Детективы и Триллеры : Триллер : Прикосновение невинных The Touch of Innocents : Майкл Доббс

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу

Американская журналистка Изидора Дин и ее дети попадают в автомобильную катастрофу. Врачам удается спасти жизнь женщины, но, придя в сознание, она узнает ужасную весть: ее дочь, полугодовалая Бэла, умерла. Однако сын Изы, трехлетний Бенджамен, уверяет, что девочку "забрала какая-то тетя". И Изидора начинает почти безнадежные поиски и борьбу за свою дочь…

Памяти моей матери. Ей пришлось бороться упорнее, чем большинству других.

Глава 1


Она была сбита с толку, ошеломлена. Только что загородное шоссе, залитое вечерним дождем, казалось пустынным и спокойным, а в следующее мгновение уже заполыхало непонятно откуда взявшимися огнями, которые, казалось, кричали ей об опасности.

Мозг отреагировал мгновенно, но неадекватно. Она не могла ничего знать о дураке-трактористе, который, внезапно поняв, что блокирует дорогу, запаниковал и включил все фары; у нее просто возникло состояние тревоги, внеся смятение в чувства, сковав сознание и отдавая все под контроль инстинктов, а не разума.

Изидора Дин никогда не вспомнит, что произошло потом: замешательство, чувство страха, четкое осознание близкой катастрофы, отчаянная попытка совладать с покрышками и тормозами, которые, казалось, действовали по собственному разумению, танцуя и исполняя пируэты посреди усыпанной листвой грязи английской осени, фатальное соскальзывание в сторону от огней, в темноту и неизвестность, ощущение невесомости, стремительный полет в мир иной, в Вечность.

Вечность. Смерть. Ее смерть. Проклятье, какое расточительство.

Казалось, она уже шагнула в преисподнюю. Машина съехала с дороги, осветив лесные заросли, сжимавшие ее со всех сторон. Похожие на руки скелета голые сучья как будто пытались выхватить ее из темноты и утащить в небытие, а мозг не справлялся со стремительно мелькающим калейдоскопом образов.

Страх пронзил ее, когда она подумала о детях. Бенджамен. Маленькая Бэлла. Она перевела дыхание, выдохнув наконец воздух из легких, и сдавленно крикнула:

— Держитесь крепче!

Какая нелепость! Малыш спокойно спал, а шестимесячный младенец если бы и смог за что-то схватиться, то только за грудь матери.

Она вряд ли поняла, что это было: ствол сучковатого дуба, шершавая стена, грубая дверь, дно бездонного колодца. Знала одно — это Неподвижный объект. Катастрофа. Конец. Иза ничего не почувствовала — ни как ее тело поднялось с сиденья, натянув ремень безопасности, ни как ремень дернуло назад, грозя разрезать ее пополам, ни даже как ее голова ударилась о крышу взятого напрокат «рено», начавшего кувыркаться, ни как лобовое стекло разлетелось на тысячи острых как бритва осколков…

Она ничего не вспомнит. Потому что, когда ее голова чуть повыше того места, где начинают расти волосы, пришла в соприкосновение со штампованной сталью машины, ударная волна, подобная землетрясению, прошла через мозг, заставляя клетки вибрировать и микроскопически смещаться. Поначалу повреждение было едва заметным, однако, по мере того как клетки смещались, разъединяясь друг с другом, химический баланс мозга нарушался, превращая проводные пути нервной системы из беговых дорожек в трясину, полную омутов, запутывающую и задерживающую сигналы, ответственные за работу мозга.

Она потеряла сознание, а когда через некоторое время пришла в себя, все еще не могла мыслить связно, была не в силах помочь перепугавшемуся до полусмерти фермеру, подбежавшему, чтобы вытащить ее и детей из-под обломков. Она не знала, как обеспокоены ее состоянием медики, и не увидела, как прибывшие слишком поздно пожарные бессильно разводили руками — спасать было уже нечего.

Но была опасность и пострашнее. Тело оживало, а травмированный мозг начал отекать. И отек увеличивался.

Небольшой сосуд во внутренней части мозга лопнул, кровь заливает, давит на клетки и нервные окончания. Она снова начала терять силы, погружаясь все глубже в бездонную черную яму.

Глаза открылись, но не видели, она слышала, но не воспринимала услышанное, воспоминания уплывали на лунном луче, пока память не исчезла окончательно.

Об ударе.

О пожаре, ужаснувшем жителей спокойного Дорсетшира, о сиренах и мигалках, нарушивших тишину ночи.

О том, как ее привезли в Уэчестерскую клиническую больницу, где ночь в отделении «скорой помощи» и так выдалась кошмарная: какой-то пьяный нажал на кнопку сигнала пожарной тревоги.

Потом ее в срочном порядке перевели в отделение интенсивной терапии — врачи поняли, что с пациенткой что-то не так, — ей давно пора было прийти в сознание.


Рассвет в Сан-Франциско. Дразнящий пурпурно-розовый оттенок неба над горизонтом, туман застилает выжженные солнцем холмы, тянущиеся к небу, там, где земля встречается с небом, приветливо мерцают огни Окленда.

Первые «Боинги» напоминали рассерженных светлячков на фоне темных облаков, две бесконечные ленты машин тянулись по мосту через залив, похожие на упорных муравьев. Еще полчаса — и проехать будет почти невозможно.

Он стоял у открытого окна, соленый ветерок подхватывал и уносил прочь дым от его сигареты. Ночь таяла, уступая дорогу шумному дню, призывно звенели первые трамваи в ожидании пассажиров.

«Город у самых Врат рая, не похожий ни на один другой в мире, — думал он. — Такой свободный, раскованный, это тебе не округ Колумбия, где женщины холодны даже летом».

На той стороне залива самолеты готовились к ранним утренним рейсам, он полетит одним из них через несколько часов. Сколько же времени пройдет, прежде чем его собственное детище окажется среди них? МЦЧБ. Созданное на компьютере чудо техники, которое вот-вот представят Конгрессу. Легкий многоцелевой истребитель-бомбардировщик, с меняющейся геометрией крыла, последнее слово техники, управляется по радио, не засекается радарами, сокращенно именуется Маш-3 и нуждается в пилоте только для того, чтобы знать, когда отправляться домой. Плод сотрудничества мозговых центров трансатлантических авиационных фирм, этот самолет призван был решить большинство проблем НАТО и все его проблемы. Проект, неосторожно названный кем-то «Дерзкая модель», был немедленно переименован в «Дерьмо».

