмотрела на меня, предоставляя право принимать решение. Я пожала плечами, взяла сумку, достала мобильник, отключила его и бросила на кровать Карли. Рейчел быстро последовала моему примеру.

Затем мы побрызгались дорогущими духами матери Карли, ими был заставлен весь туалетный столик. Денег на такси у нас не было, и мы решили идти пешком. По дороге мы болтали, затем Карли достала из сумки пластиковую бутылку.

— Подождите минутку, — сказала Карли, остановилась, отвернула крышку и жадно глотнула. Потом шумно выдохнула, глаза заблестели. Мы поняли, что в бутылке вовсе не вода.

— Это водка. — Карли протянула мне бутылку. — С лимонадом. Хочешь?

Я удивленно и недоверчиво покачала головой, но все-таки взяла бутылку. Я знала, что Карли всегда приходила на вечеринки с крепкими напитками. Она была первой девчонкой в нашей школе, которая начала выпивать, Карли находила кого-нибудь постарше, кто покупал для нас алкоголь.

Я поднесла бутылку к губам и глотнула. Напиток оказался очень крепким, водки там было намного больше, чем лимонада.

— Боже, Карли, — простонала я, протягивая бутылку назад. — Это же ужасно.

— Рейч? — Карли протянула бутылку моей сестре и вопросительно подняла брови. Рейчел посмотрела на меня, словно спрашивая разрешения.

— Ну, выпей. — Я пожала плечами. — Но тебе не понравится. В первый раз кажется, как будто бензин глотаешь.

Рейчел сделала маленькой глоток, и лицо ее тут же сморщилось от отвращения.

— Кошмар, какая гадость, — сказала она.

— Ничего. — Карли покачала головой, когда Рейчел попыталась вернуть ей бутылку. — Глотни еще. Чем больше выпьешь, тем легче пойдет. Расслабишься и хорошо проведешь время.

Рейчел снова приложилась к бутылке.

— Не так уж и плохо, — сказала сестренка. — Но мне все-таки больше нравится обычный лимонад.

Карли засмеялась.

— После обычного лимонада ты не получишь столько удовольствия. Поверь на слово.

Не помню, почему меня совершенно не беспокоило, что Рейчел пьет. Я не знаю, почему не проконтролировала ее. Наверное, на нас всех подействовала водка. Мы допили бутылку, пока добрались до места, и с каждым глотком водка казалась нам все более приятной.

Когда бутылка опустела, Карли остановилась.

— Погодите, — сказала она и достала из сумки большую стеклянную бутылку. Она повернула ее так, чтобы мы разглядели этикетку: «Столичная». — Вы же не думали, что мы этим ограничимся? — усмехнулась Карли. — Теперь будем пить неразбавленную. Лимонад кончился.

Она снова наполнила маленькую бутылку и протянула ее Рейчел.

— Начинай! Сначала покажется, будто внутри пожар, но потом привыкнешь.

Рейчел взяла бутылку и сделала большой глоток. Выражение ее лица заставило нас рассмеяться.

Дорога заняла почти сорок минут, и пришли мы уже основательно выпившими. Лицо Рейчел разрумянилось, губы растянулись в широкой улыбке. Она была хорошенькой, юной и очень невинной.

— Как ты себя чувствуешь? — Я взяла ее за руку и улыбнулась. Водка смягчила мое раздражение, я больше не злилась, что сестра пошла с нами. — С тобой все в порядке?

Мы еще не вошли внутрь, но уже слышали музыку, голоса и смех. Повсюду бродили подростки. Взрослых здесь не было.

Рейчел с улыбкой посмотрела на меня и кивнула. Она мечтательно подняла брови и начала двигаться в такт музыке.

— Танцуйте. — Карли подтолкнула нас. — Мы же не собираемся простоять все время в уголке?

Мы планировали провести тут максимум час, чтобы к пяти вернуть Рейчел домой и усадить за пианино. Но у Карли мы задержались на добрые сорок минут, и дорога сюда заняла еще примерно столько же. Если отправить Рейчел домой прямо сейчас, то все еще может сойти с рук. Сама я могла бы наврать, что задержалась у Карли. Конечно, родители рассердятся, но не так сильно, как из-за Рейчел. Ей нельзя приходить домой поздно, ей-то всего четырнадцать. Кроме того, Рейчел нужно было заниматься. И еще я понятия не имела, как мы скроем запах водки. Похоже, нас ожидают крупные неприятности.

Обо всем этом я думала, наблюдая за пританцовывавшей Рейчел.

14

Элис идет перед нами всего лишь на расстоянии двух шагов, но по ее походке понятно, что она совершенно не в настроении вести беседу. Я не думаю, что она чем-то расстроена — нет, она в хорошем расположении духа, она вся светится красотой и энергией, она явно наслаждается этим красивым осенним вечером и последними теплыми деньками.

