Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 3 Вселенские глупости на бедную голову : Алла Дымовская

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29

вы читаете книгу




Глава 3

Вселенские глупости на бедную голову

Пока длилось наше путешествие через балконы и темные лестницы, было мне время подумать. Заодно образовалось и свободное место для еще одного отступления и разъяснения общих наших житейских обстоятельств. Вроде того, когда футбольный игрок до конца решающего, последнего матча вдруг выбывает в связи с заменой или по причине физической травмы, о нем на прощание дают краткую информацию. Как сражался за команду и сколько раз, и удачно ли прошел для него сезон, и каковы его перспективы на будущий год.

Так и с Олесей Крапивницкой. Отчество запамятовал по ненадобности, уж не обессудьте. Не о характере этой женщины – или девицы, как угодно, – пойдет речь. О характере как раз, по-моему, все предельно ясно сказано. Моральные принципы постоянно уступают в нелегкой борьбе с корыстными вожделениями. Так что Олеся, кажется, и сама привыкла, что человек она для порядочных людей крайне неприятный. И для большинства непорядочных тоже. Но и те и другие ее терпят. Одни из брезгливой жалости, другие – чтобы на ее фоне самим казаться верхом совершенства. К тому же ее искусное лизоблюдство в нужных местах и с нужными людьми всегда приносило Олесе полезный и приторный плод. Но подозрение Юраси, будто Олеся Крапивницкая способна на поступок, далеко выходящий за рамки свойственных ей мелких каверз и убогих пакостей, не представлялось мне реально возможным. И я попытаюсь оправдаться, почему.

Как бы убежденно Юрасик ни обвинял ее в покушении на бедную Вику, концы тут с концам не сходились. Смерть Вики при его версии имела смысл только в том единственном случае, если следовала за смертью иной. Тогда получалось – именно Крапивницкая собственными руками убила своего сожителя и кормильца, а моего друга Никиту Пряничникова. А это было совершеннейшим бредом. Тот же Фидель и возразил бы мне, что любой человек способен на многое, и на убийство в том числе. Ни в коем случае не стану спорить. Способен-то любой, да не каждый может реализовать эту способность по своему хотению. Здесь, в самом деле, нормальному человеческому существу нужно либо сгорать от жажды лютой мести, либо защищать собственную жизнь и не иметь другого выхода. А подобные нашей Олесе Крапивницкой личности вообще не очень умеют испытывать жгучие чувства, они им не выгодны, и оттого кровь их холодна, о защите речь вообще не идет, никто Крапивницкой не угрожал физической расправой, разве Тошка выказал словесное презрение.