Президент, рассерженный насмешками скептически настроенных журналистов, жаждущий, как всегда, доказать свою правоту, прямо на пресс-конференции переименовал его в «Победоносный проект» — «Даст»[1], — который разобьет врагов в пух и прах. «И враги твои будут повержены в прах»[2], — выкрикнул он, не вполне точно цитируя Псалтырь. Но кто из подхалимов в Белом доме осмелится указать ему на ошибку?

Итак, «Дастер» был весьма дорогостоящим изделием. Но чего еще можно было ждать от этого чуда военной техники? Он уже превратился в необходимый элемент устрашения в холодной войне, все еще идущий между сверхдержавами в мире, где очередь за пособием по безработице только удлиняется. После стольких лет компромиссов, отступлений и нерешительности появилась последняя возможность — самая последняя — свести вместе команды разработчиков и промышленников. Такой метод уже сотни раз спасал Запад, когда либералы в очередной раз объявляли о наступлении «мира для нашего поколения».

«Дастер» будет построен — должен быть построен. Для Джо Мишлини альтернативы не было. Без «Дастера» у него нет ни перспективы, ни будущего, никто, ни одна крупная финансовая компания, не возьмет на работу сорокатрехлетнего заведующего отделом планирования, посвятившего жизнь служению промышленности, которая вот-вот перестанет существовать.

Итак, он будет построен. Даже если ради этого придется целовать задницу каждому чиновнику в Пентагоне и лизать ботинки всякому, кто имеет хоть какое-то отношение к сенатской комиссии по обороне, и даже всем его родственникам.

Размышления об округе Колумбия заставили Джо вспомнить об Изе, о доме. Если только это можно назвать домом: жена чаще всего отсутствует, находясь в другом городе, другой стране или даже на другом континенте. Она даже не взяла его фамилию.

Мишлини взглянул на часы. Было воскресенье, в Европе уже вторая половина дня, она наверняка дома. Он поднял телефонную трубку, набрал номер, но ему никто не ответил, еще один его призыв затерялся где-то над Атлантикой. Не другой континент — другая планета. Боже, и это называется супружеской жизнью! На этот раз Иза исчезла вместе с детьми. Ни одной весточки за неделю.

— Сука! — прошипел он, щелчком выбросив окурок. В приоткрытую дверь спальни он увидел красивую загорелую ногу, лениво свесившуюся с кровати. Джо пожал плечами. Здесь, в Калифорнии, просто не бывает некрасивых ног.

Мишлини положил трубку на рычаг и пригладил растрепанные редеющие волосы; несколько лет назад ему потребовалась бы щетка, чтобы привести прическу в порядок. Многое изменилось за последние несколько лет.

Джо набрал полные легкие свежего воздуха и втянул в себя живот. Потом медленно вернулся в спальню.


Ее положили на кровать в дальний, самый спокойный угол палаты — умирать.

Датчики многочисленных приборов свидетельствовали, что организм функционирует нормально, но сканирование выявило проблему. Травмированный участок мозга отек, и теперь даже функции низшего порядка начали ослабевать.

Старшая сестра направила луч фонарика в опаловый глаз пациентки; зрачок среагировал, но вяло, явно слабее, чем накануне. Она отстегнула оксиметр и ущипнула мягкую ткань возле ногтя пациентки — палец не согнулся.

Ничего.

Мозг не реагировал ни на удар, ни на запахи, ни на шум, даже на боль. Сестра Мэйбл Макбин, женщина средних лет и внушительных габаритов в скрипучих туфлях, полжизни наблюдавшая, как умирают другие, но сохранившая способность к состраданию, посмотрела на сестру-практикантку и покачала головой.

— Интересно, кто она такая, — задумчиво в пятый раз за последнюю неделю, пробормотала сестра-практикантка, австралийка из Уогг-Уогга по имени Примроз[3], с застенчивой стойкостью носившая полученное при рождении имя.

— Удивительно. Впервые в моей практике о пациенте совсем ничего не известно, — отозвалась старшая сестра. — И ведь не бродяжка какая-нибудь. — Она еще раз подняла руку пациентки. — Маникюр дорогой.

Она поправила прибор, следящий за давлением крови, еще раз заботливо взглянула в лицо пациентки, женщины лет тридцати с небольшим, с правильными чертами лица и рыжими волосами.

— И косметика дорогая.

Сморщенные веки были розовато-пурпурными, как будто над ними потрудился начинающий визажист, делающий первые робкие шаги в исследовании цветовой гаммы, а под левым глазом виднелся маленький порез. Он выглядел воспаленным, но зашивать его не требовалось. Скорее всего, останется едва заметный шрам. Если только у пациентки будет время. Лицо спокойное, как будто она отдыхает, а не борется со смертью.

У нее было удивительное лицо, красивое, может быть, даже слишком выразительное, с точки зрения традиционного вкуса. Широко расставленные глаза, высокие, почти восточные скулы, узкий подбородок, тонкий нос и полные, выразительные губы. Нежный рот. Скорее, современная манекенщица с Обложки журнала, чем классическая красавица. Кожа свежая, как будто слегка обветренная, а зубы вообще фантастические.

«Впрочем, эта женщина страдала, — думала старшая сестра, — переживания прорезали складки в уголках рта, как будто она сама добровольно отказалась от спокойной жизни и выбрала ежедневную борьбу с окружающим миром». Кожа под припухшими глазами была розовато-лиловой от усталости, граничащей с истощением и подтачивающей ее изнутри. Это не просто утомленная молодая мать. Что же здесь еще? Упрямство? Боль? Неудовлетворенность? Мэйбл вздохнула: кажется, они никогда этого не узнают.

Примроз прервала размышления старшей сестры.

— А полиция не может выяснить, откуда машина?

Сестра-практикантка сидела в изголовье постели, расчесывая волосы пациентки, как она делала это каждый вечер, стараясь счистить кровавую корку с блестящих темно-рыжих волос. Они могли, конечно, состричь колтун, но не хотели испортить модельную прическу: волосы вряд ли успеют отрасти, а в смерти должно быть достоинство.