Но все-таки мы с Робби понимаем, что сейчас с ней лучше не заговаривать. Она иногда бывает такой, в эти моменты ей лучше без нас, чем с нами. Однажды Робби даже как-то пошутил насчет этого. Мы разговаривали про нашу любовь к музыке и вдруг обнаружили, что Элис просто заснула на диване. Мы и не заметили, когда. А говорили мы довольно долго, кажется, несколько часов.

— Мы, наверное, утомили ее своей болтовней, — рассмеялся Робби. — Мы вообще слишком много говорим.

И Робби прав. Но мы никогда не надоедаем друг другу, у нас всегда находятся темы для разговоров.

Меня начинает это беспокоить. Я боюсь, не ревнует ли Элис. Но когда я спрашиваю ее об этом, она удивленно качает головой.

— А что тут такого? Хорошо, что вам интересно вместе. Вы оба мне очень дороги, и ваше общение мне нравится.

— Ну, слава богу. А то я уж испугалась. Подумала, вдруг ты ревнуешь?

— Ревную? — Элис снова качает головой. — Я никогда не ревную. Никого и ни по какому поводу. Могу сказать совершенно честно — с чувством ревности я незнакома. Так что об этом не беспокойся.

Этот разговор происходит в пятницу вечером, через несколько недель начинаются экзамены, и мне явно пора позаниматься. Но мне очень хочется видеть Робби и Элис. Дружба с ними стала едва ли не самым важным в моей жизни.

Мы заговариваем про лыжный спорт. Робби предлагает покататься втроем.

— Я не очень-то хорошо катаюсь на лыжах, — говорю я. — Только мешать вам буду.

— Я тебя научу, — возражает Робби. — У тебя все получится.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — смеюсь я. — Ты даже не представляешь, как плохо я катаюсь. Научить меня будет довольно сложно.

— Но меня-то он научил. — Элис поворачивается, замедляет шаги и протискивается между нами. — Представляешь, я вообще не могла стоять на лыжах. А прошлой зимой уже каталась, как чемпион. — Она берет Робби за руку. — А какой он сексуальный на лыжах!

Робби вдруг останавливается и хмуро смотрит на Элис.

— Сексуальный? — переспрашивает он. — Не дурачь меня! Разве я тогда казался тебе сексуальным?

Элис смеется и прижимается к Робби.

— Глупый! — говорит она. — Ты меня тогда просто не понял.

Робби раздраженно качает головой.

— Мы на месте, — говорит он и выдергивает свою руку из руки Элис.

Мы стоим перед дверью ресторана «Африка». Робби открывает дверь и пропускает вперед меня и Элис. Я улыбаюсь ему, но он расстроен и не отвечает на мою улыбку.

Внутри темно, только на столах и стенах горят свечи. Глаза постепенно привыкают, и я вижу, что стены красные, а на каждом диване лежат подушки.

— Пойду в бар, возьму напитки, — говорит Робби.

— Отличная идея! — восхищается Элис. — Мне — бутылку шампанского.

— Целую бутылку? — Робби смотрит на нее с сомнением. — Не много ли?

— Нет, — перебивает его Элис. — Именно бутылку. Спасибо.

Робби качает головой и смотрит на меня.

— Кэтрин?

— Мне содовую с лимоном, — говорю я.

Элис хмыкает.

— Содовую с лимоном, — передразнивает она меня. — И ты будешь это пить?

— Мне нельзя пить спиртное, Элис. Я же несовершеннолетняя.

— Ты не обязана ничего объяснять, Кэтрин, — вмешивается Робби. — Кстати, я тоже выпью что-нибудь безалкогольное. У меня завтра футбол. Пусть Элис пьет в одиночестве.

— Ничего себе, — притворно вздыхает Элис. — Вот мне повезло!

Робби снова хмурится и уходит к бару.

Элис задумчиво смотрит ему вслед.

— Он от меня совсем с ума сошел, — говорит она, пожимает плечами и отворачивается. Робби стоит около бара и выглядит очень несчастным.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Почему он вдруг рассердился?

— Мне кажется, я невольно напомнила ему о том, что было во время той поездки. Я просто некоторое время провела с одним инструктором. Ничего особенного, всего один вечер. А Робби это не понравилось.

— Провела время? Один вечер? Что ты имеешь в виду?

Элис не смотрит на меня.

— Я сказала то, что сказала, — говорит она громко и четко. — Я провела время с другим человеком. Ты уверена, что хочешь услышать подробности? Робби это не понравилось. Он, кажется, решил, что я его собственность.

Я так потрясена услышанным, что даже не могу ничего сказать, просто сижу, прижав руку ко рту. Я знала, что Элис не так любит Робби, как он ее. Но то, что она сделала, вообще жутко и непонятно. Как она посмела так поступить с Робби?

Но прежде чем я успеваю собраться с мыслями, Элис подпрыгивает и машет руками.

— Бен! — кричит она, выскакивает из-за стола и бросается к какой-то паре. — Бен! Надо же, это ты. Я тебя еле узнала, все смотрела и смотрела, а потом услышала твой акцент и сразу поняла, что это ты.

Элис говорит громко, и в ресторане на минутку наступает тишина, люди замолкают и прислушиваются. Бен и сидящая рядом с ним девушка — высокая, бледная, с длинными рыжими волосами — молча смотрят на Элис. Бен кажется почти испуганным.

— Элис, — говорит он наконец и вытягивает руку, как будто пытаясь отстранить ее, но она не обращает внимания на его жест, подходит, обнимает и целует. Бен совершенно растерян.

— Ничего себе! Что ты тут делаешь? — говорит он с явным американским акцентом.

— Как что? Обедаю, конечно. Как и ты. — Элис берет Бена за руку и тут замечает Робби с напитками. — Робби, Кэтрин, смотрите! Это Бен, моя первая настоящая любовь.

Подруга Бена пожимает плечами, Бен пытается что-то сказать, но Элис перебивает его:

— Пойдем, посидите с нами, — весело приглашает она. — Поужинаем все вместе.

— О нет, это ни к чему. — Бен смотрит на свою девушку. — Мы с Филиппой…

— Привет, меня зовут Элис. — Элис быстро наклоняется к Филиппе, и они пожимают друг другу руки. Элис улыбается, Филиппа тоже, но ее улыбка не очень-то искренняя.

— Правда, присоединяйтесь к нам, — говорит Элис. — Ну, хоть посидите с нами немного. Мы с Беном не виделись тысячу лет.

Филиппа и Бен соглашаются, и пока они собирают свои вещи, Робби смотрит на меня и выразительно вздыхает. Официантка помогает нам сдвинуть столы.

Если бы не Элис, которая чувствует себя абсолютно непринужденно, мы просто сидели бы и молчали. Элис рассказывает про лето, которое она провела с Беном. Бену явно неловко, и он смущенно улыбается Филиппе, а Элис заливается о том, как они проводили время и как ей нравился его американский акцент.

— Давайте закажем что-нибудь поесть, — вдруг предлагает Элис. — Я сейчас просто умру от голода. Закажешь, Робби? Вы здесь раньше бывали, знаете, что тут подают?

— Нам, наверное, лучше вернуться к своему столику, — говорит Филиппа. Она качает головой и смотрит на Бена.

— Не глупите. — Элис кладет руку поверх руки Филиппы. — Пожалуйста, останьтесь и поужинайте с нами. Мы втроем уже так друг другу надоели, что нам просто необходим кто-то новый. — И она смеется.

Все остальные молчат. Я чувствую себя униженной. Я так наслаждалась компанией Робби и Элис, так была счастлива, что мы вместе, и ее комментарий обижает меня до глубины души. Уверена, что и Робби чувствует себя примерно так же. Я даже глаз на него не могу поднять.

— Хорошо, мы поужинаем с вами, время у нас есть, — говорит Бен. — Да, Филиппа?

— Отлично! Ну слава богу. — Элис прихлопывает рукой по столу. Ее бутылка шампанского уже опустела, Элис слегка пьяна — глаза блестят, щеки раскраснелись. — Давайте закажем еще напитков. Мы просто от жажды умираем. Робби, что ты нам порекомендуешь?

Робби откашливается.

— Я снова буду колу. — Он натянуто улыбается Филиппе и Бену. — А вам что заказать?

— Мне воды. — Филиппа поднимает пустой графин. — Можно?

— А Бен будет пиво, — говорит Элис. — Да, Бен? Ты ведь будешь пиво?

— Буду, — кивает Бен. — А почему нет? Пиво — это прекрасно.

— И еще шампанского, — говорит Элис, кидая Робби сотенную бумажку. — Еще бутылку!

Робби разъярен.

— Ты мне не поможешь, Кэтрин?

— Конечно, — говорю я и встаю. Я с опаской оглядываюсь на Элис, боясь, как бы она не отпустила еще какой-нибудь комментарий. Но она лишь наклоняется к Филиппе и даже не замечает, что мы уходим.

Мы направляемся к бару, и Робби оглядывается на наш столик.

— Чертова Элис, — мрачно говорит он. — Что это на нее нашло сегодня? И чем все это закончится?

— То есть? — спрашиваю я и вся сжимаюсь от страха, не хочу никаких неприятностей. Я просто не могу представить себе будущее без Элис и Робби. — Давай поскорее поедим и заберем ее домой.

Робби внимательно смотрит на меня.

— Ты ее никогда еще такой не видела?

— Такой? Не знаю. Я не видела ее такой возбужденной. Ты это имеешь в виду?

Робби качает головой.

— Не совсем. Я ее такой уже несколько раз видел. Она не контролирует себя. Она просто страшна. Она готова разрушить все на свете, и ее никак не остановить. И увести домой не получится. Уверен, она затеяла что-то грандиозное. Она, скорее всего, захочет пригласить Филиппу и Бена в гости.

Я не понимаю, почему Робби так взволнован, но меня охватывает страх.

— Ну, не страшно, пусть приглашает. Мы же позаботимся о ней, с ней не случится ничего плохого.

— Знаешь, на твоем месте я бы поскорее ушел домой. Мне-то придется остаться: надо убедиться, что она добралась до дому живая и здоровая. Она здорово напилась. Или это такое психическое состояние.