О Никите покойном в этой связи скажу только лишь следующее. С Олеськой он познакомился еще студентом последних курсов последнего же своего, автомобильного, вуза в смешанной компании без конкретного порта приписки, на одной из посиделок, когда друг твоего друга приводит приятелей, а те, в свою очередь, приглашают в гости на свежую водку к дальним знакомым. И вот вы, всей толпой, заваливаетесь в дом к незнакомым людям, в стадии подпития, которая исключает комплекс застенчивого приличия, а сами хозяева гудят уже вторые сутки, и им тоже все равно, кто пришел. А наутро следует разрывная головная боль, судорожные поиски хоть каких сигарет, и в карманах ни копейки на метро. В такие минуты несчастному существу мужского пола требуется словесное сочувствие и участие действием. Именно в тот подходящий момент Нике и подвернулась под руку Крапивницкая. Ее соболезнования и реальная материальная помощь пришлись кстати, и Ника, как человек чести, обменялся на прощание телефонами, без всяких обязательств, разумеется. Они, кажется, перезванивались, когда Никите нечего было делать или требовался совет: что лучше подарить знакомой девушке – шоколадку или цветы. И однажды Ника, просто по дороге, будто прихватил на всякий случай пальто, привел Олесю и в наш старинный и дружеский кружок. Олесю мы встретили не сказать, что холодно, а никак. Даже ее вкрадчивое подхалимство не вызвало в нас протеста. Наташа тогда сказала, может, бедняжке не с кем общаться, и пусть ее. Нужно пожалеть, такая серая мышка. А внешность у Крапивницкой была невыдающаяся. Русые волосы, неопределенно зелено-карие глаза, коротенькая стрижка, что именуется «сэкономь шампунь – скопи на джинсы», тонкие губы и мордочка ласки в засаде у курятника. В общем, Наташа стала приглашать Олесю отдельно, хотя и не сдружилась с ней. Олеся ей, так сказать, за участие периферийно служила. То вызовется помыть посуду за гостями, то купит хлеба по пути, то вычешет царапучую кошку. Прогонять Крапивницкую от этого стало совсем невозможно. А вскоре после недолгой конструкторской карьеры из Набережных Челнов в столицу вернулся окончательно Ника. Теперь уже бизнесменом с протекцией. А Крапивницкая как раз сидела почти без работы, ее счетно-вычислительный центр при отраслевом НИИ, кажется, легкой промышленности, а может, мясо-молочной, прикрыли за отсутствием средств. И Олеся перебивалась случайными заказами, программистом она была посредственным. Я уже объяснял, Олеся совершенно не годилась для самостоятельной карьеры, все ее попытки в этой области претерпели судьбу «Титаника», то есть блистательно утонули в несостоятельности. Потому что в любой сфере деятельности, и, как мне кажется, особенно в коммерческой, мало обладать плаксиво-угодливым характером и лебезить перед начальством, а нужны энергичные действия и прибыльные предложения или хотя бы надежные связи и номенклатурная родословная. Единственно, Олеся Крапивницкая сгодилась бы даже не в секретари, а в секретарши – для улучшения настроения шефа и повышения его самооценки, а заодно для кофеварения. Но здесь Крапивницкую подводила внешность, конкуренцию с юными и длинноногими она выдержать не могла. Занятия достойные и малоприбыльные, зато дающие моральное удовлетворение, как то: подвижничество школьных учителей, мытарства в безденежной, но чистой науке, охрана и учет музейных ценностей, – ее не привлекали. И Олеся на какое-то время пристроилась на шее у Ливадиных. Приживалкой, не приживалкой, а как бы бедной родственницей при их доме. Ливадин тогда уже начал свое бетонное предприятие, подторговывал и стройматериалами, в общем, удержался на плаву и даже стал загребать вперед. Только Тошкины денежки шли на пользу одной его жене, а Крапивницкую он отказался взять даже на скромную должность в свою новую контору, отговорившись, что на стройках, а уж тем более на бетонных заводах женщинам не место. Крапивницкая принимала словно в подарок у Наташи старые наряды и перешивала их во что придется на свой рост, перехватывала порой вроде взаймы, но без возврата. Впрочем, суммы эти были для Ливадиных малосущественными, значения такой мелочи в этой семье не придавали. Тошка в ту пору даже поощрял присутствие Крапивницкой возле его жены, полагая его полезным для Наташи. Вроде как нанимал компаньонку, чтобы Наташа не скучала. Но уж конечно, такое положение дел не устраивало саму Крапивницкую. И вот, когда вновь появился на горизонте Никита, она начала свое тихое дело. Сначала поплакалась и упросила пристроить на работу. С Никой не много и нужно было, он слыл благодарным и добрым в частной жизни и в действительности таким был. Может, и ответственность ощущал за старую приятельницу. В общем, работу он нашел Крапивницкой не пыльную и бумажную. Не сказать, чтобы Олеся справлялась хорошо, но и не плохо. Ее не за что было бы уволить, но и без ее присутствия в фирме вполне можно было бы обойтись. А дальше все вышло, как в плохонькой и дешевой мелодраме, где не слишком красивая, но тихая и порядочная девушка вызывает любовь к себе у состоятельного хозяина, на которого работает. Внешне все выглядело именно так. А на деле Крапивницкая чуть ли не силой втерлась туда, где ее не очень ждали, но Никите уже неудобно было заворачивать ей салазки. Не так-то просто дать от ворот поворот старой подруге, которой вроде чем-то обязан (такую она создала видимость), тем более если она уже обосновалась в твоем доме. К тому же Олеся добровольно оставляла за Никой определенную долю мужской свободы и времяпрепровождения, ее интересовали более деньги, шедшие в ее пользу. И Никита будто даже от нее откупался. Но терпел, ибо все еще видел в ней дружеское участие. Тем более, что Наташа по-прежнему была для него далека и недоступна, как лунный свет.