Сестра Макбин покачала головой:

— «Рено» с левосторонним управлением. Его могли взять напрокат где угодно в Европе. Огонь все уничтожил, даже ее документы. Бедная девочка! По одежде ничего нельзя определить. Американская джинсовая ткань, итальянский шелк, туфли на каучуковой подошве — такие можно купить где угодно. Оксфам[4], высший класс.

— А малыш? — настаивала Примроз.

— «Ош-Кош»[5]. На малыше тоже не было ничего примечательного. Бедный малютка слишком мал, чтобы нормально разговаривать, полагают, ему нет и трех лет, из него ничего нельзя вытянуть. Может, он в шоке, хотя по-английски, кажется, понимает. И немножко по-французски.

— А грудняшка?

— Может, мне попробовать поговорить с малышом на гэльском? Это как-то никому не пришло в голову…

— А девочка? — повторила свой вопрос Примроз, но Макбин лишь печально покачала головой в ответ.

— Мог бы забеспокоиться отец или кто-нибудь еще из родственников, — пробормотала практикантка. — Ведь кто-то же должен их хватиться.

— Если бы я была похожа на нее, то рассчитывала бы, что половина знакомых мужиков станут меня искать.

— Так где же они?..

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря: «она пропала»? — выдохнул Грабб в телефонную трубку. Редактор международного отдела «Уорлд Кейбл ньюз» нервно оглядел галдящих сотрудников редакции, опасаясь, что кто-то может услышать, и не зная, какой еще ушат дерьма выльется сейчас на его голову.

— Она не оставила даже номера телефона? И вы не знаете, где ее найти? — Грабб не верил своим ушам. Никогда раньше ни один из его иностранных корреспондентов не исчезал вот так, с концами, оставив на произвол судьбы один из самых важных корпунктов в Европе. Иза была одной из лучших, но сейчас эта глупая сучка здорово подвела его. Сейчас, когда агентство работает на пределе финансовых возможностей и ожидается дальнейшее сокращение финансирования. Грабб застонал, выслушав объяснения из Парижа.

— Что, опять ее проклятые детишки? Господи Боже мой, мы же дали ей шестинедельный отпуск для «нереста», она всего несколько месяцев назад вышла на работу. Сколько еще крови она хочет у нас выпить?

Молодой продюсер попытался успокоить Грабба: у Изидоры был трудный период, на нее давит муж, ей надо было уехать, подумать и разобраться в личных проблемах. Всего на пару дней. Да, он знает, что прошло уже больше недели, но редакция справится, все под контролем. Нет оснований для паники.

Грабб, невысокий полноватый мужчина с порезами от бритья на щеках и подбородке, не согласился с мнением своего сотрудника: именно сейчас у них самый опасный момент. Когда завтра материал из Лондона будет комментировать заведующий корпунктом, а не ведущий иностранный корреспондент агентства, все выплывет наружу и на их головы обрушится карающая длань.

И он решил опередить события. Посмотрев на приоткрытую дверь в кабинет управляющего, Грабб заорал в трубку:

— Я не собираюсь терпеть это дерьмо! Черт побери, я плачу вам за работу, а не за эти гребаные отговорки, ты не должен был разрешать ей исчезать! Мы даже не знаем, где ее найти. Господи Боже мой, в Англии предстоит серьезная перетасовка кабинета министров, а ты говоришь мне, что Изы нет, она, видите ли, опять меняет пеленки. Что у вас там, отдел новостей или ясли? Если не сможешь найти ее в течение двух часов, сделаешь материал сам — и лучше тебе постараться парень, слышишь меня?! Мне нужен безупречный материал, мы должны обойти этих ублюдков из других агентств, опередить их, пока они прочухиваются! Мои ток-шоу — лучшие в нашем бизнесе, и так будет и впредь!

Грабб незаметно оглянулся. Его громкий голос привлек всеобщее внимание, управляющий стоял в дверях своего кабинета, хмуря брови и изрыгая ругательства. Подходящий момент для эффектного завершающего удара. Грабб встал, вытянулся во весь рост и добил собеседника.

— Найди ее, быстро найди! Вытащи ее на свет Божий и передай от меня, что на сей раз ей не отвертеться.

Он шваркнул телефонную трубку на рычаг, прежде чем оглянуться на жадно прислушивающихся сотрудников. Он владеет ситуацией. А если что-нибудь все-таки сорвется, все, а главное управляющий, будут знать, что это не его вина.

По ту сторону Атлантики продюсер европейского отделения «Уорлд Кейбл ньюз» довольно улыбнулся. Ему было двадцать восемь лет, и он впервые получил возможность выйти на авансцену. Если он справится, если все получится, они не станут тратить лишние деньги и присылать нового корреспондента, признают наконец его талант. Это серьезный шанс, и он не собирается упускать его. Возможно, следует связаться с кем-нибудь, сообщить об исчезновении Изидоры, запросить полицию, но ведь он должен выполнить работу, заказать билет на самолет, а времени так мало. Иза могла отправиться в любую страну… А ему еще надо постричься.

Мысленно продюсер уже проговаривал то вступление, которое произнесет перед камерой, стоя у большой черной двери на Даунинг-стрит, 10.

Он бы не возражал, если бы Изидора Дин исчезла навсегда.


Никто не заметил повреждения селезенки. Удар ремня безопасности пришелся как раз пониже ребер и привел к небольшому разрыву мягкой ткани, из которого медленно сочилась кровь. Не так сильно, чтобы вызвать серьезные проблемы, но вполне достаточно, чтобы приборы зарегистрировали постепенное понижение уровня кислорода в крови. Нарушились рефлексы, но врачи считали, что причиной тому отек мозга. Кровотечение размягчало ткани вокруг разрыва, и селезенка в конце концов не выдержала. Селезенка — сепаратор крови, она производит белые кровяные тельца и уничтожает отработанные красные. Если кровь попадает в брюшную полость, пациенту остается жить не больше двух часов.


Примроз была расстроена. Прошло минут сорок с тех пор, как по коридору к отделению интенсивной терапии прошествовали хирурги, анестезиологи и физиотерапевты, как это всегда делалось трижды в день. Обычно они отпускали глупые шутки в адрес младшего медперсонала, особенно сестер-практиканток. Зачем же сейчас анестезиолог, блондин с искусственным загаром, вызывает ее к телефону? Примроз и не подозревала, что ему известно ее имя. В чем дело? Она что-нибудь не так сделала?

Другие сестры обменялись понимающими улыбками: этот врач был самым большим сердцеедом в их больнице.

Сообразив, зачем она нужна анестезиологу, Примроз терпеливо объяснила, что на этой неделе дежурит в ночную смену, так что ничего не выйдет. Впрочем, ей не хотелось отпугнуть его, и она пыталась придумать какой-нибудь выход из положения. Внезапно тишину отделения интенсивной терапии Уэчестерской клинической пронзил резкий настойчивый звук тревоги. Сигнал раздается, если пациент повернулся и сдвинул датчик, или сестра случайно задела какой-нибудь прибор. Но пациенты, находящиеся в коме, не ворочаются.

Примроз бросилась к кровати пациентки, но Макбин опередила ее и уже проверяла датчики. Давление катастрофически падало. Дыхание, еще час назад такое спокойное, внезапно стало очень поверхностным и затрудненным. Подал сигнал тревоги и электрокардиограф — резко участилось сердцебиение. Типичное состояние шока, смерть вот-вот вступит в свои права.

— Не торопись туда, дорогая, — выдохнула Макбин. Все случилось слишком внезапно и неожиданно, но она явно не собиралась отказываться от борьбы. — Продержись еще чуть-чуть. Одни мы не справимся.

Вызвав докторов, старшая сестра продолжала обследовать пациентку, ощупывать ее своими чуткими пальцами, пытаясь понять, о чем вопят датчики, выяснить причину кризиса.

Она быстро обнаружила ее. Вздутый как барабан живот.

— Готовьте все для операции, — резко скомандовала она. — И немедленно!

Вернувшись к пациентке, Макбин начала поглаживать ее руку.

— Может, мы тебя все-таки вытащим и тогда узнаем, кто же ты такая.


Тротуар напротив знаменитой двери по Даунинг-стрит был заполнен репортерами, в основном мужчинами среднего возраста один потрепаннее другого, выкрикивавшими свои заковыристые вопросы проходящим мимо политическим деятелям. Они были похожи на рыбаков, выстроившихся вдоль берега реки.

— Это традиционная британская игра, которую здесь называют перетасовкой в правительстве. — Так многозначительно начал свой первый репортаж молодой продюсер АКН. В этот час большинство журналистов анализируют меню близящегося ленча, но приступы голода молодого американца заглушало осознание того факта, что в Штатах раннее утро, новости смотрит максимальное число зрителей, а он работает в прямом эфире.

— В дверь дома номер 10 по Даунинг-стрит за последние несколько часов вошли самые способные и самые честолюбивые британские политики. Для некоторых из них это путь наверх, к еще большей власти; для других — разверстая пасть печи крематория. Попробуем угадать, кто «получил прибавку», а кто стал «политическим трупом». Один из министров, покидая Даунинг-стрит несколько минут назад, едва ли не плакал. Люди реагируют по-разному. Когда часто подвергавшийся критике, но такой разговорчивый в прошлом министр обороны появился на пороге после беседы с премьер-министром, он смог выдавить из себя лишь: «без комментариев», а министр транспорта вообще испарился. Он вошел через парадную дверь, а удалился через черный ход.

Корреспондент обернулся, а оператор взял в кадр узкую улицу, залитую солнечным светом поздней осени. Кто-то тронул тяжелую тюлевую занавеску в окне первого этажа — какой-то любопытный чиновник наслаждался зрелищем. А может, министр транспорта интересовался, не убрались ли журналисты. Внимание оператора привлекла высокая фигура человека, направлявшегося к репортерам от тяжелых кованых ворот, ограждавших вход в резиденцию.

Даже издалека его манера держаться обращала на себя внимание. Многие сегодняшние посетители Даунинг-стрит просто излучали энергию, другие были напряжены, шли сжавшись, настороженно оглядываясь по сторонам. Этот же был раскован и естественен, как на загородной прогулке. На нем был безупречно сшитый костюм-тройка, золотой брелок от часов — явно фамильная драгоценность — выдавал состоятельных предков, в начищенных ботинках тускло отражался солнечный свет.

Как только политик подошел достаточно близко, камеры крупно показали зрителям его обветренное лицо с тем сдержанным выражением, которое безошибочно выдает человека скрытного и осмотрительного. Густые, с сильной проседью, зачесанные назад от висков волосы позволяли предположить, что он перешагнул порог пятидесятилетия. Тип мужчин, которые с возрастом становятся только привлекательнее. Влажные бледно-голубые глаза наверняка разили наповал женщин-избирательниц.

— Вот человек, который, кажется, получает удовольствие от сегодняшней игры, — бодро комментировал американец, не поняв, по неопытности, что его зрители наверняка не расслышали имени политика из-за шквала вопросов, обрушившихся на вновь прибывшего. — Он не прячется от камер явно не собирается прятаться и на обратном пути. Слишком смел или слишком оптимистично настроен? Впрочем, ходят упорные слухи, что этого человека повысят в должности.

Герой этого комментария повернулся лицом к камерам, стоявшим в дальнем конце улицы, помахал рукой, но не улыбнулся.

Новоиспеченный корреспондент АКН пытался разобрать, что кричит ему в наушник голос Грабба. Что-то об имени этого ублюдка.

— На своей прежней должности министра по вопросам занятости он считался твердым орешком, ему удалось сорвать одну из самых упорных за последние годы забастовок железнодорожников. В министерстве здравоохранения он выступал как радикальный реформатор…

В наушнике вновь раздалось сердитое бормотанье.

— …и, какой бы пост ни занял он завтра, многие полагают, что в один прекрасный день здание на Даунинг-стрит станет его личной резиденцией.

Дежурный полицейский отдал министру честь, дверь распахнулась, и политический деятель исчез за ней. В это мгновение голос Грабба наконец прорвался в наушнике комментатора, причем текст был весьма далек от протокольного.

Бывший продюсер набрал в грудь побольше воздуха и произнес, артикулируя намеренно четко:

— Вероятно, мы еще не раз услышим о Поле Деверье.


Все ее чувства были притуплены. Поток яркого света проникал в глаза, зрачки сужались, пытаясь справиться с нестерпимым блеском. Свет раздражал мозг, обонятельный нерв протестовал против тошнотворно-резкого запаха, ноздри раздувались от отвращения. Резкая боль, начавшаяся в мизинце левой руки, прошла через спинной мозг, ударила по нервам и, подобно ветру, сдувающему паутину с деревьев, распахнула какое-то окно в сознании. Единственным ответом на все эти раздражители стал слегка согнутый палец.