Элис оживленно разговаривает с Филиппой. Та сидит, сложив руки на груди, и старается отстраниться от Элис.

Мы забираем напитки и возвращаемся. Филиппа торопливо встает и идет в туалет.

— С ней все в порядке? — спрашиваю я Бена.

— Я… — Он смотрит на Элис. — Мне кажется, она…

— Она просто офигела, когда я рассказала ей кое-что про нас с Беном. — Элис громко смеется. — Бен, ну у тебя и подружка!

Бен неуверенно смеется. Я собираюсь спросить, не пойти ли ему за Филиппой, но тут встает Робби.

— Я забыл воду, — говорит он и возвращается к бару.

И тут я понимаю, почему Бен не спешит за Филиппой. Рука Элис лежит на бедре Бена и поднимается все выше.

Я немедленно встаю. Элис приветливо улыбается мне. Уверена, она понимает, что я все видела, и ее это явно радует.

— Я в туалет. — Я выбегаю из-за столика так неуклюже, что роняю стул. — Черт! — восклицаю я, подхватывая стул. — Черт!

— Да успокойся, Кэтрин, — говорит Элис. — Что с тобой? Можно подумать, ты невесть что увидела.

Я смотрю на Бена. Он кажется обеспокоенным.

— Я схожу в туалет, — холодно бросаю я. — Посмотрю, все ли в порядке с Филиппой.

Элис равнодушно пожимает плечами. Я тороплюсь уйти, не хочу быть там, когда вернется Робби. Ведь он тоже увидит руку Элис, я не хочу становиться свидетелем его оскорбления. Боюсь, вечер закончится взаимными обвинениями. В глубине души я таю надежду, что Элис одумается и все закончится хорошо.

Но даже если Робби и увидит Элис, ласкающую Бена, то их отношениям совершенно необязательно придет конец. Ведь я только что узнала, что Элис завела роман с инструктором, когда она и Робби были в горах. Не понимаю, как Робби такое выносит, но мне особенно грустно потому, что сегодня наша дружба с Элис подверглась серьезному испытанию. Не думаю, что смогу общаться с ней как прежде. Она была сегодня так жестока к Робби и Филиппе, что я вряд ли смогу доверять ей снова. Сейчас мне кажется, что я больше не люблю ее.

В туалете одна кабинка закрыта, и я уверена, что внутри Филиппа.

— Филиппа? — Я стучу в дверь.

Никакого ответа, но слышится тихий вздох.

— Филиппа! — Я стучу настойчивее. — Это я, Кэтрин! Я просто хочу убедиться, что с тобой все в порядке.

— Кэтрин? — Я вижу внизу ее тень, и Филиппа открывает дверцу. — Спасибо, что пришла. Я подумала, что это Элис.

Ее глаза заплаканы, лицо покраснело.

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я.

— Да. — Она прижимает руку к губам и смотрит в пол. Наконец ей удается совладать с собой, и она старается улыбнуться. — Все в порядке. Спасибо.

Филиппа подходит к раковине и моет руки.

— Ну, и что они делают? — спрашивает она.

— Ну… — бормочу я. — Просто разговаривают, ждут еду.

— На столе пока не трахаются?

— Что? — оторопело спрашиваю я.

Филиппа отрывисто смеется, внимательно смотрит на свое отражение и поправляет волосы.

— Да мне-то наплевать. Бена я едва знаю, мы всего второй раз встречаемся.

— Правда? Так он не твой парень?

— Ни в коем случае. — Филиппа качает головой. — Я себе что-нибудь получше найду.

Я с облегчением улыбаюсь.

Она улыбается мне в ответ и в конце концов начинает громко смеяться.

— Я видела, как Элис держит руку на бедре Бена. Меня это потрясло, но я не умею быстро реагировать в подобных ситуациях. — Филиппа секунду молчит, потом серьезно смотрит на меня. — Прости, я знаю, что она твоя подруга, но не могла бы ты объяснить мне, с какой стати она кладет руку на бедро парня, который пришел с другой девушкой? Ведь и у нее есть парень, да еще такой красавчик. Они же вместе, да? Как можно флиртовать с такой жабой, как Бен, если встречаешься с Робби?

— Робби — классный парень, — заверяю я. — Не знаю. Я вообще не понимаю, что случилось с Элис сегодня. Она никогда себя так не вела.

Я говорю и чувствую, что мои слова звучат как-то глупо. Да, я не видела прежде, чтобы Элис вела себя таким образом, но с некоторых пор ее поведение становится все агрессивнее.

Я пожимаю плечами.

— Мне жаль, но она вела себя неприлично, и ей нет оправдания.

— Неприлично? — Филиппа смотрит на меня и усмехается. — Неприлично? Прости, но это нельзя назвать словом «неприлично». Неприлично — это горячий западный ветер, или кто-то в плохом настроении. Мне даже слово не подобрать, чтобы описать твою подругу. Жестокая. Злобная. Порочная.

В душе я согласна с Филиппой, но все-таки чувствую некоторое негодование: все-таки Элис — моя подруга, и вообще Филиппе не следует так скоропалительно судить ее.

— Она не такая уж и плохая, — говорю я. — Просто у нее есть некоторые нехорошие качества. Она может быть очаровательной и щедрой.

— Как Гитлер, да? — подхватывает Филиппа. — Послушай, я вовсе не хочу тебя обидеть. И вообще не должна говорить ничего подобного. Я знаю, что мне лучше не открывать рот. Но тут я не могу молчать. Имей в виду: твоя подруга — настоящая тварь. И это неизлечимо.

— Что? — растерянно переспрашиваю я.

— Тварь. И я отвечаю за свои слова. Я изучаю психологию в университете. — Она пожимает плечами. — Так вот, диагноз твоей Элис — тварь. Просто тварь. И вообще, я думаю, что у нее серьезные проблемы с головой. Разве ты этого не видишь?

Филиппа смотрит на мое изумленное лицо и смеется.

— Ну, прости. Это просто шутка. Да, Элис — тварь, и я изучаю психологию, а вот диагностировать проблемы ее головы я не могу. Но сразу видно, что она — нехороший человек. Господи, какая ты сейчас серьезная.

Я поворачиваюсь к зеркалу и поправляю волосы. Я чувствую себя еще хуже, чем пять минут назад. Филиппа права, но я не хочу, чтобы она поняла, как мне плохо, не хочу плакать при ней. По идее, я должна оскорбиться и защищать Элис, но после ее сегодняшних подвигов я не вправе обвинять Филиппу в резкости.

— Сомневаюсь, что можно делать выводы о человеке спустя всего полчаса после знакомства, — неуверенно говорю я. — Может, у нее просто неудачный день.

— Я наблюдала за ней почти полтора часа. — Филиппа наклоняется так, что я вынуждена смотреть ей в глаза. — Не знаю, как ты, но я и в самый скверный день не буду вести себя так, как она. Держу пари, ты тоже.

Я собираюсь сказать Филиппе, что Элис просто немного эксцентрична, но тут распахивается дверь, и на пороге возникает Элис.

— И что вы тут делаете? — говорит она, заходя в кабинку. Не закрывая дверь, она поднимает юбку, стаскивает трусы, присаживается и мочится. — Там уже еду принесли. Обалденно вкусно — не поторопитесь, все съедят без вас. — Она поднимается, спускает воду, подходит к раковине и смотрит на нас. — Ну что, пошли?

Мы возвращаемся к столу. Элис приветливо разговаривает с Филиппой, та вежливо поддерживает беседу. С Беном Филиппа суха, но в остальном все проходит гладко. Я потихоньку расслабляюсь. Да, Элис выпила больше, чем нужно, и вела себя не лучшим образом, ну и что? Со всеми такое бывает.

По дороге домой мы останавливаемся около магазина и покупаем текилу для «Маргариты» и несколько лимонов. Дома у Элис мы находим бокалы, отжимаем лимоны, смешиваем коктейли. Элис включает музыку, мы громко подпеваем. И нам вдруг начинает нравиться компания друг друга, и я забываю о поведении Элис и о своих опасениях, что вечер закончится не так, как хотелось бы.

— Давайте поиграем, — предлагает Элис, когда у каждого в руках по бокалу с коктейлем. Я свой пить не собираюсь, держу его только для вида: я хочу быть совершенно трезвой, чтобы внимательно следить за Элис.

— Давайте, — подхватываю я и смотрю на Робби. Я улыбаюсь ему, стараясь дать понять, что все будет хорошо. Он улыбается мне.

— Правда или нет? — Элис взволнованно потирает руки и выходит на середину комнаты. — Ну, шевелитесь! Мне очень нравится эта игра. Самый лучший способ узнать человека.

Мы рассаживаемся на полу вокруг стола, кто-то выключает музыку.

— Кто первый? — спрашивает Элис и кивает Робби. — Можешь начать с меня. Интересно, хорошо ли ты меня знаешь? Может, выяснишь что-то удивительное?

— Правда или нет? — говорит Робби.

— Правда.

— Ну, давай. — Робби берет свой бокал, отпивает и серьезно смотрит на Элис. — Ты когда-нибудь о чем-нибудь жалеешь? О своих словах или поступках?

Элис бросает на него взгляд и хмыкает.

— Боже мой, Робби. Это же все шутка, игра. — Она вздыхает. — Впрочем… жалею ли? Дай подумать. — Она отрицательно качает головой. — Нет. Никогда и ни о чем. Жалеют неуверенные в себе. Слава богу, я не такая. — Она оглядывает нас с улыбкой. — Кого бы мне теперь выбрать? — Она многозначительно смотрит на Бена. — Ой, Бен, крошка! Давай с тобой. Правда или нет? Только отвечай быстро.

— Правда.

— Отлично, я на это и рассчитывала. Ну, вот мой вопрос: в каком самом интересном месте ты занимался сексом? Отвечай правду!

Бен нервно смеется и смотрит на свой бокал.

— Ну… это было пару лет назад, я приехал в Австралию, познакомился с одной дикой девчонкой. И вот когда мы оказались с ней в гостях у моего друга, она потащила меня в спальню родителей, а когда они внезапно появились в спальне, мы спрятались в огромном буфете, и там было так хорошо и удобно, что мы просто продолжили то, чем занимались раньше.

Он замолкает, смотрит на Элис и улыбается, и я внезапно понимаю, что он рассказывает о ней. И Робби смотрит на Бена, его кулаки сжимаются. Я пугаюсь, понимаю, что пора прекратить эти разговоры. Вечер закончится ужасно, Робби был прав.

Бен, кажется, забыл, что Робби и Элис сейчас вместе. Элис ведет себя так, словно Робби для нее пустое место.

— Но это-то ладно, — продолжает Бен. — Самая-то фишка началась, когда…

— Спасибо, Бен, — громко и с сарказмом прерывает его Робби. — Большое спасибо за твой рассказ. Мне кажется, мы уже достаточно услышали. А Элис отдельное спасибо за такой интересный вопрос. Я сначала не понял, для чего затевается такая игра, но теперь понятно — смысл в том, чтобы послушать дурацкие истории о сексе. Большое спасибо, Бен. Когда настанет мой черед, попробую рассказать какую-нибудь аналогичную чушь.

Бен краснеет и присасывается к своему бокалу, Филиппа смеется.

— Моя очередь, моя очередь, — притворно весело говорю я и поворачиваюсь к Филиппе в надежде, что она поможет мне все сгладить. — Филиппа, правда или нет?

— Правда, — отвечает она. — Я люблю правду. И тайны. И люблю, когда люди задают друг другу вопросы. Эти вопросы иной раз говорят о человеке куда больше, чем ответы.

Я улыбаюсь. Мне трудно придумать для нее вопрос, поэтому я на мгновение замолкаю.

— Кэтрин! — смеется Элис. — Тебе-то еще тоже не задавали вопрос. Давай я задам?

— Твоя очередь уже прошла, — говорит Робби. — Пусть Кэтрин задает свой вопрос.

— Ну, если уж на то пошло, то сейчас очередь Бена. И вообще, все это не имеет значения, — медленно произносит Элис раздраженно. — И с каких это пор ты так строго соблюдаешь правила, Робби? С каких пор ты стал таким скучным? Всю радость убиваешь.

— Убиваю радость? — Робби смеется. — Немного же здесь было радости, Элис.

Элис пропускает его слова мимо ушей и смотрит на меня.

— Правда или нет? — спрашивает она.

Я колеблюсь, не зная, что ответить. У меня столько тайн, но все-таки я решаю, что это лишь игра, и наконец отвечаю:

— Правда.

— Правда… — медленно, растягивая слово, повторяет Элис. — А ты уверена? Уверена, что будешь говорить правду?

— Надеюсь. Спрашивай.

— Ладно. — И она смотрит на меня с любопытством. — Ты была счастлива, когда избавилась от своей прекрасной сестры? Тебе полегчало, когда твою сестру убили?

Дальше все происходит как в тумане. Я слышу раздраженный голос Робби, приказывающей Элис замолчать. Чувствую, как Филиппа берет меня за руку. Но вижу я только глаза Элис — холодные, глубокие, безжалостные.

15

Я просыпаюсь рано, на улице еще совсем темно. Сара вылезла из своей кровати и пришла ко мне, и теперь ее маленькое теплое тельце прижимается ко мне. Ее голова лежит на моей подушке, я сплю на самом краю, так что половина кровати остается пустой.

Тихонечко, чтобы не разбудить ее, я выскальзываю из-под одеяла и беру со стула свой толстый шерстяной свитер. В комнате холодно, я включаю обогреватель, комната наполняется мягким теплом. Завариваю чай, выхожу в гостиную и сажусь там в угол дивана, поджав под себя ноги.

Я привыкла просыпаться так рано. Иногда я занимаюсь в это время какими-то домашними делами, готовлю Саре завтрак, пока она спит, или привожу в порядок ее одежду, но чаще просто сижу, потягивая чай, и наслаждаюсь своим личным временем. Я не думаю о чем-то определенном, не строю никаких планов на будущее и не вспоминаю о прошлом. Просто сижу и получаю удовольствие от чая. И когда Сара просыпается и прибегает ко мне, тепленькая и пахнущая сном, я удивляюсь, как быстро прошла пара часов.

Но этим утром я уже через час не могу сдержать нетерпение. Не могу дождаться, пока проснется Сара, хочу увидеть снег, хочу услышать ее радостные крики, хочу посмотреть, как она катается на санках или лепит снеговика. Я хочу, чтобы она радовалась вместе со мной, поэтому в шесть покидаю свой диван и готовлю ее любимый завтрак — французский тост с бананом и кленовым сиропом и чашку горячего шоколада. Я накрываю на стол и захожу в спальню разбудить Сару.

— Мы идем к снегу, мама? — спрашивает она, едва открыв глаза. — Уже пора, да?

— Еще нет. — Я сажусь на кровать и обнимаю ее. — Сначала — огромный французский тост и горячий шоколад.

— Ура, ура! — кричит она, выскакивает из-под одеяла и выбегает из комнаты.

Я иду за ней и смотрю, как она стоит на коленях на стуле и поедает завтрак.

— А тебе хватит, мамуля? — с набитым ртом спрашивает она.

— Хватит, хватит. — Я сажусь напротив и беру с подноса тост. — Мне кажется, тут и на десять человек хватит.

— Вряд ли. — Сара очень серьезно качает головой. — Я очень голодная. Мне сегодня нужно десять тостов. Французский тост — моя любимая еда.

И она правда съедает весь завтрак, допивает шоколад и соскальзывает со стула.

— Теперь я готова, — говорит она. — У нас сегодня важный день.

Я смеюсь над ее взрослой фразой, которую иногда произношу сама.

— Точно. Очень важный день. Но у нас еще много времени. Солнце только встает.

— Я хочу быть первой, — говорит Сара. — Хочу выйти до восхода солнца.

16

Я снова слышу стук в дверь, негромкий, но настойчивый. Кто бы это ни был, он стучит уже минут десять, и я устала притворяться, что меня тут нет.

Подхожу к двери, но не открываю:

— Уходите. Уже полночь. Уходите.

— Кэтрин, это я, Робби. — Его голос такой знакомый, добрый и спокойный, что я едва удерживаюсь от слез. — И Филиппа тут. Пожалуйста, пусти нас.

— А Элис с вами?

— Нет.

Я вздыхаю, отпираю замок и сразу же отворачиваюсь и ухожу. Знаю, они искренне обеспокоены, но я ужасно устала. Заснуть все равно не смогу, но разговаривать с ними нет никаких сил.

Захожу в гостиную и сажусь на диван. Филиппа и Робби следуют за мной и садятся на диван напротив.

— Элис рассказала нам, — словно успокаивая, говорит Робби. — Ну, про твою сестру.

Я киваю. Если произнесу хоть слово, немедленно разревусь.

— Мне уйти? — Филиппа смотрит сначала на Робби, потом на меня. — Я просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке и что Робби тебя нашел. Но я вовсе не хочу тебе мешать.

Я смотрю на Филиппу и пожимаю плечами. Она выглядит ужасно — бледная, под глазами тени.

— Тогда я останусь, если ты не возражаешь. — Она вздыхает.

Мне совершенно все равно, останется Филиппа или нет, но я вдруг вспоминаю, что Вивьен уехала на выходные, и радуюсь, что она не увидит всего этого.

— Давайте я принесу чай? — вдруг говорит Филиппа.

— Я бы выпил. — Робби благодарно улыбается Филиппе. — А ты, Кэтрин?

— Да, спасибо, — соглашаюсь я. — Но…

— Она сделает все как надо, — заверяет Робби. — Филиппа, чайник и заварка на полке. Все в порядке? — Когда Филиппа уходит из комнаты, Робби кладет руку на мое колено.

Я киваю и пытаюсь улыбнуться.

— Дурацкая ночь. Надо было послушать тебя и уйти. — Я наклоняюсь вперед и шепчу: — Филиппа считает, что Элис — просто гадина. Думает, у нее какие-то проблемы с головой. Она тебе об этом говорила?

— Я почти согласен. — Робби пожимает плечами. — Элис действительно вела себя сегодня ужасно. Наверное, с ней и в самом деле что-то не так. Кто знает? Впрочем, какая разница? Может, она просто такая сволочная.

Робби выглядит очень уставшим и расстроенным.

— Робби, а как ты? С тобой все в порядке? — спрашиваю я. — Ты не очень-то хорошо выглядишь.

— Понятное дело, — говорит он, его покрасневшие глаза наполняются слезами, и он трясет головой, желая скрыть их. — Кошмарная ночка, да?

— Да.

Больше сказать нам нечего. Возвращается Филиппа, и мы потихоньку пьем чай, погрузившись каждый в свои мысли.

Мы заканчиваем чаепитие к четырем утра, и я убеждаю Робби и Филиппу остаться у меня. Робби я даю одеяло и подушку и спрашиваю Филиппу, можем ли мы поспать в одной кровати. Мы так устали и морально, и физически, что готовы уснуть где угодно и как угодно. Присутствие Филиппы меня успокаивает. Я закрываю глаза и чувствую, как она берет меня за руку и пожимает ее.

— Спокойной ночи, — говорит она.

— Спасибо, — отвечаю я. — Надеюсь, кошмары меня мучить не будут.


Я просыпаюсь, когда солнце уже высоко. Филиппы рядом нет. Но я слышу голоса из другой комнаты и рада, что ребята здесь и я не одна. Я снова закрываю глаза.

В следующий раз я просыпаюсь в полдень. Я уже не слышу голосов Робби и Филиппы, но слышу смех и музыку. Встаю и иду в гостиную.

Филиппа сидит на диване и смотрит какой-то старый черно-белый фильм.

— Доброе утро! — говорит она. — Или добрый день. Я ждала, пока ты проснешься. Вот, кино смотрю. Кстати, отличное кино! Купи себе на DVD. Мы с Робби не знали, можно ли оставить тебя одну, а ему надо было на работу, но он сказал, что обязательно вернется. — Она на секунду замолкает и улыбается. — Ну, как ты?

— В порядке. — Я сажусь рядом с ней на диван. — Спасибо, что пришли.

— Ой, да не за что. — Она берет пульт и убавляет звук. — Ты голодная?

— Да, — киваю я.

— Отлично. Я все купила для салата. Сейчас приготовим интересный салат, туда надо помидоры, спаржу, вареные яйца. Это мой любимый салат. Хочешь?

— Давай. Но только если ты на самом деле хочешь готовить. Честно.

— Приступаем. — Она вскакивает с дивана. — Я и сама проголодалась.

Я предлагаю помочь ей, но Филиппа отказывается, говоря, что она не выносит, когда на кухне крутится кто-нибудь еще. Когда салат готов, мы берем тарелки и выходим на балкон. Мы не говорим ни про Элис, ни про Рейчел, Филиппа непринужденно болтает обо всем на свете, и мы ни на минуту не замолкаем.

Филиппе двадцать три, она учится в университете, изучает психологию.

— Даже не верится, что тебе только семнадцать, — говорит она. — Ты кажешься старше, ты намного серьезнее, чем семнадцатилетние.

— Все так говорят. — Я улыбаюсь. — Не знаю, воспринимать это как комплимент или как оскорбление.

Она рассказывает мне про своего младшего брата Мика. Он барабанщик в небольшом оркестре.

— У них выступление в пятницу вечером. Хочешь со мной? Они классные музыканты.

Прежде чем я успеваю ответить, раздается стук в дверь.

— Это Робби. — Филиппа кладет вилку и оборачивается. — Он же сказал, что придет после работы.

Я направляюсь к дверям и едва протягиваю руку к замку, как в дверь стучат снова. Я вдруг понимаю, что это не Робби — он никогда не был столь нетерпелив.

Но уже слишком поздно притворяться, что меня нет дома. Дверь распахивается, и я вижу Элис.

Она в белой футболке и джинсах, лицо не накрашено, в руках — огромный букет красных роз. Глаза покраснели, как будто она плакала, но вообще она выглядит свежей и беззащитной, поэтому трудно поверить, что это та самая Элис, которая испортила вчерашний вечер.

— Прости меня, Кэтрин. — Ее губы дрожат, глаза наполняются слезами. — Прости… Просто не знаю, что на меня нашло.

Она протягивает мне букет, я беру его, но не говорю ни слова.

— Я просто… понимаешь… — Она плачет, плечи трясутся, голос дрожит. — Как будто что-то вселяется в меня и заставляет себя так вести. И я набрасываюсь на людей, даже на самых близких, на тех, кого люблю, и ничего — ничего — не могу с собой поделать!

Гнев во мне начинает таять.

— Проходи. — Я беру ее за руку и тяну в дом.

Я усаживаю Элис рядом с Филиппой. Сначала Филиппа холодна и подозрительна. Но Элис, как обычно, открыта и доброжелательна, она еще раз просит прощения за вчерашнее. Она смеется над собой и так себя передразнивает, что не простить ее просто невозможно. И Филиппа через некоторое время оттаивает, тоже поддавшись обаянию Элис. Мы разговариваем и смеемся до самого заката. Становится слишком холодно.

— Давайте посмотрим какое-нибудь кино. И закажем пиццу, — предлагает Элис.

— Ой, я даже не знаю, — сомневаюсь я. — Завтра ведь понедельник, надо в школу. А я совсем не выспалась.

— Мы не будем засиживаться допоздна, — отвечает Элис. — Просто я не хочу, чтобы этот день заканчивался. Нам ведь так весело вместе! Не хочу идти домой. — Она бросается к Филиппе и хватает ее за руку. — Пожалуйста, Филиппа! Можно я докажу, что я вовсе не такая тварь, какой показала себя вчера вечером! Давайте посмотрим кино! И съедим что-нибудь! — Она смотрит на нас умоляюще. — Ну, пожалуйста! Пожалуйста!

— Это решает Кэтрин. Это ведь ее квартира. Она, наверное, устала от нас.

— Нет, все в порядке. — Я пожимаю плечами. — Просто я снова хочу есть. И кино посмотреть тоже хочу.

Мы заказываем пиццу в ближайшем ресторане. Филиппа и я хотим внести какие-нибудь деньги, но Элис настаивает, что все оплатит сама.

Она уходит, и мы с Филиппой идем мыть тарелки.

— Она вовсе не такая плохая, — говорю я.

Филиппа опускает глаза и тщательно моет посуду.

— Она может быть очень милой и приятной.

— Да. — Я беру ее за локот


Содержание:
 0  вы читаете: Красивое зло Beautiful Malice : Ребекка Джеймс  1  Часть вторая : Ребекка Джеймс
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap