Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 4 Божий день : Алла Дымовская

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29

вы читаете книгу




Глава 4

Божий день

Зачем я это сделал? Будто сам себе я не задал этот вопрос? Первым делом и задал, когда под утро вернулся в свой номер. А так – всю ночь напролет искусно плел кружева для алиби бестолкового Юрасика. Назвать его убийцей у меня язык не поворачивался. Конечно, и состояние глубокого аффекта, и почти полная невменяемость после удара судьбы, но это же не оправдание. Но чем более я думал, тем вернее приходил к выводу, что помощь моя Талдыкину и явная неспособность ощутить его убийцей тесно связаны между собой.

Когда мы сидели с Юрасей у края той чертовой ванны, я, видно, на мгновение, которого сам не осознал, вообразил себе. Что вот иду я с разоблачением к Фиделю и шокирующей правдой сбиваю его с ног, вот он отдает приказ примкнуть штыки и забирает Юрасика, вот следствие, ясное с первой до последней минуты, как божий день, а вот и мощные аккорды финальной части – суд и приговор, которые просто не могут быть беспристрастными. Все выглядело в моем воображении так неестественно и ненужно, что я отверг самое разумное свое действие в данных обстоятельствах и кинулся на помощь Талдыкину. Я только позднее нарисовал себе вдобавок и картину, как стали бы допрашивать Юрасика и узнали про Вику (а эта тайна – из тех, что и под угрозой смерти нельзя выносить на свет), и как всплыла бы история с ожерельем, и как трепали бы всуе Наташино имя и опороченное имя четырех детей Талдыкина, чья мать решилась на моральное изуверство над их отцом. Даже несколько было жаль и Тошку, хотя ему-то как раз не привыкать сидеть на пороховой бочке возле своей жены и ждать в любую секунду неприятностей.

И я помог, взял на себя то, что Талдыкину было не снести в одиночку. Всю ночь мы пили, нарочно даже громко галдели, пару раз отсылали ночной заказ на кухню. Я на ходу придумывал, что придется врать Фиделю, и старался репетировать с Юрасиком, лишь бы он не сбился с ответов. Потому что Фидель спросит обязательно, был бы дурак, если б не спросил, а чего это вдруг сеньор Талдыкин как раз в день смерти сеньориты Крапивницкой пребывал в сильно расстроенных чувствах? И нет ли тут какой связи? Поэтому Юрасе я дал указание отвечать коротко, в подробности не вдаваться. Да, известие из дому получил: баба, стерва, заслала агента подглядывать, потому что сама рога наставляет, так чтоб было чем защищаться, если поймают за руку… Вот Талдыкин и расстроился – его жена, мать его детей, и вдруг рога! Как раз Фидель должен поверить безоговорочно, на таких доморощенных мачо, вроде Талдыкина, гуляющих налево и направо, измена жены действует особенно сильно. Про свою утонувшую соседку Юрасику полагалось ничего не знать и не ведать, поскольку ночь напролет пил он с единственным холостым и сочувствующим ему другом, вашим покорным слугой, и только баб ему не хватало поблизости. На всякий случай я велел Юрасику спать до обеда и настрого приказал не открывать на самый сильный стук. Я очень опасался, что с утра да с похмелья он выдаст себя перед инспектором, и потому хотел, чтобы первая волна, самая важная в расследовании, прошла мимо Талдыкина. Мне, само собой, разоблачение Юрасика ничем не грозило, разве только Фидель стал бы относиться ко мне с недоверием. Но он и без того считал меня несколько мягкотелым и малахольным, а посему излишнее донкихотство с моей стороны не выглядело бы пороком в его глазах. Но зато некоторые планы, которые я строил на будущее, могли рухнуть без инспектора.

Я встал к завтраку и первым делом набрал номер Ливадиных. «Я пришел к тебе с приветом рассказать, что солнце встало». Ничего необычного, кто первый просыпался, тот и будил остальных. Я сообщил в трубку Тошке, чтобы не трогал Юрасика, у бедняги горе, сам бухал с потерпевшим до рассвета – я в меру, он в стельку, – так пусть отсыпается. А я лично сейчас собираюсь занырнуть в бассейн, и пусть поднимают Олеську, два раза ей звонил и хоть бы хны. Конечно, было жестоко отправлять бедного Тошку в качестве первооткрывателя трупа, но ничего не поделаешь. Я, между прочим, нагляделся на мертвецов уже достаточно. И на благообразных, и на безобразных, и не понимаю решительно, почему должен щадить чужие чувства, когда никто не считается с моими. Тем более Тошка – железный мужик, а не дамочка на сносях, переживет как-нибудь. Я утешил себя еще и тем, что действую в чужих интересах, и ради Юрасика будет лучше, если тело Крапивницкой найдет некто третий, а не мы, лица заинтересованные.

Я отправился купаться, не скажу, что со спокойным сердцем (до спокойствия мне было далеко, как до академической зарплаты), но не слишком изможденный тягостными мыслями. Это были как бы последние спокойные минуты перед предстоящей свистопляской, и я намеревался провести их с максимальным толком для себя. И то, не успел я вылезти из воды и как следует обтереться (видно, мне на роду было написано щеголять по Мадейре в мокрых плавках), как увидал Наташу, несущуюся ко мне, будто марафонец с известием к афинянам. Наташа задыхалась, но не от бега (с ее-то ногами пара этажей – не расстояние), а скорее от ужасного впечатления, кое одолело ее и не отпускало. Я понял, что завтрака не будет, и неожиданно именно об этом пожалел сейчас более всего. Невольный, подсознательный эгоизм. И ничего не поделаешь, голодной куме все хлеб на уме, хоть перетопите в отеле постояльцев через одного! Но очень быстро я собрался и принял непринужденный, хотя и слегка встревоженный вид.

Si fractus illabatur orbis,

Inpavidum ferient ruinae!

Пусть рушится распавшийся мир, его обломки поразят бесстрашного!

– Леша! Ой, Леша! Пойдем скорее! – на бегу крикнула мне Наташа и, не останавливаясь, заспешила мимо. – Я в медпункт, а ты поднимайся к нам, прямо сейчас же!

– А что случилось? – уже в спину Наташе закричал я. Как же, в медпункт, очень это поможет. Но мне не полагалось знать.

– Олеся утопилась! – Тут Наташа замедлила свой бег и, обернувшись, со скорбным отвращением сморщила свое прекрасное личико. – Такой кошмар, я думала, с ума сойду, когда ее нашла. Бр‑р‑р!

Этого и следовало ожидать. А я умственный урод и тугодумный увалень. Как же я не сообразил. Конечно, Ливадин, не сумев дозвониться до покойницы (туда было звонить, что в колокол), отправил к соседке собственную жену. Иногда Тошка отличался щепетильностью старорусского уездного дворянина, и ему, видно, не захотелось стучаться в комнату к девушке, возможно только полуодетой со сна. Бедная моя Наташа, я совсем не хотел ее пугать. Но что вышло, то вышло. Я покорно поплелся из бассейна, всем своим видом выражая неверие в происшедшее и на всякий случай некоторую скорбь.

– Что за шум, а драки нет? Какая глупость, с чего вы взяли, будто Олеська утопилась? – Я впорхнул в ливадинский номер с легкомысленным настроением на лице. – Если кто-то поскользнулся в ванной комнате, то пара гипсовых бинтов на ногу – и дело с концом.

– Дурень вялый! Какие бинты? Говорю тебе, Олеся утопилась! Совсем! Наверное, еще с вечера, она вся синяя в джакузи лежит, в своем люксе, можешь пойти полюбоваться, если охота! – запричитал басовито на меня Ливадин, как бы негодуя на мое настроение. – Я полицию вызвал, не знаю уж, кого. Вот сижу, жду.

– Постой-ка. А зачем тогда Наташа бежала в гостиничный медпункт? – исполнил я номер на непонимание. – Тут коронер нужен, а не врач.

– Это я ей велел. На всякий случай. Да и потом, пусть Натуле моей дадут успокоительного. Это она Олесю нашла, бедняжка.

– Может, пойдем посмотрим еще раз? Может, чего напутали? – нарочно отказывался я верить до конца, но и старался не переиграть роль.

– Нечего смотреть. Я там был и больше не пойду. И тебе не советую. Олеська в ванне совсем голая, – пояснил мне Ливадин, нахмурившись. – Наверное, до прихода доктора или полицейского туда лучше не входить.

– Может, Юрасика пойти разбудить? – на всякий случай предложил я.

– А что толку? – отмахнулся Тошка. – Да и будил уже. Спит, как каторжная колода. И пусть спит, меньше будет пыли.

Тут в дверь постучали. Не скромно и предупреждающе, как обычно сообщают о себе девушки горничного звания. Нет, это явно был решительный удар крепкого кулака, не просто извещающий хозяев о прибытии, а приказывающий им быстренько поднимать свою задницу и спешить открывать без промедления. Что Ливадин, не мешкая, исполнил. Через порог в номер ввалился помощник Салазар собственной персоной.

– Опять вы?! – то ли спросил, то ли возмутился Салазар в мой адрес.

– Опять я, – пришлось даже виновато развести руками.

Салазар явно и недовольно поморщился. В его глазах я был, в лучшем случае, если не слизняк гражданский, то кольчатый червь, раздражающий своим присутствием. Помощник Салазар, крепкий и коренастый детина, души не чаял в своем шефе, инспекторе ди Дуэро. А шеф возьми и приставь его, чуть ли не в подчинение, к самозванцу и иностранцу, ничтожеству, вообразившему себя сыщиком. Салазар и сам знал, что его место в полиции определено вперед и надолго – место бультерьера и силовика при отсутствии самостоятельного соображения, место безупречного исполнителя чужих приказов, очень важное место, но и очень узко обозначенное. А тут является заграничный профессор и только что не в обнимку ходит везде с его шефом, во все сует нос, да еще изволь его опекать, потому что он теперь новый любимчик у инспектора Дуэро. Несправедливость, гложущая сердце, и я даже сочувствовал Салазару.

Я наскоро поведал помощнику о случившемся со слов Тошки, не более того. Нарочно даже переспрашивал Ливадина и потом переводил.

– Кто первым обнаружил тело? – высокомерно поинтересовался Салазар, пытаясь выглядеть значительным больше, чем на самом деле. Ему явно впервые выпал шанс разматывать дело с самого начала, и он старательно вспоминал инструкции, чтобы после не влетело от шефа.

Я сказал, что Наташа, только ее сейчас нет, ушла в медпункт. А еще труп вроде видел Тошка, то есть сеньор Ливадин.

– Очень хорошо, – кивнул помощник Салазар. – Вы сейчас пойдете со мной. А вы, – тут он обратился ко мне строгим до неприличия тоном, – вы останетесь здесь. Дождетесь сеньору и отправите ко мне, на место происшествия. А сами из этого номера ни шагу.

Я даже рассмеялся про себя. Салазар до чертиков боялся, что я могу перехватить его заслуги, и потому не желал брать меня с собой в люкс Олеси. У него не то чтобы не мелькнуло даже тени подозрения в мою сторону, напротив, он явно ставил меня на одну доску с собой, то есть записал в сослуживцы-конкуренты и теперь, по его мнению, бессовестно пользовался властью, чтобы оттереть меня от дел.

– А может, я свидетель, – на всякий случай я решил не сдаваться без боя. – И, если мне не изменяет память, это вас приставили ко мне, а не наоборот.

– Я подчиняюсь только инспектору! Я на вас рапорт подам! – рявкнул Салазар, и тут только до него дошло, как он оговорился. (Интересно, какие последствия были бы от подобного рапорта? Меня что, разжаловали бы в рядовые народные дружинники?) – То есть я скажу шефу, и вам влетит, – угрюмо поправился Салазар.

– Ну и идите. Что я, утопленников не видел? Тоже еще удовольствие. А инспектору я и сам нажаловаться могу, – дал я сдачи помощнику и с равнодушным видом сел в кресло и даже взял в руки какое-то журнальное дамское издание. – Идите, идите, что же вы?

– И пойду, – несколько разочарованно ответил Салазар, видно, совсем ссориться со мной не входило в его намерения. – Скоро приедет инспектор, и, может, вы ему понадобитесь.

Я остался в номере Ливадиных в одиночестве. Наташа так и не пришла, наверное, ее перехватили в коридоре. Я подумал немного и решил, что за труды мне все же причитается. Снял трубку и заказал себе легкий завтрак: яичницу, булочки и кофе с бананом. А когда заказ доставили, стал все это есть. И, надо признаться, с аппетитом.

– А вы времени зря не теряете, Луиш, – раздался голос от двери, и я увидел Фиделя.

– Я голоден, как белая акула. Знаете, инспектор, как бывает, когда выпиваешь, но не перебираешь норму? На следующее утро у вас зверский, неумолимый аппетит. Хотите кофе, еще осталось на одну чашку? – предложил я Фиделю остатки со стола. Впрочем, уцелела одна небольшая булочка и крохотный кусочек масла.

– Давайте, – согласился инспектор и присел рядом на стуле. – А у вас крепкие нервы. Вы даже можете есть, когда невдалеке лежит труп, вам знакомый.

– Вы тоже можете есть, – равнодушно ответил я Фиделю. – И труп вам тоже знаком.

– Я – другое дело, – возразил Фидель, но и передумал свое возражение. – Хотя, наверное, так и должно быть. Как только человек воображает себя уголовным следователем или является им на самом деле, любой труп становится лишь орудием его производства. Немного цинично, но иначе можно лишиться здравого рассудка. Вот и с вами произошло то же самое.

– Может быть, – откликнулся я с набитым ртом, – может быть. Только у меня сейчас внутри другое чувство. Словно все мне надоело, как рис китайцу, и дайте мне хоть тысячу утопленников из моих знакомых, я с места не сдвинусь, пока не съем свой завтрак. Впрочем, трупа я не видел. Так что кушать могу спокойно.

– Не в том дело, видели или не видели. Я их столько перевидал, ого! Дело в отношении. Вам все безразлично, Луиш, оттого, что ничего не понятно. Естественное состояние для сыщика, чье расследование зашло в глухой тупик. А дай вам сейчас понюхать след, так вы бы взвились с места, как хорошая гончая, и плюнули бы на ваш кофе и булки с маслом. А вы думаете: плюс один труп, ну и что? С предыдущими ничего еще не ясно. Между прочим, правильно думаете.

– В каком смысле? – не очень понял я. Беседовать с Фиделем чем дальше, тем мне было забавней. Он совершенно не понимал про мою нынешнюю игру. Но в то же время много чего понимал про меня самого.

– В том смысле, что вам еще не осточертело вбивать в дремучие младые головы студентов вашу богоспасаемую латынь? Оставайтесь с нами на острове, здесь солнце и океан и, как видите, случаются происшествия, хотя среди туристов это редкость. Зато местные ребята скучать не дадут. Такие попадаются порой головорезы. Будете у нас консультантом. Золотых гор не обещаю, зато работа для вас интересная. А латынь можете преподавать в школе при соборе, святые отцы только спасибо скажут. Ну как?

Я действительно немного подумал. Предложение выглядело заманчивым. С одной стороны, я был здесь нужен конкретному человеку, а это совсем не то что на моей кафедре в университете, где на одно лекторское место пять жаждущих ртов, и все время ощущаешь себя, будто выпрашиваешь милость у начальства. Я был единственным стоящим латинистом на всем факультете, и все же ни один человек ни разу не сказал мне, что я нужен и на своем месте. Но было ли место, которое предлагал мне Фидель, действительно моим? Нет, не хотел я ни острова, ни апельсинов, ни мадеры, ни океана. И я честно признался:

– У меня Наташа. И я должен быть рядом. Просто должен и все, – коротко и ясно сказал.

– Сочувствую, – согласился Фидель. Умный мужик, он все об этом понял, только сочувствовал мне напрасно. – Ваш приятель, сеньор, с которым вы ночью засиделись за бутылкой, что с ним стряслось?

Вот так, шутки в сторону, для Фиделя работа всегда работа. И ввязываясь в историю с Юрасиком в качестве его ангела-хранителя, я знал, на что шел. Пришлось изложить версию о московских неприятностях и женском вероломстве.

– И вы ничего не слышали? Хотя, что я спрашиваю? Вас слышали, это да. Но все же, ничего не показалось подозрительным?

– Если вы о душераздирающих криках в ночи, то извините. Не было криков. А насчет шума, так мы сами галдели, как стая ворон. Сеньору очень нужно было выговориться. Я не слишком желал составлять ему компанию, если вы понимаете. Но как пошло, так мы и не останавливались. Только, раз уж человек решил топиться, чего же ему кричать? – задал я резонный вопрос инспектору.

– Это, если он сам решил. А если за него решил кто-то другой? – тихо спросил Фидель.

– Неужто опять убийство? – досадливо грохнул я чашкой о блюдце.

– Пока не знаю. Явных следов нет. Но я не понимаю, какие мотивы могли быть у этой сеньориты? Если раскаяние в грехах, то в каких именно? А если от любви к покойнику, то ведь не было никакой особенной любви?

– Не было, – согласился я с Фиделем. – Разве что, сеньорита и есть главный подозреваемый, – выдал я на всякий случай безумную версию Талдыкина. – Только вряд ли. Сами понимаете.

– Ничего уже не понимаю. А вашего друга нужно разбудить. И если позволите – это сделаю я в вашем присутствии. А вы, Луиш, дословно переведете ему все, что я скажу.

Делать нечего, пришлось мне встать и последовать за Фиделем. Впрочем, я не чересчур опасался, что Юрасик может ляпнуть что-то не то. К своему и к его счастью, я в данный момент был единственный доступный переводчик с русского языка, которому доверял Фидель, а значит, мог вносить по ходу текста нужные коррективы. Вот только бы Юрасик не сплоховал и не выдал себя выражением лица, спросонья все могло случиться. Но я надеялся на лучшее.

Надо признаться, Юрася повел себя достойно своего звания нового русского. Открыв нам дверь после долгого и настойчивого призыва кулаками и умеренными криками, Талдыкин оглядел припухшими глазками меня и инспектора, спросил:

– Что, Лексей Львович, уже? – и лицо сделал на всякий случай амебоморфное.

И я почувствовал, что волновался за Юрасика напрасно. Хотя и был немного разочарован. Вчерашний боязливый грешник, отдавший себя на суд в мои руки, канул в небытие. Я принял как бы на хранение талдыкинскую душу, и теперь Юрасик уже не заботился об ее спасении. Очевидно, я невольно своим поведением умалил его нечаянное преступление, а того было довольно, чтобы Юрасик решил: ужас, конечно, но не так уж он и виноват. Его сознание все же оказалось слишком примитивным, чтобы долго мучиться от содеянного. У таких, как он, чуждых рациональному духу людей, масштабы раскаяния прямо пропорционально зависят от постороннего участия. Если бы Юрасик в эту ночь остался наедине с собой, не нашел меня и не поговорил, или я, Алексей Львович Равенский, рассудил в его деле по-иному и вынес суровый приговор, Талдыкин, может, и сидел бы давным-давно в полиции с покаянным признанием. И было бы то признание чистосердечным. Но раз некто, выше его по разуму, а это Талдыкин признавал за мной, иначе бы не пришел, оправдал его и покрыл грех, то Юрасик и умыл обе руки, с него взятки были отныне гладки. Я сам отпустил его на свободу и тем самым признал за Талдыкиным отчасти и право на случившийся с ним убийственный гнев. Тем более для Юрасика не существовало такого понятия, как равенство людей между собой и перед законом, и Олесю Крапивницкую, как легко догадаться, он в грош не ставил. Глупо было бы читать Юрасику проповеди о ценности человеческой жизни, потому что эта ценность определялась Талдыкиным как относительная и конечная: кому рупь цена, а кому два, бесценными в этой жизни считались только его дети. Олесе Крапивницкой цена выходила копейка, и ту мальчишки отняли у нищего юродивого.

Талдыкин пока не сознавал и еще одного обстоятельства, зато я помнил о нем очень хорошо. Если в каком месте что-то убыло, в другом непременно приросло. Так и свобода бесхозной не бывает. Передав эту великую человеческую драгоценность в мои руки, Юрасик в тот же миг и утратил ее для себя. Запродать душу можно не только дьяволу, а и жене, любовнице, другу, соседу и, уж конечно, врагу. Я присвоил вместе со свободой и будущее Талдыкина, о чем сам Юрасик пока даже не догадывался, и намерен был распорядиться ими по своему усмотрению.

Фиделю я изложил со сбивчивых слов Юраси то же самое, что и от себя говорил ранее. Талдыкин же имел такой невинный, такой младенческий вид, что инспектор очень скоро утратил к нему всяческий интерес. И даже, как мне показалось, визит к Юрасику был для инспектора скорее формальностью, слабой надеждой на «а вдруг!», которая не оправдалась. И, кажется, свою роль сыграл еще один фактор, этакий стереотип, что более всех выдумок и наших с Юрасиком инсценировок, помог отвести инспектору глаза нашей самодельной пудрой. Фидель доверял мне. С первых дней доверял, хотя часто вслух и напоминал о том, что подозревает всех без разбору и это смысл его работы. «Не забывайте, Луиш, вы тоже в списке!» – говорил, но сам так не думал. Более того, я в свой черед считал Фиделя уже своим другом, и плевать, что мы были знакомы какие-то две недели, а может, меньше. К примеру, Крапивницкую я знал много лет, а даже в приятельницы бы не записал. Дружба, она никакой не дар свыше, не христианская ценность, не истина и не заслуга. Это такое же невольное чувство, как и обычная любовь. Чувство довольно банальное и такое же редкое, если оно взаимно. Его происхождение темно и неопределенно, истоки скрыты в пещерах нашего «я», и вовсе оно не предсказуемо, и ничего общего может не иметь со сходством характеров. Дружба, как и любовь, толкает нас на безрассудства, на преступления, на подвиги и на низости и подлости. Между дружбой и любовью тождества, одно не является высшим продолжением второго, ничего меж ними нет, кроме иррациональности. И клятвы в вечной верности бессмысленны в обоих случаях. Чувства эти возникают в нас, когда хотят, и так же точно пропадают по своему желанию. Если в вас умерла любовь, вы можете сколь угодно напоминать себе о долге и играть в подражание тому, что было, но чего нет, того нет. Так же и с человеческой дружбой. Она проходит, и никакие моральные обязательства, никакая схожесть жизненных мотивов и интересов у вас и вашего друга дело не спасут. Это будет видимость без души, и ей рано или поздно наступит конец. И в то же время полно случаев, когда абсолютно противоположные по взглядам и принципам люди вдруг оказываются связанными меж собой навек. Им на роду написано было сделаться врагами, но поглядите – они лучшие друзья. Непонятно почему, но один не может помыслить себя без другого, один полицейский, а второй бандит, один банщик, а второй профессор, один убийца, а второй монах, и все они единое. Я чувствовал, что Фидель стал моим другом, так же точно, как осознавал, что люблю Наташу. И, кажется, Фидель отвечал мне взаимностью. А чувства туманят разум, это их свойство. Инспектор упускал из виду слишком явное и очевидное – я тоже был в эту ночь вблизи номера Крапивницкой, во время ее смерти. И что стоило мне, к примеру, выйти тишком, утопить слабую женщину и вернуться к Юрасику бухать дальше, заодно создав себе алиби. Но я уже был другом, а друзей, как и любимых женщин, идеализируют и не допускают мыслей о плохом. Впрочем, предположение все равно вышло бы ложным, Крапивинцкую я не убивал, но сообщником сокрытия преступления был. Это только в кино сыщики беспристрастны, а на деле они такие же люди, как и все. То есть не застрахованы от ошибок и сложных переживаний. Фидель наверняка обзывал свое предвзятое отношение ко мне какой-нибудь псевдонаучной хреновиной, вроде как полицейской интуицией и знанием людей, умением предвидеть и заглянуть в душу. Ничего этого не было, он просто подменял одно понятие другим.

Олесю скоро увезли. В морг, в чьих ледниковых недрах уже покоились два других тела, дожидавшихся своего права захоронения на родине. Фидель тоже ушел и увел экспертов, обнюхавших каждых сантиметр номера. Нас осталось четверо. Мы с Наташей, получив разрешение, которое милостиво дал нам Салазар (я не путался сегодня у него под ногами, и он был склонен признать мое право на существование), собрали вещи в выморочном люксе, и сдали ключи портье, а чемоданы в камеру хранения при отеле. Администрация уже не делала даже попыток выселить нас на улицу или куда-то еще, все равно, полагали они, хуже не будет. Да и куда хуже – два убийства и один предполагаемый суицид. Мы вымирали сами собой, и дирекция, наверное, думала, что мы и далее так же тихо перемрем все до последнего человека. А они в будущем откроют этаж ужасов с привидениями и назовут его именем Стивена Кинга или Эдгара Алана По, кому что ближе (и цены на номера в нем повысят).

Если две предыдущие смерти сплотили нас в тесный и боязливый кружок тех, кого запугивали призраки, несущие гибель, то теперь центробежная сила разметала оставшихся пока живыми в стороны. Разделила на знающих и незнающих. Мы с Юрасиком оказались на одной стороне, Ливадин с Наташей на другой. Но и в парах не было стабильности. Мы словно менялись местами, как в детской считалочке. Мы с Наташей шли на пляж, а Ливадин пить пиво, или Юрасик шел с Тошкой в город, я отправлялся в собор, а Наташа пропадала в баре. И только к ужину, скорее по традиции, чем по нужде, мы собирались вместе. Мы как бы смирились, что все умрем. Потому что даже Юрасик не знал все до конца. Если он и приговорил Олесю в помутнении гнева, то кто же оставил за собой еще два трупа? Юрасик знал: это точно не он. Легко, конечно, было бы все списать на Крапивницкую, на муки совести и самоубийство, но ни у кого не получалось. Однако мы перестали и подозревать друг друга. Не звучало более обвинений, не случалось драк и скандалов. Словно призрак смерти существовал в действительности и вот, как следует нам напакостив, решил оставить в покое, забрав в свою пользу три жизни.

На второй день нашего тихого сосуществования в отеле объявился Фидель. Ближе к вечеру он пришел в мой номер, и вид у него был не слишком радостен.

– Мне жаль, Луиш, но должен вам сказать. Следов насильственной смерти, по крайней мере, явных, мы не нашли. Полно отпечатков, каких угодно, ваших и ваших друзей, но здесь нет удивительного. Вы, русские, вечно собираетесь общиной. Ничего не затерто умышленно, ничего не забыто случайно. И все же, в несчастный случай я не верю.

– Я тоже. Но иных объяснений я придумать не могу, – развел я руками перед инспектором, – так что вы зря ко мне пришли. Хотя я безмерно благодарен вам за доверие.

– Погодите, Луиш, – прервал меня Фидель, но дальше сразу говорить не стал, будто призадумался вдруг, сообщить мне нечто или оставить в неведении. Но скоро продолжил, решившись: – Я хотел бы с вами кое-что обсудить. Вернее, кое-кого. Только не задавайте мне вопросов. Вы согласны?

– Согласен ли я? А как же иначе? Если вам, инспектор, еще нужна моя помощь, то я-то во всяком случае всегда к вашим услугам. – Я снова ощутил прилив того чувства дружбы к Фиделю, о котором уже говорил вам раньше. – Спрашивайте, я готов.

– Не могли бы вы мне рассказать, очень подробно, все о вашем близком друге, муже сеньоры Наталии? – И эта просьба была сама неожиданность.

– О Тошке? Конечно, мог бы. То есть о сеньоре Ливадине. А почему он вас интересует, инспектор? – Я крепко удивился, совсем не ждал такого поворота событий.

– Вы обещали не задавать вопросов, – напомнил мне Фидель с явной укоризной. – Итак, я вас слушаю со всем мыслимым вниманием.

– Извольте, – ответил я и вздохнул, подавив с усилием законное любопытство.


Содержание:
 0  Мирянин : Алла Дымовская  1  Глава 1 Отель Савой : Алла Дымовская
 2  Глава 2 Голубчик : Алла Дымовская  3  Глава 3 Прогулки при неполной луне : Алла Дымовская
 4  Глава 4 Once upon a time : Алла Дымовская  5  Глава 5 Туман все тает, а ясности все нет : Алла Дымовская
 6  Глава 6 Как тигра полосат… : Алла Дымовская  7  Глава 7 На свете нет невинных слов : Алла Дымовская
 8  Глава 8 Бедные люди : Алла Дымовская  9  Глава 9 Привидение, маленькое и опасное : Алла Дымовская
 10  Глава 10 Корабельные трюмы дают течь : Алла Дымовская  11  Часть вторая ИЗ АДА БОГ ВИДЕН ЛУЧШЕ : Алла Дымовская
 12  Глава 2 Назови черта – запахнет серой : Алла Дымовская  13  Глава 3 Вселенские глупости на бедную голову : Алла Дымовская
 14  Глава 4 Божий день : Алла Дымовская  15  Глава 5 Дождь из пепла и серы : Алла Дымовская
 16  Глава 6 Первая степень свободы : Алла Дымовская  17  Глава 7 Страшный сон за минуту перед пробуждением : Алла Дымовская
 18  Глава 8 Чудовищное дело в долине армагеддона : Алла Дымовская  19  Глава 9 Господа присяжные заседатели : Алла Дымовская
 20  Глава 1 Самая красивая : Алла Дымовская  21  Глава 2 Назови черта – запахнет серой : Алла Дымовская
 22  Глава 3 Вселенские глупости на бедную голову : Алла Дымовская  23  вы читаете: Глава 4 Божий день : Алла Дымовская
 24  Глава 5 Дождь из пепла и серы : Алла Дымовская  25  Глава 6 Первая степень свободы : Алла Дымовская
 26  Глава 7 Страшный сон за минуту перед пробуждением : Алла Дымовская  27  Глава 8 Чудовищное дело в долине армагеддона : Алла Дымовская
 28  Глава 9 Господа присяжные заседатели : Алла Дымовская  29  Часть третья и последняя ОБРАТНЫЙ ГОРИЗОНТ : Алла Дымовская



 




sitemap