Реакция на боль вызвала улыбки на лицах стоявших вокруг кровати медиков.

— Вы были правы, сестра, — вздохнул Арнольд Уэзерап, консультант-невропатолог. — И на этот раз, — добавил он с притворной неохотой. — Я думал, что эта незнакомка покинет нас, а все дело, оказывается, с самого начала было в поврежденной селезенке. У вас шестое чувство на такие вещи, не так давно женщину вроде вас сжигали бы на костре.

— Не так давно, мистер Уэзерап, доктора вроде вас разрывали могилы, чтобы получить анатомический материал, — отпарировала старшая сестра.

Консультант засмеялся. В этом отделении вообще часто смеялись, это помогало перенести боль от неудач.

— Медицинская профессия всегда требовала жертв, — включился анестезиолог, поглядывая на Примроз.

— Не думаю, что нам стоит тут задерживаться, сестра Макбин, — заключил Уэзерап, осмотрев свежий шов в верхней левой части брюшины, через который удалили поврежденную селезенку. — Я оставлю вас с вашими колдовскими заклинаниями и надеюсь, что процесс выздоровления продолжится. — Он улыбнулся. — Между прочим, Бэрк и Хаэр, грабившие могилы, были шотландцами, ведь так?

— Нет, доктор. Шотландскими были трупы, которые они продавали. Для медицины — все только самое лучшее.

Поврежденный мозг не зафиксировал ни одного слова из этой добродушной пикировки. Черная яма все еще не пропускала сигналы нервных окончаний. Краткосрочная память вряд ли восстановится, некоторые клетки погибнут окончательно, но мозг борется, пытаясь вырваться из плена амнезии.

О том, что происходило за несколько часов до несчастного случая, в течение многих дней после него, у нее не сохранится последовательных воспоминаний, — белое пятно. Только в снах, подчиняющихся законам подсознания, она сможет вновь пережить каждый эпизод того ужаса, который ей пришлось испытать. Особенно часто будет являться ей в кошмарах бессмысленное, ни с чем не связанное и непонятное воспоминание.

Лицо.

Бледное. Осунувшееся. Молодая женщина с пустыми глазами и измученной душой. Пергаментная кожа, желтая, как стеарин. Как будто разрезанное посередине потрескавшимися, пересохшими губами. Загнанное существо, страдающее, потерявшее надежду.

Лицо, излучающее отчаяние. Изидора Дин будет видеть его в своих кошмарах, даже когда выйдет из комы.

Каждый раз незнакомая девушка убегала с ее ребенком на руках.


Мишлини не смог бы сказать, в какой именно момент принял решение. Возможно, потому, что принял его вовсе не он: за него это сделали другие.

Может быть, сыграл свою роль тот уик-энд в Сан-Франциско, который он провел, обрабатывая главного политического советника калифорнийского конгрессмена, занимавшего пост председателя Комиссии по науке, космосу и технологии. Не успела она проводить его в аэропорт, пообещав обеспечить внимание конгрессмена — кажется, она контролировала не только его слух, но и другие чувства, — как Мишлини перехватил взгляд стюардессы, нагнувшейся, чтобы поднять льняную салфетку, которую он уронил с подноса. Это был один из тех понятных без всяких слов взглядов, которыми обмениваются утомленные жизнью взрослые люди. Когда девушка принесла свежую салфетку, на ней был записан номер ее телефона.

Мишлини знал, что у него в запасе всего несколько лет, прежде чем он перейдет в средний возраст и стюардессы решат, что его интересы лежат в гастрономической сфере, станут замечать мешки под глазами, а не сексуальный призыв, и начнут предлагать витамины, а не номер домашнего телефона. Мишлини не мог отрицать — да и не хотел, — что ему трудно обойтись без секса, без новых побед. Так он жил с юности, еще с тех времен, когда женщины делали вид, что не замечают его, продолжая заниматься своими делами. Так было принято во всех семьях американцев итальянского происхождения в первом поколении.

Времена переменились, другими стали и женщины. Мишлини тоже изменился, он теперь не тянул на звание «альковного льва», как когда-то, в молодые годы, однако умело восполнял недостаток энергии техникой. Он любил женщин. Не одну женщину, но многих. И вот сейчас ему повезло, возможно, в последний раз в жизни. Женитьба, по крайней мере, на такой женщине, как его жена, оказалась пустым номером.

Поначалу казалось, что они подходят друг другу. Ей было около тридцати, и она прекрасно знала, зачем Мишлини пригласил ее в свою квартиру в Уотергейте. Он многому научился у нее, как, впрочем, и она. Позже она как-то сказала, что к нему ее привело вовсе не желание полюбоваться видом из окна — к нему она давно привыкла.

Казалось, у них много общего: он — специалист по контрактам в оборонной промышленности, она — телевизионная журналистка, оба обосновались в столице, привыкли к частым деловым поездкам и разлукам и получали физическое удовольствие от встреч. Их брак стал серьезной ошибкой. Она, кажется, была не в состоянии выполнять свои обязательства, хотя обещала мужу угомониться, прекратить бесконечные поездки за границу, забыть о приключениях, неизбежных при таком образе жизни.

— Еще год, всего один год, — нередко повторяла она. — Слишком хорошо все идет, чтобы бросить сейчас. Скоро я займусь редакторской работой в Штатах. А может быть, начну делать собственную программу с надежными ребятами.

Прошел год, потом еще шесть месяцев, обещания растаяли как прошлогодний снег, и ее отправили в европейское бюро в Париже — в качестве главного иностранного корреспондента. Она забрала с собой детей и прилетала домой каждые три недели, поклявшись, что это в последний раз.

Мишлини понял, что сыт по горло. Дело было не только в ее отлучках, хотя и с этим нелегко было смириться.

— Как поживает ваша жена? — часто спрашивали его.

— Откуда, черт возьми, я могу знать?! — Теперь он так отвечал на этот вопрос. Мишлини ничего не слышал о своей супруге больше двух недель.

Было кое-что и посерьезнее. Да, им бывало трудно при встречах, она приезжала домой измученная, душевно вымотанная, слишком усталая, чтобы приготовить настоящую еду, не говоря уж о том, чтобы проявить страсть в постели. Однажды вечером, на коктейле в Джорджтауне, Мишлини все понял. Чем успешнее развивалась ее карьера, тем сильнее он ощущал свою ненужность в ее жизни.

— О, вы женаты на Изидоре Дин. Как замечательно! — воскликнула еще одна светская дама. Она не сказала: «Господин Джо Мишлини, как я рада познакомиться с вами, расскажите о себе», он опять был мистером Изидорой Дин и двадцать минут вынужден был говорить о работе жены, прежде чем ему удалось выпить еще одну порцию виски.

Иза даже не взяла его фамилию — «по профессиональным соображениям». В нормальной семье существует четкое разграничение обязанностей: мужчина зарабатывает на жизнь, а женщина выпекает хлеб. Муж и жена не спорят, где и когда они встретятся, кто что должен сделать и кому кого трахать.

Все это подрывало самоуважение Джо. А теперь могло поломать и карьеру.

— Джо, у нас проблема, — произнес Эрскин Вандел, президент «Фокс Авионикс», тоном, не оставляющим и тени сомнения в том, что проблема не у них, а у Джо Мишлини. Они находились в кабинете президента с видом на неспокойный Потомак, и признаки приближающейся ранней зимы еще больше усугубляли мрачную атмосферу, царившую в комнате. Вандел выглядел очень величественно в своем помпезном кабинете, за высоким письменным столом, в то время как шеф отдела планирования беспомощно утопал в низком кресле. Мишлини чувствовал себя униженным.

— Ты знаешь, что МЦИБ — все для нашей компании, — продолжал президент. — Для тебя, Джо. Для каждого, кто здесь работает. Без него от нас польза нулевая, не больше, чем от свища в заднице.

Вандел в своих сравнениях был приверженцем проктологической терминологии.

— У меня задница только в штанах, — любил он говорить, знакомясь с дамами. — Я дерьмо не произвожу. Ничего, кроме настоящей продукции.

Однако ум у Вандела был острый, он хорошо разбирался в технике и технологии, что и помогло ему создать одну из наиболее удачливых компаний по производству компонентов для военных самолетов. Не его вина, что авиационная промышленность более чем вдвое сократила производство продукции по сравнению с периодом холодной войны, а военные самолеты могли в ближайшем будущем навсегда остаться на земле. «Знаете, как успешно управлять небольшим делом? — спрашивал Вандел любого конгрессмена, который соглашался его слушать. — Создайте успешный крупный бизнес, такой, как «Авионикс». А правительство пусть покрутится!»

— Так что у нас проблема, Джо, надеюсь, ты понимаешь.

Но Джо не понимал, во всяком случае, пока.

— Уилбур Бернс, этот недоносок, хозяин «Уорлд Кейбл ньюз», вбил себе в голову, что хочет баллотироваться в президенты. Он не нашего профсоюза, Джо. Уилбур относится к тому типу ублюдков-чистюль, который выйдет из душа, если ему приспичит поссать. Он собирается использовать свое агентство, чтобы выставить на продажу свою гребаную порядочность, а в жертву хочет принести нас, МЦИБ. Тебя, меня. Все наше дело. Под предлогом, что средств, необходимых нам для развития производства, якобы хватит, чтобы воплотить в жизнь мечту каждой идиотки-мамаши в этой стране! Дерьмо! — рявкнул президент.

Он начал любовно поглаживать позолоченную модель «Дастера», занимавшую почетное место на его письменном столе, рядом с фотографиями трех его дочерей в серебряных рамках.

— Джо, как давно ты в нашей компании?

Тон Вандела смягчился, и Мишлини почувствовал, как на лбу у него выступил пот. Он оказался на минном поле и не знал, в какую сторону шагнуть.

— Около двенадцати лет, — пробормотал он.

— В пятницу будет одиннадцать лет и восемь месяцев, — поправил его президент «Авионикс». — И за все это время ни у кого не было причин ставить под сомнение твою лояльность. Ты проделал чертовски хорошую работу для «Фокс Авионикс». Именно поэтому я доверил тебе руководить планированием. Плачу хорошую зарплату — твои расходы вдвое превышают мои. Удивительно, что ты не растолстел еще больше.

— Горю на работе. В твоем деле, — ответил Мишлини, обороняясь.

— Никто и не сомневается. Ты так часто лижешь задницы на Холме, как будто это новый способ лечения геморроя, и высовываешься так часто, что я начинаю думать, будто ты метишь в президенты. А, Джо? — Вандел захохотал, и эхо прокатилось по просторному кабинету, но Мишлини с трудом выдавил слабую улыбку.

— Я всегда доверял тебе, Джо. — Вандел наклонился вперед, внезапно став серьезным. — До настоящего момента. Беда в том, что твоя лояльность будет подвергнута испытанию. Ты здесь, в «Фоксе», а твоя жена — звезда «Уорлд Кейбл ньюз». Возможно, у нее скоро даже будет своя программа.

— Чепуха! — отрезал Мишлини. — Эрскин, я никак…

Но президент жестом остановил его.

— Именно это сказал и я, когда один из парней поднял вопрос. Ч-Е-П-У-Х-А с большой буквы. Только не старина Джо. Но… — Вандел развел руками, изображая беспомощность. — Слишком велики ставки. Они сказали, что «Уорлд Кейбл ньюз» выступает против нас и мы не можем позволить себе, чтобы кто-то из высшего руководства компании якшался с ними. Спал с нашим врагом. Это не та работа, о которой забываешь, выходя из конторы вечером, ты связан с ней двадцать пять часов в сутки.

Мишлини кусал губы от гнева.

— Если ты осведомлен о том, что происходит в агентстве, то знаешь, что в данный момент моя жена находится на другом краю света. Это смешно.

— И каждые три недели она прилетает, чтобы… ну, я полагаю… чтобы выполнить свои супружеские обязанности? — Вандел сдержался, попытавшись обойтись без грубостей, но быстро вернулся к обычному лексикону. — Дерьмо, Джо, ведь она не одна из твоих многочисленных подружек, которую ты можешь трахнуть и забыть. Черт, она твоя жена!

Мишлини фыркнул, выражая презрение. Ночные разговоры! Их беспокоили его ночные разговоры с Изой! Черт, что же он должен им сказать? Что они с женой не занимались любовью с того самого момента, как она узнала, что беременна вторым ребенком? Что ребенок был последней и отчаянной ее попыткой склеить их супружество, которое разваливалось на части? Что ребенок оказался очаровательной, но печальной ошибкой? Брак не мог быть спасен, ребенок лишь осложнил все.

— Вам не следует беспокоиться из-за моей жены, — сказал он.

— Но я беспокоюсь, Джо, беспокоюсь.

— Я даже не знаю, где, черт бы ее побрал, она находится. Тебе не следует беспокоиться. Вероятность того, что у нас состоится хоть какой-то разговор — даже о детях — равна нулю. Поверь мне.

В это мгновение пришло окончательное решение.

— Тебе следует кое-что узнать, Эрскин: завтра я подаю на развод. — Так. Он сказал это. И сейчас же почувствовал себя лучше, увереннее. — Отныне любой разговор между мной и Изой будет происходить через адвокатов.


В Лондоне начался сезон дождей. Порывы холодного ноябрьского ветра, надвигавшиеся со стороны Северного моря, раздражали чаек в устье Темзы, они кувыркались и жалобно кричали, опускаясь на бурную поверхность Темзы только для того, чтобы вновь вспорхнуть, уступая дорогу речным такси. Дождь рассердил реку, она огрызалась на великий город, расположившийся на ее берегах. В такие дни отменяют встречи, решают кроссворды и сушат носки. Тут и Детройт покажется привлекательным.

Пол Деверье сидел в своем новом-кабинете с видом на Темзу и выглядел вполне довольным. Пока прохожие на лондонских улицах уклонялись от холодного ветра, он наслаждался жизнью. Пол обладал даром, о котором мечтает каждый политик, но достается он немногим, — он был удачлив. У кого-то были такие же природные способности, некоторые могли трудиться столь же усердно, но никто за последние несколько лет не пользовался такой благосклонностью прессы и премьер-министра, как он. Из полной безвестности до поста государственного секретаря по делам обороны за срок меньший, чем потребовался его отцу, чтобы уйти.

Он покрутил разукрашенный старинный глобус, стоявший рядом. Еще одно напоминание о прошедшей славной эпохе, когда еще жива была империя, а он был школьником и собирал марки. По слухам, это был тот самый глобус, который секретарь его предшественника использовал, объясняя, где искать маленький аванпост Британской империи Белиз с его небольшим, но дорогостоящим военным гарнизоном и вонючим тропическим климатом, который выводил из строя турбины «харриеров» с вертикальным взлетом почти так же быстро, как разлагался боевой дух солдат. Перед лицом очередного необходимого снижения расходов министр пожертвовал им, дав независимость крошечному латиноамериканскому государству и отдав его на хищническое растерзание соседям. Говорили также, что, не найдя Белиз на карте, он не смог найти его и в списке избирательных округов, где правительство имело большинство…

Со вздохом Деверье вернулся к обтянутой кожей папке без надписи, которая лежала открытой у него на коленях. В ней были в сжатой форме изложены сведения обо всех существенных и срочных вопросах, с которыми чиновники считали нужным ознакомить нового министра.

«…государственный секретарь может ожидать возобновления давления со стороны Казначейства Ее Величества при очередном обсуждении бюджета, несмотря на недавние заверения… Этим требованиям Казначейства следует противостоять любой ценой… непредвиденный объем наших обязательств в отношении операций ООН по поддержанию мира в Южной Африке… опасность рассредоточения советских ядерщиков и военных технологий… подъем националистического экстремизма в Германии… негласный визит на Даунинг-стрит начальников Объединенных штабов в прошлом месяце для обсуждения растущего беспокойства… можно ожидать каверзных вопросов даже со стороны правительственных «заднескамеечников»…»

Деверье улыбнулся. Этот перечень ужасов был достойным плодом фантазии чиновников, готовящихся к бюджетным сражениям с их лишенными воображения коллегами из Казначейства, способными за полдня утопить авианосцев больше, чем целая свора нацистских асов.

Один пункт выделялся более сухим стилем изложения.

«23. Правительство Ее Величества намерено, в частности, определить свою позицию по МЦИБ, военному самолету, к совместному производству которого предполагается приступить к концу этого года. Проект, в котором весьма заинтересована американская администрация, встречает сопротивление в конгрессе. Вряд ли одобрение конгресса будет получено без поддержки европейских союзников. Большинство наших европейских партнеров колеблются, признавая ценность МЦИБ с военной точки зрения и с учетом все более неустойчивой обстановки, но их пугают расходы. Германия и Испания дали понять, что будут участвовать в проекте, только если присоединится и Англия. От этого решения будет зависеть и одобрение проекта в Соединенных Штатах.

24. Поэтому роль правительства Ее Величества и министра обороны персонально будет, видимо, решающей.

25. Финансовые расходы, требующиеся на разработку МЦИБ, весьма значительны, но растянутся на десять лет. Более того, у нас сильная позиция, и мы можем получить право на выполнение существенной части работ по проектированию и производству, что принесет значительную выгоду в плане занятости и позволит министру обороны занять твердую позицию на двусторонних переговорах с Казначейством о финансировании бюджета министерства обороны…

27. Какое бы решение ни принял министр обороны, к нему будет привлечено внимание общественности в стране и за рубежом».

Деверье фыркнул.

«Будет привлечено внимание общественности…»

Поощрение? Или угроза? Хотя пресс-релиз не содержал никаких рекомендаций, тон не оставлял сомнений в том, чего именно хотят бюрократы из министерства обороны. «Дастер» был символом их силы, проект должен восстановить репутацию вояк в глазах коллег из Уайт-холла, после того как в течение ряда лет сменявшие друг друга лейбористы и консерваторы выжимали из них соки в поисках дополнительных миллиардов для партийной казны.

Деверье прокрутил в уме три варианта. Он может отказаться поддержать проект, заслужив тем самым благодарность испытывающих трудности коллег по кабинету. Однако тогда он столкнется с оппозицией тех могущественных и привилегированных представителей оборонной промышленности, которые съели не одного его предшественника. А политическая благодарность улетучивается быстрее, чем пузырьки в стакане содовой.

С другой стороны, можно вступить в открытую битву в защиту проекта, и она наверняка окажется кровавой. Но чья кровь прольется? Победи Деверье, он окажется самым удачливым министром в правительстве, фигурой международного масштаба, умелым дипломатом, политиком с перспективой, самой яркой звездой на политическом небосклоне. Он сам бы мог написать панегирик в свою честь.

А если ввяжется и проиграет, это будет его личной катастрофой. Сменил одного министра и уступил место другому. Глава оборонного ведомства, не оправдавший надежд. Пришел, увидел и сдался.

Что бы сделал его отец? Напился бы. Потом избил бы свою несчастную жену и исчез в той части особняка, где жила экономка. Молодая экономка. В доме беспрерывно менялись экономки, все они были молодыми, и каждую выбирал отец.

Деверье прикусил губу. Его отец вступил бы в бой и наверняка проиграл бы. Но он не похож на отца. И не потерпит поражения.

Ему, во всяком случае, не нужны молодые экономки.


В темноте сознания пробуждалась жизнь.

Она не различала ни форму, ни цвет. Как будто плавала в пустоте космического пространства, и необходим был всего один, небольшой толчок, чтобы она опять стала единым целым.

Разочарование. Гнев. Я чувствую, значит, я существую.

Неясные мысли терялись в темноте, или сгорали, как космическое тело, ворвавшееся в земную атмосферу.

Потом наступил момент, когда свет разделился на цвета и темный покров начал приподниматься.

— Мама-а-а!

Это был первый звук, который она восприняла, впервые после катастрофы Бенджи заговорил. Глаза Изы открылись, свет ослепил ее, она заморгала, сопротивляясь, сумела сфокусировать зрение и наконец увидела, что ее окружает: тщедушный консультант-невропатолог Уэзерап смущенно улыбался — это был его профессиональный триумф; Примроз, сестра-практикантка, нежно улыбалась ей; Макбин излучала спокойное удовлетворение при виде очередного чуда. Она прижимала к груди маленького живого черноволосого мальчика.

— Б…Бен…Бенджамен? — Из произнесла первое слово так же неуверенно, как теленок делает свой первый шаг. С нее быстро сняли все манжеты и присоски, чтобы мать и сын могли обнять друг друга. Бенджамен сморщился, став похожим на игрушечного тролля, и слезами выразил радость и облегчение. В уголках глаз матери тоже появились слезинки, но у нее было маловато сил, и она не до конца разобралась в ситуации.

— Где я? Что случилось? — наконец прошептала она, инстинктивно протянув руку, чтобы поправить волосы мальчика, но и это оказалось ей не по силам.

— О, значит, вы из-за океана, американка, ведь так? — Макбин быстро уловила акцент. — Скажите мне, как вас зовут?

— Из… Изидора Дин. Иза. — Ответ прозвучал робко почти вопросительно. — Мой о… — Она собралась было рассказать им, что ее назвали в честь Айседоры Дункан, танцовщицы, которой поклонялся в юности отец, дантист из штата Висконсин, скрывавший под маской строгости страсть к театру, но попытка оказалась слишком утомительной. Она замолчала и сосредоточила все усилия на попытке стереть слезы со щеки мальчика.

— С вами произошел несчастный случай, лапочка. Вы были в коме. Но вы сильная, вы справитесь. Не так ли, мистер Уэзерап?

Консультант, который в этот момент осторожно щупал ее пульс, кивнул.

— Ваша селезенка заставила нас поволноваться, миссис Дин, нам пришлось удалить ее. Но это не страшно. Вы даже не заметите ее отсутствия, останется только небольшой шов слева на животе. Вы довольно долго проспали, но, полагаю, с вами все будет просто отлично, если только юный Бенджамен даст вам возможность отдохнуть. Спокойно, юноша, — со смехом сказал он, повернувшись к Бенджи, который крепко обхватил мать за шею, чтобы никто не попытался оттащить его от нее.

— Он… Все в порядке, доктор. Он нуждается в нежности и ласке, — возразила Иза.

— Вы нас здорово помучили, Иза, — сказала Макбин. — Мы ведь не имели ни малейшего представления о том, кто вы такая. Вы действительно американка?

Иза кивнула.

— Ваш сын тоже пережил серьезный шок, он практически ничего не говорил все это время, — продолжал Уэзерап. — Мы рисковали, принеся мальчика к вам, но надеялись, что именно это и приведет вас обоих в норму. Я не был уверен в реакции мальчика, он мог еще глубже уйти в себя. Но я в восторге от результата.

— А моя девочка? Где Бэлла? — Голос Изы, такой слабый и неуверенный, вдруг приобрел силу.

— Миссис Дин, вы не должны волноваться… Но она повторила свой вопрос — медленно, почти по слогам, тоном, не допускающим отговорок.

— Доктор, где моя дочь?

Невропатолог почувствовал себя очень неуютно, он отвел глаза, сунул руки в карманы халата и взглядом попросил о помощи сестру Макбин. Она сидела на краешке кровати, поглаживая то мать, то сына. Медленно, спокойно, стараясь смягчить удар, она сказала:

— Мне очень жаль, Иза, милая моя. — Сестра замолчала, пытаясь справиться с собственными чувствами. Но выхода у нее не было. — Мужайтесь, вашей крошки больше нет. Она не пережила аварии.

Нож гильотины упал. Что-то лопнуло внутри. Навсегда, безвозвратно.

Иза не шевельнулась, ничем не выдала своей боли, только задрожало веко, да лицо застыло, как посмертная маска. Губы пытались прошептать что-то в ответ.

— Она не заслужила этого. Моя бедная девочка. — Больше Иза ничего не добавила. Она посмотрела на Макбин, надеясь, что это ошибка, но та лишь сочувственно покачала головой. Из глубин души Изидоры поднимался стон, превратившийся в животный вопль. В этом вопле слились воедино горе, ужас, плач по погибшей любви, чувство вины. Ее вины.

Она рыдала о погибшей дочери.



Содержание:
 0  вы читаете: Прикосновение невинных The Touch of Innocents : Майкл Доббс  1  Глава 2 : Майкл Доббс
 2  Глава 3 : Майкл Доббс  3  Глава 4 : Майкл Доббс
 4  Глава 5 : Майкл Доббс  5  Глава 6 : Майкл Доббс
 6  Глава 7 : Майкл Доббс  7  Глава 8 : Майкл Доббс
 8  Глава 9 : Майкл Доббс  9  Глава 10 : Майкл Доббс
 10  Использовалась литература : Прикосновение невинных The Touch of Innocents    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap