Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 5 Дождь из пепла и серы : Алла Дымовская

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29

вы читаете книгу




Глава 5

Дождь из пепла и серы

Я много наговорил вам уже о дружбе и любви, так что потерпите еще чуть-чуть, мне осталось только досказать историю, и для ее завершения просто необходимо вернуться назад во времени ко мне и Тошке Ливадину. Он тоже был моим другом, и я рассказывал, как возникла наша тесная компания из трех мушкетеров и одной Наташи. Но в том-то и дело, что в природе существует дружба и Дружба. С большой и с маленькой буквы. Назвать отношения между мной и Никиткой следовало с буквы большой. Через разницу расстояний и интересов все равно только так мы и дружили. Так уж сложилось, я объяснял раньше иррациональную, непредсказуемую основу подобного чувства. А после гибели Ники как-то само собой, лишь подтверждая правило о нетерпимости пустоты, его место занял Фидель, инспектор полиции, человек иной национальности, образа жизни и мироощущения. Потому что, как давным-давно открыл еще Мишель Монтень, в дружбе, как и в любви, третий всегда лишний и точно так же истинная дружба, как и истинная любовь, рассчитаны только на двоих.

Так вот, Тошка Ливадин всегда был третьим. Хотя, странное дело. Именно он по возрасту и интересам более всего должен был сделаться близок мне. Но этого не произошло. И вовсе не из-за Наташи. Не потому, что выбрала она Тошку, а не меня. У нас получилась дружба с маленькой буквы и все. Такая, знаете ли, обычная хорошая дружба, когда ходят в гости, причем ходят годами и семьями, а потом так же дружат ваши дети. Когда помогают взаимно, по первому слову выручают из беды, просят об одолжениях, о коих возможно просить лишь очень близких людей. Когда не считаются, кто и сколько кому сделал блага, когда говорят по душам и жалуются на неприятности и можно не опасаться за свой язык, если он сболтнет лишнее. Это и есть дружба с маленькой буквы. Вы не ощутили до сих пор, что чего-то здесь не хватает? Наверняка почувствовали, только не можете сказать? Ну, что же, я проделаю этот труд за вас, возьму, так сказать, на себя обязанность словесного выражения. Не хватает игры и тайны. Того ощущения щемящей радости, когда ты нарочно рисуешь свою жизнь для кого-то другого, чтобы заинтриговать и заставить поверить – ты необыкновенный и достоин Дружбы или Любви с большой буквы. Так было и у нас с Никитой. Но так не вышло с Тошкой. Чрезмерная откровенность, с одной стороны, и полное невмешательство – с той, другой стороны, которая скрывает настоящий, интимный мир твоей души. Я сейчас поясню, что именно имею в виду. Тошка мог разоблачиться передо мной без всякого смущения, когда сетовал на нескладности своей жизни. Как приходилось ему лгать и обманывать, как давал взятки государственным паразитам, как чувствовал себя пропащим человеком, в свою уже очередь надувая это государство. Он не старался выглядеть лучше, полагая: друзья – на то и друзья, чтобы плакать в их жилетки, пиджаки и пуловеры. Тошка со мной как бы расслаблялся, отдыхая от самого себя и, может даже, от Наташи. И в этом была разница. Никита как раз наоборот. Ему просто до смерти было нужно, чтобы я, Алексей Львович Равенский, его друг Леха с большой буквы, верил в его предназначение. Для Ливадина его завод со всеми бетономешалками являлся средством для отличного благосостояния, чего Тошка и не скрывал: деньги-товар-деньги, и в мой карман, чем больше, тем лучше, а остальное все лирика. А Никита, давно увязший в своем порочном круге делового ада, до конца своих дней пытался меня уверить, что видит впереди великую цель и следует курсом на ее достижение. Ему важно было, чтобы именно я так думал. И мне тоже было важно, чтобы и Ника, в свою очередь, думал так обо мне. Не случайно именно он, Никита Пряничников назвал вашего покорного слугу и рассказчика Святым. Это был как бы выигранный мною раунд, хотя я стремился к совсем иному прозвищу. И латынь моя, и научная карьера с дальним прицелом тоже отчасти должны были говорить моему другу: «Посмотри, вот я какой!»

А с другой стороны, именно я и Ника открывались до конца. Хотя бы взять и Наташу. Никогда и ни за что на свете Тошка Ливадин не заговорил и нам бы не позволил обсуждать с ним Наташу. Это было его личное, и только его. И похожего, личного, существовало еще много, и нам с Никой не дозволялось туда проникать. Как будто в наших с Тошкой отношениях стоял пограничный столб с колючей проволокой на нем – дальше ни шагу, иначе расстрел. Здесь не было страшных тайн, просто на территорию не выдавали пропуска, ее хозяин не желал, чтобы по ней шлялись посторонние. А вот с Никой не было запретных территорий. Тут и начиналась тайна и игра. Ну-ка, угадай! Мы прятали друг от друга драгоценности своих душ, и выдавали компас, чтобы их найти. И сами очень хотели, чтобы драгоценности эти были найдены и после оценены и рассмотрены. Мы как будто стирали грань личного меж нами, чтобы в один прекрасный день эта грань исчезла совсем. И мы бы стали одно. Мы могли бы с ним с одинаковой вероятностью умереть один за другого, но могли и друг друга поубивать. По правилам все той же игры. И это очень важно, чтобы понять.

Я, само собой, не стал всего этого рассказывать Фиделю. Теперь ему, как моему новому другу, следовало вручить компас и карту, и если бы он захотел, он нашел бы ответы сам. Но сейчас инспектора интересовали иные вещи, из плоскости мирской. И здесь, как ни странно, я мог бы рассказать о Тошке гораздо больше, чем о моем покойном друге с большой буквы. Ничего удивительного. Как раз и получалось, что мне и Нике со всеми нашими взрослыми играми никогда не хватало времени обсуждать то, что называют «бытовыми» проблемами. Ведь, согласитесь, с любимой женщиной, которая еще не до конца ваша и еще загадка, вы тоже не станете говорить о квартальном балансе или о несправедливом расписании часов на кафедре, какие бы проблемы вас ни заедали. А вот Тоша Ливадин только об этом по преимуществу распространялся с друзьями. И мы покорно его слушали, это была как бы наша обязанность. И я в свою очередь жаловался Тошке на бестолковую студенческую лень, на жлоба-декана, на несправедливое соавторство моего учебника и так далее. Конечно, никаких темных Тошкиных дел я не знал и не могу сказать, были у него вообще таковые или нет. Наверное, были, потому что как же иначе выжить бизнесмену в наши дни и в нашей исковерканной рыночной экономикой стране. Не потому, что подобные откровения заняли бы лишнее место, как в случае с Никой. А потому, что как раз здесь и начиналась колючая проволока. Но кое-что поведать я все же мог.

Я не скажу: начнем с начала. Скорее, начнем с конца. Когда Ливадин стал тем, чем стал, и чем является по сей день. Очень успешным бизнесменом, не олигархом, разумеется, но очень крепким середняком, получающим удовольствие от жизни и капитала. Если бы не Наташа, его счастье вообще было бы полным. А может, наоборот, Тошка тогда сдох бы со скуки. Но я хочу сказать, смысл в том, что Антон Ливадин вообще никогда не ставил себе целей выше головы, не жаждал великой и могучей власти, не стремился в сановные кресла, не рвался спасать мир. Не в его характере вообще было куда-либо рваться. Он действовал в своем бизнесе «ползучим» способом. Зорко стерег свое и охотно прибирал к рукам бесхозные куски. Помаленьку-полегоньку. И так насобирал солидное положение, надежно пристроенные банковские счета, устойчиво растущий без авантюр промысел. Он не рисковал, но все равно пил шампанское. На таких, как Тошка, во многих странах, как на китах, стоит свободная торговля и частное предпринимательство. Ему бы родиться в Британской империи прошлого века, достойным столпом общественного порядка, процветания и буржуазной религиозной морали, этаким консерватором, сидящим на мешке с шерстью. Одним своим видом купец Ливадин вызывал доверие, ему можно было выдать банковский кредит под честное слово, и слово то стоило по крепости железа. Насколько я знал, у Тошки на сей день, помимо бетонного основания его состояния, еще имелся интерес в оптовой торговле стройматериалами, и в последнее время он участвовал деньгами в каких-то подрядах дорожно-ремонтных работ, выгодных чрезвычайно. Сам Ливадин говорил об этом, что вот он наконец «дорос», и еще вздыхал – спокойная жизнь его кончилась, потому что дальше начинались очень большие деньги. Он даже колебался (и сообщал об этом нам), влезать или не влезать, но все-таки влез, соблазн был велик слишком. Кажется, Наташа его в том поощряла. Может, ей тоже захотелось, чтобы муж ее штурмовал высоту, а может, ей тоже просто было скучно. Хотя в Наташе вполне прижились бы оба эти желания. Я, наверное, дал вам не слишком ясную картину совместной жизни ее и Ливадина, но один акцент надо поставить на место. Ташка и Тошка, как некогда их дразнили мы, прожили вместе довольно много лет, не скажу точно, слишком долго считать, что и какого года, но лет этих было больше десяти. Поэтому к Ливадиным в некоторой степени подходило выражение: «Муж и жена – одна сатана». Я знаю еще, что у Тошки имелось обыкновение рассказывать жене о собственных планах и текущих делах, а у Наташи имелось обыкновение слушать и даже давать советы, насколько я полагаю, довольно разумные.

Но если следовать дальше по пути откровенности (а иначе зачем, читатель, мне вообще было бы начинать рассказывать об этой истории и о самом себе, в частности?), то должен признаться, иногда мои отношения с Тошкой заходили в область ощутимой неприязни к нему с моей стороны. Скажу сразу, ничего кроме добра от Ливадина я не видел, и он, кажется, никогда не испытывал ко мне чувства иного, чем дружеское, пусть и с маленькой буквы. То, что во мне было достойно его восхищения, тем Ливадин искренне дорожил и сообщал прилюдно, то же, что он считал интеллигентской блажью в условиях суровой реальности, вслух не выражалось, возможно, из боязни меня оскорбить. И это-то задевало меня даже чрезвычайно. Вы поймете, о чем я веду речь, когда я расскажу подробнее. Но хочу предупредить заранее, никакого отношения к описываемым мною собственным моим переживаниям Наташа не имела. Даже будь Ливадин женат на совсем посторонней женщине, все равно я в глубине души оскорбился бы его действиями и мыслями в мою сторону.

Как я уже замечал неоднократно, в силу выбранного мною жизненного поприща, я, Алексей Львович Равенский, доцент филологического факультета МГУ, без пяти минут профессор-латинист, был человеком небогатым. По российским меркам, разумеется. По меркам западных колледжей, так просто нищим. Жил себе на зарплату и подработку репетиторством, иногда публиковал статьи и еще кое-что имел за консультации. Меня уважали многие, но чаще всего бесплатно. Правда (и это я тоже сообщал в своем месте), не особенно меня смущал мой скудный финансовый статус. Не подумайте только, что я умышленно делал ставку на богатых друзей. Прожил бы я распрекрасно и без ресторанов и поездок на дальние моря. Я ничего не просил, друзья мои шли на расходы добровольно и тоже не считали, будто совершают благотворительный подвиг. Но в том, как они устраивали мою жизнь за свой счет, все же была некоторая разница, для меня существенная.

Как раз словесные вольности позволял себе Ника. Иногда еще как. Это тоже было частью нашей Дружбы с большой буквы. Наградив меня обязывающим прозвищем Святого, и сам Ника стал нуждаться в компенсации. Ему приходилось соответствовать. И он поддразнивал меня нарочно, как бы напоминая, что, в свою очередь, добился многого в жизни, только с другой ее стороны. Например, Никита легко мог сказать мне, оплачивая счета: «Вот так, Леха! На одной святости далеко не уедешь. И ты возрадуйся, что на свете существуем мы, грешники!» И я радовался, что моему другу есть чем хвастать, и он радовался, что ему дозволено это хвастовство. А вот Ливадин никогда ничего мне не говорил. Наоборот, Тошка как бы создал вокруг наших с ним отношений заговор молчания, утопавший в болоте тактичности. Он не пережил бы, если бы Ника один нес расходы по отношению ко мне, считая подобное дискриминацией, исключением себя из нашего общего прошлого. Но в то же время Тошка играл в свою игру. Он все время будто скрытно маялся чувством ожидания возможной моей обидчивости. Поэтому, тратя на меня деньги, напускал такую завесу деликатности и антуража, что, кажется, еще немного – и стал бы меня благодарить за то, что я согласен принимать его помощь. Он носился с моими воображаемыми чувствами как девица со свадебным платьем, чтобы, упаси бог, не задеть и не дать мне повода подумать, будто я что-то должен. И поэтому у Тошки все выходило так же изящно, как у бегемота в пресловутой лавке. Ливадин всегда был лишен начисто природного чутья на человеческие тонкости, и ему приходилось строить их искусственно. Тошка даже не понимал и не видел, что как раз своей нарочитой деликатностью и вечным страхом меня оскорбить он унижал меня даже сильнее, чем кто-либо на свете. Я выходил по его способу построения отношений не святым и не грешником, а полным придурком, достойным крайней степени человеческой жалости. Как бы больным без надежды ребенком, на которого не поднимется рука даже у законченного негодяя. И сказать Ливадину об этом никак было нельзя, именно из-за завесы полного молчания, им созданной, да он бы и не понял, а только стал бы действовать с еще большей неуклюжестью. Вот почему я избегал обращаться к Тошке за карманными деньгами, хотя в Никин кошелек залез бы без всякого смущения. Я даже скорее раскулачил бы Юрасика, чем заикнулся Ливадину хоть словом. И уж наверняка я не стал бы напиваться вместе с Тошкой тогда, с перечной связкой на шее, пусть бы Наташа не была его женой. А вот с Фиделем набрался, да еще как, и он меня угощал.

Ничего о своих переживаниях Фиделю я, конечно, рассказывать тоже не стал, всему свое время. А сейчас инспектора интересовала не лирическая муть в моей голове, а существенная информация относительно Тошки, в ней содержащаяся.

– Так значит, Луиш, у сеньора Антонио не было денежных затруднений, а напротив. По вашим словам, он ожидал притока больших денег? – переспросил меня Фидель, когда я закончил свою повесть о настоящем человеке Ливадине.

– Я не могу сказать наверняка, инспектор, – уточнил я на всякий случай. Финансист, как вы понимаете, был из меня, как из собачьего хвоста сито. – Большие прибыли требуют больших вложений. Но насколько я знаю сеньора, как вы выразились, Антонио, он не стал бы рисковать всем своим состоянием. Отнюдь. Ему скорее свойственна выжидательная позиция и крайняя осторожность в денежных делах.

– Он, стало быть, относится с бережностью к деньгам? Он их любит? – опять переспросил Фидель, и это чем-то напомнило мне ситуацию из голливудских фильмов про судебных адвокатов. Когда из свидетеля путем правильно поставленных вопросов пытаются вытянуть компромат.

– Не думаю. Бережливость, конечно, есть. Но любит сеньор Антонио скорее дело, которым занят, и сеньору Наталию, ради которой он этим делом и занят, собственно.

– Ах вот как! Что же, это многое проясняет, – мрачно ответил Фидель.

Для меня лично ничего не прояснилось, я вообще не понял, к чему были все его вопросы относительно финансовой дееспособности Тошки. И я сказал об этом прямо. Но без особенного успеха, потому что в ответ Фидель напустил еще более туману.

– Не спрашивайте меня сейчас, Луиш. Если мои подозрения справедливы, то вы о них скоро узнаете. Если они растут в бесплодной пустыне, то и ни к чему смущать вашу невинность, – изрек Фидель и стал со мной прощаться. – Ложитесь спать. И по возможности спокойно. Салазар будет поблизости. Хотя в последние дни от его присутствия вышло мало толка.

Фидель ушел, а я задумался. «Если мои подозрения справедливы…» – сказал инспектор. К чему бы это? А впрочем, не важно к чему. Главное, что у инспектора есть подозрения на Тошкин счет. И лучше исходить из их принципиального наличия, чем углубляться в суть этих подозрений.

Поэтому я не лег спать, а отправился на третий этаж к Юрасику. За последние сутки мое отношение к Талдыкину переменилось еще раз. Теперь он больше не впечатлял меня на манер фиванского страдальца Эдипа. Скорее Юрасик казался мне с недавних пор этаким библейским Лотом, после его спасения из Содома. После того как его жена превратилась в соляной столб и была им забыта на просторах усеянной пеплом и серой, горящей пустыни. И после того, как пьяный вдрызг этот Лот, злополучный племянник Авраама, очнулся на своем ложе и обнаружил рядом обеих своих дочерей, и так положил начало двум славным племенам моавитян и аммонитян. Юрасик, в отличие от греческого эпического царя, довольно легко пережил свое падение, хотя и с плачем и скрежетом зубовным, но все же пережил. В нем, выродке босяцких улиц, была какая-то первобытная, иудо-христианская крепость, позволявшая ему уповать на Бога даже наперекор злодейке судьбе. Древние данайцы и ахейцы, еще доисторические народы Греции, ничего не знали о прощении и милосердии Господнем, признавая над собой лишь власть мстящих фурий и посылающих их богов. А вот Юрасик хорошо об этом помнил. У него не только был Бог на небесах, но и хранитель из плоти и крови, утаивший его грех за собой. А хранителя, как и Бога, нужно почитать и слушаться. Так впервые я, наверное, один-единственный человек в жизни Юрасика, предстал перед ним как хозяин его судьбы, хотя не имел ничего из того, чем так гордился Талдыкин и что превыше всего ценил. Его сущность купил не мультимиллионер, и даже не за деньги, которых у меня не было, а некий комический в его, Талдыкина, глазах персонаж, обернувшийся то ли ангелом, то ли дьяволом. Но я не просил Юрасика об этом, обе роли он навязал мне сам. Я лишь делал меж ними выбор на свое усмотрение.

Итак, я постучал в дверь, и мне открыли. Номер Талдыкина, незаметно на первый взгляд, но в сущности своей неузнаваемо изменился. Будто здесь стал жить отныне другой человек. Не в смысле смены обстановки. Она как была, так и осталась принадлежностью пятизвездочного отеля «Савой». А в смысле порядка вещей, этот номер населяющих. Вы можете переделать вашу квартиру или особняк до наоборот. Вместо интерьеров в духе конструктивизма обвешать стены коврами и кавказским холодным оружием, сменить телевизор на изображения Будды, спать в гамаке и выкинуть кровать в стиле рококо на помойку. И все равно это будет та же самая ваша квартира или особняк. Потому что человек, в этом доме обитающий, остался одним и тем же.

У Юрасика все вышло по-другому. Раньше в его апартаментах царил (э-э, как бы сказать помягче?), одним словом, бардак. Трусы могли валяться на тюбике с зубной пастой, видеокамера служить подпоркой для подушки, пустые бутылки украшать собой спальное покрывало. Причем подобный бедлам начинал царить в помещении, где поселялся Юрася, минут через пять после его прибытия. И стойко держался до тех пор, пока Юрася это помещение не покидал. То есть всегда в его присутствии. Ему и в гостях ничего не стоило поставить полный стакан на дорогой рояль и расплескать по его бесценной лаковой поверхности вульгарное пиво. А что такого? Вещи для нас, а не мы для вещей! – справедливо полагал Талдыкин, но иногда по невежеству перегибал палку.

А тут я попал словно в будуар старой английской девы. Даже повседневная обувь Юраси, все эти бесконечные кроссовки, шлепанцы и тапки теперь стояли по ранжиру, как их выстроила горничная, и строй их не был разрушен ураганом.

– Не спишь, Юрий Петрович? – спросил я на всякий случай еще в дверях, хотя было ясно – Талдыкин не ложился и ложиться не собирался.

– Не сплю, – покорно ответил мне Юрася и без словесного приглашения впустил в свой номер. Будто ждал меня заранее. Хотя, кто знает? Может, действительно ждал.

Мы немного посидели, поговорили ни о чем. Юрася угостил меня джином с тоником. Теперь алкогольная стихия накатывала на него периодически, а в одиночку Талдыкин вообще пить отныне избегал. Труп Олеси вовсе не стоял между нами, не сидел и не лежал, он висел теперь исключительно на моей шее, и Юрасик только послушно следовал указаниям. Скажут – пойдет в полицию и признается, решат иначе – погорюет на развалинах своей совести и забудет. Раз я не считал нужным возвращаться к страшному вопросу, то и Юрасик обходил его стороной. Но у меня были теперь свои права на Талдыкина, и одним из них я и хотел воспользоваться. Через полчаса пустейшей болтовни я наконец свернул на нужную дорожку. Талдыкин как раз пустился в рассуждения о местных островных женщинах, чьи недостатки он ясно видел в их некоторой недоступности его собственным заигрываниям.

– Ты лучше скажи мне, Юрий Петрович, что это за безобразия ты затеял с Наташей? – спросил я натуральным прокурорским тоном, а сам задрожал в поджилках.

– Какие-такие безобразия? – удивился Талдыкин, причем от души. – Я ее пальцем не тронул, что ты!

– А изумрудное колье с бриллиантами? – Я решил сразить Юрасика своей осведомленностью.

– Какое же это безобразие? Это, брат, такая вещь! – мечтательно произнес Талдыкин и тут же спохватился: – А ты откуда знаешь?

– Откуда я знаю, не важно. Впрочем, это не тайна. Инспектор ди Дуэро сказал. Тебя отследили по банковским платежам. Потом проверили саму ювелирную фирму.

– Вот оно что. Ну и суки! А еще говорили, что конфиденциальность гарантируют! – вспылил вдруг Талдыкин и дальше привычно заругался матом.

Я переждал вихрь его нецензурных тирад и снова вернулся к баранам:

– Они не виноваты. Двойное убийство, тут уж хочешь – не хочешь, а уголовная полиция из тебя потроха вынет.

– Ливадин знает? – тут же задал главный вопрос Юрасик, видимо, предательство салона «Булгари» его несильно проняло. А вот с Тошкой дело, конечно, было посерьезней.

– Пока нет. Вряд ли инспектор стал бы ему докладывать. А больше сообщать некому, – решительно ответствовал я приунывшему Юрасику.

– Спасибо тебе, Алексей Львович, уж не знаю, в который раз. И зачем ты со мной возишься, с этаким дерьмом? – взволнованно обратился ко мне Талдыкин.

Это было что-то новенькое. Наше вам с кисточкой. Видно, мои усилия не пропали даром. Что ж, задача моя только облегчалась. Попробуем сделать из макаки человека, заменив физический труд умственным. Впервые Юрася признал себя на людях дерьмом, это было уже кое-что, явный духовный прогресс хламидии в сторону каракатицы.

– Затем, что человек – не дерьмо, пардон, даже если сам про себя так думает. Хотя, когда он думает о себе плохо, то это вообще-то хорошо. А знаешь ли ты, Юрий Петрович, отчего ты о себе думаешь, как о распоследнем, еще раз пардон, дерьме? Не знаешь? А я тебе скажу. Оттого, что преступлению не хватает наказания.

Юрася ничего мне на это не ответил, но испуганно вытаращил глаза. Словно вопрошая, неужто его ангел-хранитель и дьявол-заступник передумал и вот сейчас велит ему сложить голову на полицейский алтарь. Талдыкин, как и многие люди его склада, ничего страшнее не мог вообразить в повседневной своей жизни, чем угрозу со стороны силовых структур, то бишь милиции, налоговой инспекции и иже с ними. Ему казалось, что уголовный кодекс над твоей головой – это худшее, что может приключиться с отдельно взятым человеком. Он еще не представлял себе, насколько же он ошибался.

– Но дело тут вовсе не в инспекторе, который тебе ничем не поможет, – поспешил я успокоить самые страшные тревоги Юрасика. – Дело в тебе самом. Слышал ли ты когда-нибудь, Юрий Петрович, о добровольном искуплении грехов?

– Это к попу, что ли, советуешь, Лексей Львович, сходить? Да не верю я им, – поспешно отмахнулся Талдыкин. – И не наши здесь попы. Что они поймут? По-русски ни бельмеса.

– Ну при чем здесь попы, Юрий Петрович? Грех человека лежит на нем самом, и переложить его на другого никак нельзя, неужели еще не понял? Даже я могу тебе только помочь его нести или защитить от тех, кто не станет тебя судить по твоим делам, а только по букве закона, – сказал я Юрасику несколько патетично, но в такой форме он лучше воспринимал обращенную к нему речь. – Ты веришь, что я могу тебе помочь?

Я смотрел на Юрасю определенным образом, сдвинув брови и сверкая глазами, ну и играл немного, конечно. Словно я и впрямь был святой, случайно повстречавшийся ему на пути.

– Тебе верю. Только как же ты поможешь, что-то не пойму? – Талдыкин и впрямь не понимал, а я и не ждал иного. – Раз в полицию, ты говоришь, не надо?

– Кому легче станет, если за свой гнев в умопомрачении ты отсидишь в португальской тюрьме лет пять? Тебе, Олесе покойной или детям твоим? Здесь нужен поступок. Как бы сам от себя ты, Юрий Петрович, должен совершить нечто. Пока не знаю что. А как узнаю или пойму про тебя, так сразу и скажу. А ты будь готов, – предупредил я Юрасика. Он на всякий случай согласно кивнул головой, понял наконец, что я от него хочу. Но я вернулся назад, к тому, что меня волновало в действительности. – Только что же ты, Юрий Петрович, чужую жену вздумал за деньги покупать? Теперь-то неужели не знаешь, к чему такие дела приводят?

– Мы по согласию. Я же силком не навязывался, а она вздумала поиграть. Думаешь, Лексей Львович, я не соображаю ничего? Думаешь, Талдыкин дурак? Она со мной как кошка с мышкой. Только мне не жалко, пускай забирает. Не в Москву же мне эту штуковину везти? А на моей шее такая вещь смотреться не будет. Я этими деньгами никого не обидел, это личные мои капиталы, с заграничных счетов. Сбережения на черный день, так сказать. Деткам хватит, а почему бы не потешиться? Надежда, брат, страшное дело.

– Это ты прав, Юрий Петрович, страшнее надежды вообще ничего нет на свете, – согласился я с Талдыкиным. Примитивная философия, но, по сути, верная.

– Из-за денег этих тоже не хотелось бы мне, чтобы Ливадин узнал. Что морду набьет, я не боюсь, сам могу набить при случае. За такую бабу подраться мне и бог велел. А вот что счета немалые мои в оффшорных банках как пухленькие младенцы в яслях лежат, тут как бы совсем скверно не вышло.

– Так-так, постой-ка, Юрий Петрович, – прервал я Юрасика, сразу вспомнив интерес моего друга инспектора к финансовым обстоятельствам Тошки Ливадина. – А какое отношение к твоим счетам имеет Антон? Спрашивается, где имение, а где вода? Разве у вас были совместные интересы? У Тошки – бетонный завод, а у вас, эти ваши, как там… причиндалы к автомобилям?

– Да уж кто бы и мог спросить, так только ты, Лексей Львович. Совсем младенец в джунглях, – посочувствовал мне Талдыкин. – Ну, уж раз спросил, так слушай. Если я тебе в большом деле поверил, о такой малости, само собой, расскажу.

И Талдыкин поведал мне историю, удивительную или нет, не мне судить, – в бизнесе и его отношениях, я, честное слово, мало понимал. Зато интерес Фиделя стал мне понятен и очевиден. И не слишком много времени в моей голове заняли размышления о том, что же мне делать теперь дальше. Словно все куски разрозненной мозаики сошлись, сложились меж собой воедино.

– Вот что, Юрий Петрович. Наверное, я знаю, как тебе искупить свой грех. Слушай, что тебе надо будет для этого сделать, когда придет время. Слушай и запоминай внимательно!


Содержание:
 0  Мирянин : Алла Дымовская  1  Глава 1 Отель Савой : Алла Дымовская
 2  Глава 2 Голубчик : Алла Дымовская  3  Глава 3 Прогулки при неполной луне : Алла Дымовская
 4  Глава 4 Once upon a time : Алла Дымовская  5  Глава 5 Туман все тает, а ясности все нет : Алла Дымовская
 6  Глава 6 Как тигра полосат… : Алла Дымовская  7  Глава 7 На свете нет невинных слов : Алла Дымовская
 8  Глава 8 Бедные люди : Алла Дымовская  9  Глава 9 Привидение, маленькое и опасное : Алла Дымовская
 10  Глава 10 Корабельные трюмы дают течь : Алла Дымовская  11  Часть вторая ИЗ АДА БОГ ВИДЕН ЛУЧШЕ : Алла Дымовская
 12  Глава 2 Назови черта – запахнет серой : Алла Дымовская  13  Глава 3 Вселенские глупости на бедную голову : Алла Дымовская
 14  Глава 4 Божий день : Алла Дымовская  15  вы читаете: Глава 5 Дождь из пепла и серы : Алла Дымовская
 16  Глава 6 Первая степень свободы : Алла Дымовская  17  Глава 7 Страшный сон за минуту перед пробуждением : Алла Дымовская
 18  Глава 8 Чудовищное дело в долине армагеддона : Алла Дымовская  19  Глава 9 Господа присяжные заседатели : Алла Дымовская
 20  Глава 1 Самая красивая : Алла Дымовская  21  Глава 2 Назови черта – запахнет серой : Алла Дымовская
 22  Глава 3 Вселенские глупости на бедную голову : Алла Дымовская  23  Глава 4 Божий день : Алла Дымовская
 24  Глава 5 Дождь из пепла и серы : Алла Дымовская  25  Глава 6 Первая степень свободы : Алла Дымовская
 26  Глава 7 Страшный сон за минуту перед пробуждением : Алла Дымовская  27  Глава 8 Чудовищное дело в долине армагеддона : Алла Дымовская
 28  Глава 9 Господа присяжные заседатели : Алла Дымовская  29  Часть третья и последняя ОБРАТНЫЙ ГОРИЗОНТ : Алла Дымовская



 




sitemap