Вот и вся на этом нехитрая Олеськина жизнь. Чтобы вы поняли – такие, как Крапивницкая, не убивают ни с того ни с сего. Они не способны даже на борьбу за самостоятельное существование, как мокрицы под трухлявыми колодами. Не их метод и не их уровень прочности. А тут сложнейшая цепь запутанных убийств, с труднообъяснимыми мотивациями. Да Крапивницкой не по ее хилым душевным силенкам было бы взять письмо из моего сейфа, пусть бы он стоял настежь открытым! Она бы просто ходила за мной по пятам и ныла бы: «отдай!» да «покажи!», или еще чего в том же духе.

Это только Юрасику и ему подобным людям, которые привыкли за долгое время так сильно никому не доверять, что стали упускать очевидное, могла прийти идея свалить все безумия, происходившие с нами, на Олесю Крапивницкую. Для меня, повторяю, все его версии выглядели абсурдными, хотя с определенной точки зрения мне лично не бесполезными. Но об этом я сейчас не расскажу. В своем месте и в свое время. Иначе не интересно.

Тем временем по «черной» лестнице, то бишь служебной, мы достигли третьего этажа. И чем далее вперед мы продвигались, тем медленнее и тягостней Юрася переставлял свои упитанные, короткие ножки. Загребал о пол кроссовками, сопел угрюмо и, как мне казалось в полумраке, косился на меня опасливо. Однако вскоре мы вышли в коридор. Не то чтобы сразу, а сначала Юрасик выглянул из дверей, с минуту крутил башкой по сторонам. Потом шепотом вскрикнул: «Давай!» – и побежал к своему номеру. То есть это я так подумал, что к своему. Рванул за ним следом и уже начал тормозить к нужной двери, как вдруг понял, что пыхтящий локомотивчик под названием Талдыкин следует мимо без остановки. Стало быть, мы спешили не к нему? Тогда куда же, спрашивается? И это тоже через какую-то секунду сделалось ясным. Пунктом назначения оказался следующий люкс, где теперь в одиночестве проживала ничейная вдова Крапивницкая. Зачем бы нам к Олеське? Успел подумать я и с этой мыслью зацепился нечаянно за боковое крепление коридорного ковра. А меньше чем через миг растянулся вдоль на пузе, во весь рост, как килька на бутерброде. Тут же Юрасик на меня зашипел зверски, в полном смысле этого слова:

– Ты что, нарочно шумишь?! Твою ж… – Дальше можно без комментариев.

– Сам не ори. Не видишь, упал я, – в ответ зашикал я на Юрасика.

– Так вставай. Еще, не дай бог, засекут, тогда полный… – более миролюбиво прошептал Талдыкин и даже протянул мне руку, помогая подняться.

Я уже ни о чем не стал спрашивать, пусть ведет меня, куда хочет. Как-то вдруг весь наш поход показался мне с забавной стороны, и тайна, что напустил Юрасик, приятно щекотала мои нервы. Да и что это могла быть за тайна? Я следовал примитивной натуре своего напарника по ночному приключению и разгадку предполагал простейшую. На Талдыкина внезапно накатил стих правдоискателя, и теперь мы, двое взрослых и где-то даже солидных мужчин, крадемся в комнату мирно спящей девицы под покровом ночи, чтобы напугать ее внезапным появлением и произвести допрос. Видимо, начитавшись шпионских комиксов, Юрасик полагал, что от стресса, вызванного нашим незваным вторжением, перепуганная Олеся тут же признается во всех грехах. Я не стал его разочаровывать, если бедняге так легче, пусть себе забавляется. Мое же дело, как я себе его представлял, было – не допустить, чтобы Талдыкин перегнул палку, то есть не нанес Олесе оскорбления действием, ну и, по возможности, не матерился через меру. Я лишь предупредил Талдыкина об одном, прежде чем постучал в дверь к Крапивницкой:

– Не проговорись только, кто такая на самом деле Вика. Если она не знает, то и узнавать ей незачем. Да и никому не надо.

– Не беспокойся, – зловеще отозвался Талдыкин мертвецки-холодным тоном. – И не стучи, балда, там открыто… Заходи, только тихо. И свет не вздумай включать!

Мы на цыпочках вошли в крошечный коридорчик и остановились у платяного шкафа. И тут Юрасик меня удивил, он вдруг заговорил со мной обычным, полным голосом, разве немного тише, чем всегда. Я сначала даже не понял, что он мне сказал, так удивился. Это выглядело со стороны, словно мы с ним вошли в совсем пустой номер, без обитателей, которых можно разбудить, или опасаться, что они тебя услышат. Наверное, подобным образом между собой общаются ночные воры, когда знают: в квартире никого нет и в излишней осторожности не предвидится нужды. Вот и Талдыкин вел себя так, словно Олеся не являлась больше временной хозяйкой этого жилого гостиничного помещения, и ее вообще здесь не присутствовало. Я инстинктивно сделал несколько поспешных шагов вперед, на достаточное расстояние, чтобы оглядеть и гостиную, и спальню через распахнутую дверь. Олеси действительно не было. Окна, не зашторенные почти никак, пропускали снаружи слабый свет от береговых фонарей, и я очень ясно видел пустую, не разобранную кровать, и вообще, в комнатах не было признака человеческого бытия. Не хватало как бы ощущения живого существа, чье даже невидимое глазу местонахождение выдается мелкими движениями, намеком на дыхание, или украдким взглядом тебе в спину, или еще каким-то магнетизмом биологического, родственного тела. Этот же номер сообщал о себе, как о совершенно свободном от присутствия человека пространстве, безлюдном и равнодушном, в котором некого искать и ждать. Вот тебе раз! И я невольно и негромко окликнул эту бесчувственную пустоту:

– Олеся? Ты здесь? Не бойся, это я, Леша. И Юрий Петрович со мной. – Игры в конспирацию вдруг показались мне сущей нелепицей, а пустоту и тишину, делавшиеся чем дальше, тем страшней, нужно было остановить.

– Не зови, не стоит, – одернул меня Юрасик. Он тоже вошел следом за мной в гостиную комнату. – Олеська, она здесь. А ты сядь и не кричи пока. Еще успеешь наораться.

Я сел в кресло, а Юрасик опустился рядом на диван. И не развалился, как имел обыкновение это делать всегда, а подпер ладонями щеки, наклонился вперед, и локти его уперлись в коленки. Поза мыслителя в квадрате, подумал я про себя. Но это была последняя шутливая и игривая интонация в моей голове.

– Я тебе все покажу. Сам. Только погоди маленько. Дай с духом собраться. И еще вот что, Лексей Львович, ты помни мои слова. Все время помни. Я не хотел, жизнью детей моих, что остались, клянусь: я не хотел. А когда в себя пришел, поздно было. А ты дальше поступай со мной, как решишь. Я хоть и за помощью к тебе шел, но все ж понимаю: в таком деле нельзя против совести. Так что… в случае чего… я не в обиде. Ты это тоже помни.

Я не могу, а скорее не хочу покривить душой и сказать, что с этой минуты, как Юрасик заговорил, я перестал вообще что-либо соображать. Как раз наоборот, соображение мое включилось мощно, как аварийный прожектор. И вывод у меня получался только один. Вляпался я в какую-то поганую дрянь или, как говаривала моя бабушка-украинка, в настоящую «халэпу». Именно тошнотворное предчувствие беды, все никак не желавшее покидать меня, теперь сигнализировало вовсю. О том, что меня предупреждают, и нечего надеяться на лучшее, а надо готовиться к худшему, ожидающему еще впереди.

– Юрий Петрович, тебе, само собой, видней, когда и чего показывать. Но нельзя ли поскорее? Не то чтобы я куда спешил, напротив, целиком в твоем распоряжении. Но и ты пойми, меня сию минуту кондрашка хватит от твоей таинственной трагичности. Давай к делу.

– Чего там, к делу! Дело, оно уж сделано, – безнадежно сказал Юрасик и поднялся с дивана: – Пошли со мной. Только сразу не кричи. Впрочем, ты мужик крепкий.

Я прошел за Талдыкиным, как цыпленок в поводу у курицы, и мы остановились у порога ванной комнаты. Юрасик первым шагнул внутрь и нащупал выключатель. Потом втащил меня и закрыл за нами дверь, наверное, не желал, чтобы свет сочился наружу. От электрической вспышки я на секунду зажмурился и потому, когда открыл глаза, не сразу сообразил, что вижу перед собой.

Это была ванна, полная воды. Обычная гостиничная ванна, широкая и с джакузи, какие принято устанавливать в дорогих люксах. Только электроника не работала, и на поверхности не пробегали бурлящие пузыри, и пена, мыльная и душистая, давно осела, расплылась мутными маслянистыми кругами по поверхности остывшей водяной глади. Ровной, ничем не нарушаемой. Не слишком прозрачной, но вполне позволявшей видеть все. Эта ровная вода выглядела теперь как стеклянный саркофаг, присыпанный пылью веков, в нее можно было заглянуть и обнаружить погребенное тело, как бы залитое таким же расплавленным стеклом и от этого неподвижное. Потому тело и не производило впечатления плавающего, а скорее замурованного, что равновесие между ним и водой уже устоялось. И можно было пересчитать каждый волосок – прическа расплылась, распалась, будто расчесанная неведомым препаратором. Красивая смерть, как реклама загробного мира. Я только спустя изрядно времени понял, что заключенное в водном коконе тело – абсолютно голое, и, возможно, мне, мужчине, пялиться на него неприлично даже на мертвое. Но никакого стыда не ощутил. Ведь и вправду было красиво, и, кроме того, это уже было не тело, а его отражение, картина, какие висят в музеях и галереях, с одним лишь эстетическим смыслом, без всякой физической функциональности. Я даже не сразу осознал весь ужас того, на что смотрел. Именно потому, что в этой плавучей и пластичной смерти не было ничего пугающего. Даже распахнутые настежь глаза не вызывали во мне панического страха, поскольку смотрели отвлеченно в небеса, и впервые взгляд их был торжественен и уверен.

Я знал, что передо мной утопленница, и я знал, что это Олеся. Но вовсе не собирался кричать, как предполагал обо мне Юрасик. Я просто стоял и смотрел. И если бы Талдыкин не обратился ко мне первый со словами, так бы и продолжал созерцание, потому что я определенно ощущал – то, на что я обращаю сейчас свой взгляд, редко дается увидеть и раз в жизни. И что спешка здесь кощунственна и неуважительна к явлению природы, которое случается очень часто и с каждым в свой срок, но лишь иногда бывает столь прекрасным.

– Я не хотел, – сказал все то же самое Талдыкин. Его, видно, заклинило на одной-единственной мысли: – Я не хотел.

– А зря. Может, это самое чудесное, что было в ее жизни. Стать украшением вселенной хотя бы и напоследок, – еще витая в облаках созерцания, вымолвил я.

– Ты что, Лексей Львович? Тебе плохо? – в ужасе глядя на меня, прошептал Талдыкин.

Он, конечно, ничего не понял и не мог понять, а объяснять было бесполезным делом. Эстетика смерти, одно это понятие могло бы свести его с ума, и без того недалекого. Талдыкин ждал от меня слов или поступка, не знаю. Я ничего не хотел говорить, хотя знал – очень скоро придется. В моей душе совершенно не появлялось даже оттенка жалости к мертвой девушке, и не было страха или отвращения к человеку, ее погубившему, хотя он стоял совсем рядом, за моей спиной. Единственно, чего я действительно желал, это уйти отсюда и лечь спать, потому что водная и красивая Олеськина смерть, она, может быть, именно своим совершенным воплощением, не вызывала у меня ничего, кроме равнодушия к большим страстям, которые теперь требовалось проявлять. Я ощутил усталость от одной мысли, что сейчас придется спрашивать Талдыкина, а потом… А действительно, что потом? Тут я очнулся.

– Как это произошло? – задал я наконец вопрос, которого Юрася давно ждал. И заодно плотно прикрыл дверь ванной. Лишний свет, действительно, ни к чему.

– Случайно, – тупо и без малейшего энтузиазма, эхом отозвался Юрасик. Словно пожалел сейчас о моем присутствии с ним рядом.

Но видно, тут же одумался. Не зря же звал, не зря тащил меня среди ночи к утопленнице, значит, надеялся на что-то. И Юрася рассказал, уж как умел:

– Понимаешь, Лексей Львович, очень хреново мне было… как про Вику я узнал. Так хреново, что думал: сейчас кинусь с балкона. Чтоб костьми вдребезги. А потом раздумал – третий этаж, не убьюсь. Да и ты не велел, помнишь? Тогда, из-за двери. Потом хотел напиться через силу, но такая чума в душе была, что понял я – бесполезно и это. Сидел себе, сидел. Уже стемнело. Не знаю, о чем я думал. Наверное, ни о чем. Странно, правда? Наворотил в своей жизни, будьте нате, а голова пуста. Разве так бывает?

– И очень часто бывает, Юрий Петрович, – ответил я. Тем временем, пока говорил Юрасик, и он и я, оба присели на противоположные края ванны, так что между нами как бы лежало тело Олеси. Я оказался в ногах, а он в головах, и мы получались вместе, словно у раскопанной могилы. – Человек думает, прежде чем что-то сделать. Или когда попал в обстоятельства, из которых надо выбираться. А когда мимо тебя все произошло и твоя история рассказана до конца, тут думать нечего. Над бедой, что уже стряслась, вообще умирает любая мысль. Остается только горе, а ему твои мозги ни к чему, оно ест сердце и пытает душу.

– Хорошо ты сказал, Алексей Львович. Так оно и было. Пока она не постучалась. – Юрасик кивком указал на плывущее в никуда тело Крапивницкой. Странно как-то получилось. Будто он еще обвинял мертвую и дожидался ответа в оправдание. Это слово, «она», прозвучало, как если бы Олеся могла его услышать и отнести на свой счет, возразить или обидеться.

– Это случилось после ужина? – спросил я, избегая в свою очередь называть тело, уже не имевшее принадлежности, по имени.

– Не знаю, я не следил за часами, – отмахнулся Юрасик (а я уже знал, Олеся не послушалась доброго совета и после вечернего застолья отправилась досаждать Талдыкину сочувствием, вот и доигралась). – Она стала стучать, а я открывать не хотел, вообще видеть не хотел никого, а ее особенно. Ведь я уже знал, как они с моей Светкой ходили к детективам. Но потом передумал, вышел и открыл.

– Зачем? – спросил я. Не то чтобы было важно, но я не понимал.

– В глаза хотел посмотреть. Есть ли у человека совесть? – ответил Юрасик, и его передернуло. – Я посмотрел, а она – на меня, испуганно так. И тут же давай присюсюкивать, не надо ли мне чего. Я сказал только, что не надо. Даже не послал подальше, просто дверь закрыл. А когда она уже ушла, я внезапно и понял.

– Чего ты понял, Петрович, безумный ты человек? – спросил я с сожалением, хотя знал наперед, что мне ответят.

– То и понял, что тебе рассказал. Угробила она мою доченьку ни за что. И Никитку, компаньона моего. Ну, за Никитку пусть перед Богом теперь ответ держит, а за дочку я решил тогда же и поквитаться.

– И ты пошел в номер к Крапивницкой, чтобы ее убить? – Я задал вопрос, как будто принял на себя полицейскую роль, даже Олесю назвал по фамилии, не хватало только термина «потерпевшая». Впрочем, это вышло невольно.

– Да что ты! И в мыслях не было. Думал, отлуплю сучку по первое число, рожу набок сворочу. А после за шиворот и в полицию, пусть судят по законам военного времени, – живописал мне свои несбывшиеся планы Юрасик. – Я вошел сразу, она, дура, номер никогда изнутри не запирала. Вошел, а ее нет нигде. Я растерялся поначалу, а потом слышу – в ванной поет. «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам». Тут меня до самых печенок проняло. Стою я, в общем, под дверью и слушаю. И сам себя забываю. А когда она спела: «Почему я веселый такой?» – тут мне и настал конец. Одно в голове только и вертится. Эта тварь песенки распевает, а Вика моя в морге лежит! Рванул я дверь и как влечу, чуть в ванну не сверзился! Она как заорет: «Не надо, не надо!» И я понял: все! Во всем созналась и теперь просит пощады.

– Может, Олеся тебя по другой причине испугалась? Может, решила, ты ее насиловать пришел? – попытался я вразумить Талдыкина. – Не то чтобы испугалась действительно, а так, вопила для порядку, чтоб цену набить?

– Не знаю теперь, может быть. А тогда я о другом думал. Для меня ее крик, будто чистосердечное признание получился. И я подошел. Взял ее за волосы и сунул под воду.

Вот как, оказывается, было. И вот кто неведомый парикмахер-препаратор, расчесавший ей волосы внутри стеклянной воды. Творец этой красоты.

Однако Талдыкин продолжал свою исповедь:

– Я уверен был, что это правосудие. Если Вику мою так, пусть и она. Короче, держал я, пока не утопил. Она даже брыкалась не особенно, только смотрела на меня во все глаза.

Параллель хода его мыслей была мне понятна. Месть с отчаяния, чтобы убийца умер так, как сам убил. Только смерть вышла разная. Несчастная – у его дочери. Безобразное, изломанное тело, выкинутое на берег. Скорее, гибель от бездушной природной стихии, у которой свои понятия о зловещей красоте бытия – через хаос и несоизмеримую мощь. И смерть рукотворная, где есть совершенство законченности, как в геометрической фигуре, начерченной искусственно, с линейкой и циркулем, что не под силу природе из-за громадности ее масштабов по отношению к человеку. Но Талдыкину эти тонкости были не нужны, и я не стал ничего произносить вслух.

– Я, как понял, что конец, так будто очнулся. Выключил свет и тихо пошел к себе. И тут уж стал думать. Идти сдаваться сразу или погодить. Не очень мне хотелось тогда в тюрьму. Было бы из-за кого… Я ведь уверенность еще чувствовал, что поступил по справедливости! – отчаянно воскликнул Талдыкин. Видно, сейчас думать так он перестал.

– И ты пошел ко мне? Чтобы я сделал за тебя выбор? – спросил я без обиняков, называя вещи своими именами.

– Выходит, что так, Алексей Львович. Я же сказал тебе: как решишь, так и будет, – покорно согласился Талдыкин.

– Хорошо. Раз пришел, значит, ты, Юрий Петрович, передал свою судьбу в мои руки. – Я тоже знал теперь, что делать. И действовать начал без промедления. – Ты ее только за волосы держал? Самого тела не касался?

– Нет. Я как ухватил ее всей пятерней, так и не выпускал до конца, – уныло повторил свою прежнюю версию Юрасик.

– Тогда слушай меня. Сейчас тихо встаем. Ну-ка… – Я снял с себя футболку и тщательно оттер бортик ванны, потом пол, где остались влажные следы от нашей обуви. Талдыкин следил за моими действиями с несказанным удивлением. – Свет оставь. И выключатель не вздумай трогать.

– Может, его тоже протереть? – уже начиная догадываться, спросил услужливый Юрасик.

– Не надо. Пусть выглядит, как несчастный случай. Выпила, уснула, утонула. Дальше полиция сама додумает. – Я захлопнул дверь в ванную. – Теперь пошли отсюда.

– Может, ко мне? Выпьем по чуть-чуть? – предложил Талдыкин, видно, он еще имел много чего сказать.

– К тебе – непременно. И выпьем, и посидим, и даже пошумим слегка, – наставительно произнес я.

– Спасибо тебе, Алексей Львович, – вдруг всплакнул по-бабьи Юрасик. – А зачем ты меня спасаешь? Неужто, и вправду Святой?


Содержание:
 0  Мирянин : Алла Дымовская  1  Глава 1 Отель Савой : Алла Дымовская
 2  Глава 2 Голубчик : Алла Дымовская  3  Глава 3 Прогулки при неполной луне : Алла Дымовская
 4  Глава 4 Once upon a time : Алла Дымовская  5  Глава 5 Туман все тает, а ясности все нет : Алла Дымовская
 6  Глава 6 Как тигра полосат… : Алла Дымовская  7  Глава 7 На свете нет невинных слов : Алла Дымовская
 8  Глава 8 Бедные люди : Алла Дымовская  9  Глава 9 Привидение, маленькое и опасное : Алла Дымовская
 10  Глава 10 Корабельные трюмы дают течь : Алла Дымовская  11  Часть вторая ИЗ АДА БОГ ВИДЕН ЛУЧШЕ : Алла Дымовская
 12  Глава 2 Назови черта – запахнет серой : Алла Дымовская  13  вы читаете: Глава 3 Вселенские глупости на бедную голову : Алла Дымовская
 14  Глава 4 Божий день : Алла Дымовская  15  Глава 5 Дождь из пепла и серы : Алла Дымовская
 16  Глава 6 Первая степень свободы : Алла Дымовская  17  Глава 7 Страшный сон за минуту перед пробуждением : Алла Дымовская
 18  Глава 8 Чудовищное дело в долине армагеддона : Алла Дымовская  19  Глава 9 Господа присяжные заседатели : Алла Дымовская
 20  Глава 1 Самая красивая : Алла Дымовская  21  Глава 2 Назови черта – запахнет серой : Алла Дымовская
 22  Глава 3 Вселенские глупости на бедную голову : Алла Дымовская  23  Глава 4 Божий день : Алла Дымовская
 24  Глава 5 Дождь из пепла и серы : Алла Дымовская  25  Глава 6 Первая степень свободы : Алла Дымовская
 26  Глава 7 Страшный сон за минуту перед пробуждением : Алла Дымовская  27  Глава 8 Чудовищное дело в долине армагеддона : Алла Дымовская
 28  Глава 9 Господа присяжные заседатели : Алла Дымовская  29  Часть третья и последняя ОБРАТНЫЙ ГОРИЗОНТ : Алла Дымовская



 




sitemap