Детективы и Триллеры : Триллер : Глава 4 Once upon a time : Алла Дымовская

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29

вы читаете книгу




Глава 4

Once upon a time

Нас давно уж было трое. Как три мушкетера, и на всех – одна Констанция Бонасье. Или королева Анна, или Миледи, ей бы подошел в некоторой своей части каждый персонаж. Это я о Наташе. А к чему говорю? Позвольте уж объяснять наше общее прошлое постепенно и по частям, чтобы излишне не утомлять внимание. Немного здесь, немного там. Потому что без прошлого непонятным увидится и настоящее.

Мы не то чтобы выросли вместе. Хотя и вместе тоже. Но и каждый сам по себе. Жили, да, рядом. В одном доме жили, кроме Наташи. Ее пятиэтажка стояла напротив, но двор был у нас общий. А во дворе – небольшой, с пятачок, стадиончик, игровая площадка с дощатым ограждением и металлической сеткой, натянутой поверху. На зиму заливался каток, и получалось вполне сносное пространство для хоккейных забав. Доморощенные Третьяки и Фетисовы летали тут с дешевенькими клюшками, а вместо настоящей шайбы иногда гоняли черт знает что. На площадку вечерами светили два фонаря, крики разгоряченных атакующих и ругань вратарей не смолкали до поздней ночи. Но никто из обывателей возражений не высказывал, по крайней мере, громко. Пусть уж лучше детвора носится с клюшками, подражая хорошим в общем-то примерам, чем нюхает клей по дворницким и подвалам. Летом, само собой, стадиончик оборачивался футбольным полем, а когда играли и в городки, это – по настроению.

И миновать нашу площадку окрестному подрастающему поколению не было никакой возможности. Она представлялась такой же неотвратимой вехой пути, как для незабвенного Венечки Ерофеева – Курский вокзал. Здесь кипели страсти и сражения, зачинались ссоры и коалиции союзников, любовные симпатии к девчонкам вспыхивали тут же, у дощатой ограды. Иногда над головами витали городские легенды о случайно проходящих мимо тренерах ЦСКА и «Динамо» и о каких-то немедленных приглашениях наших хоккейных головорезов прямо в сборную страны. Врали напропалую и также безоглядно верили в самые фантастические выдумки. Что татарин-дворник дедушка Рустик в войну был турецким шпионом у немцев, перевербованным после советской разведкой, но плохо выучил русский язык и с тех пор вынужденно работает в нашем ЖЭКе. Что баба Катя из третьего этажа, громкая старуха с ярко накрашенными губами, служившая некогда провизором аптеки в Охотном ряду, на самом деле в сорок пятом вместо Егорова водрузила флаг над рейхстагом, только об этом умолчали, потому что женщина.

Я и сам морочил головы приятелям и подружкам, будто мой отец – международный журналист и вечно в разъездах, оттого редко бывает дома. А он давно уж был с нами в разводе, и лишь пару раз в месяц навещал, преимущественно меня. Отец вообще мало когда выезжал из Москвы. Видный работник Госплана, в основном бумажный, он, как номенклатурный служащий, был человеком обеспеченным. В новой его семье уже имелся чужой ребенок, худосочный и болезненный мальчик Ванечка, и родных детей, кроме меня, у отца не предвиделось. Потому и щедрость его ко мне не знала бы предела, если б не мамины возражения. Красивые, дорогие импортные джинсы? Да, пожалуйста, но не более одной пары за раз. Если куртка-«аляска», тогда не нужно дубленку. И так во всем. Я не жаловался, и без того одет был куда лучше многих. А как учила мама, излишества развращают человека. И я не давал себя развращать. В школе ратовал за идеалы, и очень складно, потому что избирался постоянно то в председатели ленинского совета, то в учком, то в совет дружины. Но товарищей, истинных и близких мне, как ни странно, там не приобрел. Друзья мои находились здесь, на этом самом футбольно-хоккейном пятачке, и никаких иных я не желал себе.

Ника Пряничников был на год младше меня, а Тошка Ливадин – тот мой ровесник. Играли мы, уж конечно, в одной команде. Тошка и Ника, как получится, то в нападении, то в защите, оба уже тогда отличались завидными габаритами. А я, как самый вертлявый, пусть и тощенький в сравнении с ними, обычно стоял на воротах. Футбольных или хоккейных, все равно. Но никаких тычков и выкриков «эх, шляпа!» в свой адрес никогда не получал. И вовсе не потому, что был уж таким идеальным вратарем. А просто из-за своей привычки вступаться за справедливость. Тут тоже не обошлось без влияния мамы. Все должно происходить по закону и точка. Если сжулил или провел нечестный прием, – будь любезен, отвечай. И я требовал нарушителей к ответу. Вообще-то в то время я несколько верховодил своими друзьями, если можно так сказать. Конечно, Ника и Тошка были и сами неглупы и с усами. Но и руководство мое скорее получалось тайным, чем явным. Я выступал арбитром в спорах и разрешал их настолько безапелляционно и доказательно, что являлся для своих товарищей последней инстанцией: как Леха скажет, так и будет. Эдаким самодельным Протагором выступал, как мера всех вещей. Теперь и вспомнить смешно.

Семьи Ливадиных и Пряничниковых были попроще моей. Середнячки-интеллигенты, перебивающиеся от получки до аванса. У Ливадиных пели под гитару, сооружая подчас стол для гостей на последние деньги. Отец Тошки, бородатый и громогласный, оголтелый походник и любитель отечественного экстрима на байдарках, собирал приятелей толпами. Потому дом у Ливадиных не отличался даже относительным достатком. Тесные, потрепанные кроссовки на любые времена года и отцовская брезентовая куртка, на рукавах в подпалинах от костров – вот и вся Тошкина одежда. Но мне она казалась верхом романтики и куда лучше моего собственного, заграничного «прикида». А родители Никиты, те были просто очень пожилые люди. Первый их ребенок, тоже сын, погиб лет в двенадцать, несчастливо и глупо, об этом в нашем доме все знали. Выскочил на проезжую часть, и тормоз у новенького вроде велосипеда не сработал. Так что Никита, поздний ребенок, был единственной их отрадой. Сам глава семьи Пряничниковых, кажется, уже к седьмому моему классу, не работал, часто хворал, и оттого пребывал на одной лишь заслуженной пенсии. А какова она у рядового инженера теплоцентрали, надо ли объяснять! Мама Ники, учитель начальных классов, тоже не приносила в семейный бюджет тысяч рублей. Так что жили Пряничниковы, по выражению их соседей, «чистенько, но бедненько». Вообще, в нашем доме контингент жильцов изменялся крайне редко. Старые дома и особнячки в районе Бауманского училища, старая Москва, чуть ли не петровской застройки, старые парки и старые узкие улицы, старые кряжистые деревья и старые люди. В этой атмосфере, редкой для большого города, я и вырос.

С Никой и Тошкой мы учились в разных школах. Они – по соседству, в так называемой школе «дворовой», то есть обыкновенной. А я в испанской, специализированно-языковой, куда меня определила мама, Августа Романовна. И как всегда, прежде чем принять решение, разъяснила мне, первокласснику:

– У тебя, Лешенька, способности к языкам. А способности надо развивать с детства.

И я не спорил. Надо так надо. Мама вообще все и всегда знала лучше. У нее была тогда такая работа – смотреть, чтобы человеческая жизнь происходила правильно. Звучит забавно, но мамина должность именовалась так: заведующая отделом идеологической работы райкома партии. Поэтому и квартиру мы занимали большую, трехкомнатную, маме полагался еще и кабинет. Правда, дом наш был самым обыкновенным. Древняя, кирпичная пятиэтажка, еще досталинских времен, без лифта и мусоропровода, с газовыми колонками на кухнях. Но в нашей квартире мама прожила всю жизнь, и ее родители тоже, какое-то время – и мой отец. И менять ее на что-то иное, пусть и более благоустроенное, мама не желала ни за какие сладкие коврижки.

Друзей моих, Нику и Тошку, мама моя жаловала и охотно принимала в гости. И как всегда, откровенно объясняла мне, почему так. Во-первых, все же дети из интеллигентных семей, хотя Ливадин-старший и сомнителен в плане мировоззрения и будто бы тяготеет в симпатиях к диссидентам, но тогда это даже было модно. Во-вторых, родители их явно не избалованы материальными благами. Не оттого это хорошо, что мне, ее сыну, не придется им завидовать, а оттого, что тряпки, «видики» и карманные деньги не станут тематическим предметом нашего общения. Так все и вышло. Мы гоняли шайбу и мяч, ходили в кино и в гости, в складчину собирали медяки на мороженое, менялись книжками о приключениях. Густава Эмара на Фенимора Купера. Юлиана Семенова на Эриха Ремарка, но это позднее.

Я уже не очень точно помню день и число календаря, когда на нашем горизонте появилась Наташка. Длинноногое, костлявое существо с темно-рыжими волосами, вьющимися колечками и мягкими даже при случайном прикосновении. У нее в ту пору, кажется, были веснушки, но не слишком заметные. И зелено-серые глаза с рыжими же ресницами, умевшие глядеть на тебя удивительно неподвижно. Тогда, на детском ее личике, крупный и широкий рот Наташки смотрелся немного вызывающе и неуместно и как бы подчеркивал скуластую худобу щек. Но она и в те давние времена все равно была красивее всех. При первой нашей с ней встрече Наташке стукнуло целых двенадцать лет. А нам – по четырнадцать и тринадцать соответственно. То есть мы с Тошкой уже принципиально интересовались девчонками, а Ника из солидарности нам подражал, хотя вполне еще мог променять любовный интерес на хорошую модель коллекционной игрушечной машинки.

Наташка, как и большинство девчонок до нее, однажды возникла возле той же дощатой ограды дворовой площадки. Да и как было ее миновать – все дороги в нашем квартале вели в Рим! Происходила девочка, как выяснилось впоследствии, из «офицерских домов». Так называли у нас несколько хрущевских пятиэтажек с противоположной стороны стадиончика, нарочно построенных для военнослужащих двух близких к нам училищ и одного солдатского гарнизона. Что-то вроде обыкновенных общежитий. Там текучесть населения была порой стремительна, не то что в моем капитально застойном доме. Наташкин отец носил новомодное в те времена звание прапорщика и надзирал за курсантами бронетанковой академии в моменты строевой и внеучебной подготовки. То есть был своего рода дядькой-воспитателем. А значит, не полноценным офицером. Потому Кузнецовым досталась только крошечная однокомнатная квартирка, и та на первом этаже. Настолько низком, что при желании можно было даже заглянуть в окна, если как следует подпрыгнуть. Что мы проделывали часто, пытаясь вызвать Наташку на двор погулять. Родом Наташка, по ее уверению и согласно метрике, была из города Челябинска, но из-за военного образа жизни родителей сменила великое множество мест обитания, некоторые и сама помнила с трудом. В Хабаровске и Калининграде, и чуть ли не на Кушке довелось служить прапорщику, а до этого старшине Кузнецову. И вот повезло, добился направления в столицу после тяжелого ранения в Афганистане. Он очень заметно хромал на правую ногу и потому ходил с палочкой. Это выглядело не то, чтобы необычно, а даже нелепо – военный в форме и с кавалеристскими усами, и вдруг в руке какая-то старушечья подпорка. Ребята иногда хихикали за его спиной.

Наташку я отметил сразу, и, как оказалось впоследствии, Тошка обратил на нее внимание тоже, лишь только увидел. Я помню синее в желтый цветочек платье, короткое и прямое, из дешевого нейлона. Помню лето, и что было около трех часов дня, и очень жарко. Учебный год уже закончился, а лагерно-пионерский сезон еще не начался. Площадка жила своим собственным ритмом и правилами. Желающих сразиться в футбольной баталии было великое множество, и потому играли по очереди. Мы как раз ждали своей – «на победителя», считали время на часах (два тайма по пятнадцать минут), притоптывали от нетерпения. В такую минуту никогда не до девчонок. Но на сей раз вышло нам исключение.

Наташка еще никого во дворе не знала. Она вообще нашла площадку впервые. И стояла, прислоняясь всем телом к забору, заглядывала через проволоку, таращилась на игру неподвижными внимательными глазищами. Ей совсем было наплевать, что она ни с единой душой тут не знакома, не смущалась и под косыми взглядами других девчонок, всегда нарядно одетых для посещения дворовых игрищ. Ведь наша площадка для них служила своего рода выходом в свет. А тут голые ноги, не слишком чистые на коленках, довольно топорные и разношенные босоножки неопределенного цвета, дешевенькое платье, годное разве для выноса мусора. Девчонки презрительно морщили носы.

А мне понравилось все. И сразу. Вот взяло и понравилось. И платье невозможной, безвкусной расцветки, и голые коленки, и даже уродливые, видавшие виды развалюхи-босоножки. И весь ее, какой-то безыскусственный деревенский вид. А главное – глаза и волосы, и не знаю, что еще. Антошка, наверное, увидал то же. Потому что подошли мы вместе. Забыв про игру и про все на свете. И хором сказали, не сговариваясь:

– Привет! – и в первый в жизни раз посмотрели друг на друга с ревностью.

А Наташке тогда было всего двенадцать лет, и она закончила пятый класс. Но из-за высокого роста мы решили, что она старше.

– Ты откуда? – Это спросил Тошка.

Она ничего не сказала, просто ткнула пальчиком в один из «офицерских домов». А я хотел услышать ее голос и потому тут же нашел форму вопроса, на которую нельзя было откликнуться только жестом:

– А как тебя зовут? – и для вежливости прибавил: – Меня – Лешей, а это – Антон.

– Ташка, – ответила она, но даже не улыбнулась, а как бы спросила одними глазами: «И что дальше?» И опять замолчала.

– Ничего, – вдруг сказал я вслух. Действительно, а что дальше?

И тут она захихикала, лед был сломан. Мы еще о чем-то говорили наперебой, кажется, поведали ей, где живем и в каких школах учимся, а после Ника громко и нетерпеливо окликнул нас, чтоб перестали женихаться. Пора было выходить на поле.

Мы стали дружить. Вчетвером. Ника сперва воротил нос, зачем нам еще девчонка. Но через год и он, повзрослев, перестал выдвигать возражения и тоже включился в Наташкину свиту. Так у нее образовалось в окружении уже три верных рыцаря, вечно суетящихся и мешавших друг другу. Со стороны все это, конечно, сильно напоминало собачью свадьбу, но мы были подростки и еще не умели правильно строить отношения. Что наша дружба тогда уцелела и, напротив, даже сделалась более нерушимой, чем прежде, достойно немалого удивления. А может, дело было не в нас, а в Наташкиной врожденной природной мудрости, и сохранением нашего единства мы были обязаны именно ей. У нас развился своего рода благородный конкурс на право угодить и услужить, не всегда, однако, бескорыстный с судейской Наташкиной стороны. Мы вообще в то время напоминали фирму «Заря», добросовестно работавшую на одного-единственного клиента.

Мама Наташку не одобряла. И на сей раз уже не объяснила мне почему. Только поджимала губы и голос делала подчеркнуто сухим, когда с моими друзьями заходила в гости и Наташка. А мне не пришло в голову тогда выяснить с мамой отношения. Я наивно и чистосердечно предполагал то, что вычитал в книжках: все дело в ревности между женщинами. Хотя повода явно не было. Наташка не очень предпочитала мою особу остальным, иногда казалось даже, что она побаивается меня. И это было почему-то лестно. С Никой она держалась запросто, иногда и помыкала, но по-дружески. А с Тошкой случалось ей выглядеть капризной и непостоянной мучительницей. Так что к десятому классу, к его окончанию, стало ясно, что среди нас кончилось равноправие, и сложилась пара. Ташка и Тошка. Так мы и стали их называть.

Что я почувствовал, когда это понял? Что выбор сделан и что не в мою пользу? Мне и сейчас довольно легко припомнить и представить мои настроения и мысли. Я не ощутил обиды и не возгорелся ревнивым мщением. И вот отчего. Будучи своего рода арбитром-демагогом для своих друзей и не без помощи маминого воспитания, конечно, я как-то изначально ставил себя изнутри выше любых своих сверстников. Отличник в школе, – а, кроме испанского языка, я с репетитором довольно хорошо усвоил и английский, – комсомолец-общественник, без особых усилий достигающий вершин в ученических комитетах и бюро, начитанный и натасканный «как нужно», я многое позволял во мнении о себе самом. Сначала дело, в данном случае – учеба и прямая дорожка в университет, а девушки потом. Когда между Ташкой и Тошкой обнаружился роман, тогда еще чистый и юношеский, я тоже посмотрел на него сверху вниз. Так, наверное, взирал бы император на отношения между своим порученцем-адьютантом и придворной фрейлиной. Оставляя за собой возможность всегда вмешаться и обратить симпатии в личную пользу. И я по глупости думал в то время, что еще успею, что не к лицу мне суетиться, даже покровительствовал с долей снисходительного высокомерия. Мол, мне Наташка тоже нравится очень, но в жизни сперва надо стремиться, а после уж устраивать сердечные дела. И я стремился, и мама меня убеждала в правильности моего пути. А на самом деле я всего лишь зализывал рану. Цель, однако, видел ясно. Сперва факультет филологии, потом карьера ученого-языковеда, профессорский статус с течением лет, загранкомандировки и симпозиумы, и главное – все это политически нейтрально, и лингвистика всегда нравилась мне. Я уже знал работы Шлейермахера и Гумбольдта и увлекался теориями Леви-Стросса. Успех при настойчивости и регулярных занятиях представлялся мне гарантированным в будущем. Но чтобы быть откровенным до конца, сообщу о себе еще одну вещь. Которую тогда полагал даже за достоинство. Мне не хотелось суетиться там, где требовались чрезмерные усилия, на мой взгляд, не соответствовавшие награде. А при Наташке надо было суетиться и еще как. Отваживать случайных ухажеров, потакать капризам, иногда взбалмошным, иногда откровенно материальным. И всегда пребывать в готовности куда-то идти, сопровождать или спешить по поручению. А Наташка, как любая красивая девушка, требовала себе жертв. Вот Тошка, тот вертелся. Мальчишкой еще подрабатывал грузчиком в нашем продуктовом магазине и на почте, когда и пренебрегая учебой, копил рубли, а на них покупал косметику у спекулянтов возле «Лейпцига» и «Ядрана», какие-то кофточки и колготки, на большее не хватало, и все добытое складывал к Наташкиным ногам. Правда, и мы с Никой, скорее из сострадания и товарищеского долга, участвовали в этом процессе, как могли, в основном небогатыми карманными деньгами. И о будущем Антон размышлял теперь исключительно в прикладном смысле, чтобы удержать свою любимую и дать ей все, что получится и даже через «не могу». Одно время Тошка подумывал пойти в автослесари, но родители удержали от опрометчивого шага. Тогда, получив аттестат, Ливадин и подал документы в строительный институт, еле-еле прошел, набрав баллов в обрез, но все же поступил. А ведь мечтал совсем об иных далях и просторах, и в воображении своем видел себя геологом и скитальцем по сибирским чащам и алтайским горам. Но отказался – уже ради другой мечты и цели, и отказался с сожалением, как я понимаю теперь. Когда Наташка оканчивала школу, его, разумеется, «загребли» на военную службу. Конечно, в армии побывали мы все. Но Антону повезло меньше. Я кантовался в полковом политотделе на агитационной работе под Гродно. Ника, как призер юношеских соревнований по вольной борьбе, выступал за Ленинградский военный округ, он вообще имел право не служить, как единственный кормилец престарелых родителей. А Ливадина упекли в общевойсковую часть в районе Салехарда. Оттуда он вернулся сумрачный и худющий, при его-то росте в метр девяносто выглядел, как скелет древнего атланта. Два зуба были потеряны в неравной стычке с местными «дедами» еще в первый год, глаза его, всегда мягко-орехового цвета, теперь глядели по-волчьи. В оставшихся зубах он то и дело мял «Беломор» и не расставался с любимым армейским ремнем, где под звездой была залита свинчатка. Какая-то мнительная подозрительность вдруг пробудилась в нем. И сразу, как вернулся, (а пришел Антон раньше меня), кинулся искать Наташку. Писем от нее не было уже давно. А на дворе стоял восемьдесят восьмой год, и все только еще начинало переворачиваться с ног на голову.

Наташка уже перестала быть той Наташкой, какую мы все знали. Школу она окончила с грехом пополам, хотя с ее-то способностями могла бы заработать и медаль. Но учебу она всегда мало во что ставила, и лично мне это казалось странным. Как же пробиваться в жизни без надежного диплома? Святая простота был я тогда. А Наташа пробиваться и не собиралась, по крайней мере, в том направлении, какое я имел в виду. Никуда дальше за образованием она не пошла, даже в плохонькое училище или техникум не подала документы. А устроилась в кооператив – из тех, что только нарождались и были полуразрешены законом. Шили там из наидешевейшего, крашеного простыночного ситца разнообразные рубахи с пластмассовыми заклепками и все сплошь в иностранных надписях, проклеенных кустарным способом. Что разлетались «на ура» среди прибывших в столицу недотеп-провинциалов из молодежи. Оттого торговля шла преимущественно на вокзалах и около крупных универмагов с самодельных лотков.

Наташа сначала что-то шила, получала за труд даже неплохие деньги. Но позже владелец кооператива, пробивной и заполошный армянин Тигран Леванович, приблизил ее к своей особе и усадил за учет продукции. А дальше – как водится. Подарки, рестораны и красивые обещания. Тут и перестали Тоше приходить письма. Наташа уже ездила по Москве на стареньких «Жигулях», которые Тигран Леванович купил для нее с рук, одевалась исключительно у спекулянтов, даже отца пристроила сторожем на склад. И все так же смотрела на мир равнодушными и спокойными ко всему глазами. Будто и сама не понимала, зачем родилась на свет.

Приезд Тошки положил этой «красивой» жизни решительный конец. Пущен был в ход и ремень со звездой. Как оказалось, напрасно. Тигран Леванович о прошлом Наташки ничего не знал, ни о каких женихах на военной службе не имел понятия, он даже ни на чем не настаивал, а только соблазнял и предлагал, а уж ее дело оставалось – соглашаться или нет. Но Салехард был далеко, Тошкино будущее темно во облацех, а что думала она сама о смысле собственной жизни – и до сих пор представляет для меня великую загадку. Однако Наташку вернули. Ливадин ее не то чтобы простил, ни о каком прощении между ними речи не шло, но усиленно делал вид, будто ничего и не произошло. И снова стал вертеться. Из института – на стройку сторожем и разнорабочим, а по летнему времени подряжался Тошка на халтуру ремонтником чужих квартир и дач и неплохо зарабатывал на зиму, руки у Ливадина всегда-то были что чистое золото. Жить им с Наташей тогда не имелось возможности ни у ее родителей, ни у Тошкиных, приходилось снимать квартиру в Бибирево за сто пятьдесят рублей. И эта квартира будто сделалась нашим клубом. Как у настоящих британских денди. Мы собирались к Ливадиным в каждый свободный вечер. Здесь, в Бибирево, отпраздновали и тихую их свадьбу, на которую пришли только Наташины родители. Антон из-за своей «необдуманной» женитьбы был для своей семьи отрезанный ломоть.

Наташа в те годы, как и в прочие другие, принимала нас охотно. Никакого хозяйства у Ливадиных почти и не было, жили они словно на бивуаке, но Наташа скучала и радовалась нашему с Никой приходу. Антон, наученный историей с Тиграном Левановичем, в нежной, но категоричной форме запретил ей искать работу. Тошке все мерещились коварные соблазнители, даже на самой невинной государственной службе, вроде регистратуры местной поликлиники. Тогда Наташа от нечего делать стала читать, и, надо сказать, процесс ее самообразования пошел весьма успешно. Она записалась на курсы художественной фотографии, обнаружила в этом деле нешуточный талант – Наташу даже приглашали стажером в небогатую профсоюзную газету, – но Антон снова наложил свое вето. В редакции ведь как? Все больше мужчины, модники и лоботрясы, да еще командировки, от одной мысли о которых у Ливадина волосы вставали дыбом. И Наташа осталась дома, не возражала. Это тоже представлялось для меня не совсем понятным. Ведь в ее власти было принять любое решение и выбрать любой путь, ничего бы Ливадин поделать с ней не смог, если б Наташа захотела. Но вот, не захотела. А поступила теперь уже на курсы английского языка, но так и не заговорила, хотя и я, в том числе, пытался ей помочь. Не хватало какой-то природной предрасположенности. Из-за которой один после первого же урока трещит, как попугай, а другой и за год зубрежки не свяжет между собой подлежащее и причастие в нужном падеже. Но, чем бы ни заниматься… как говаривал тогда Антон.

Нас осталось двое холостяков, я и Ника. Мы выбрали разные жизненные направления, однако удаленность наших стремлений только еще больше скрепила старую дружбу. Я полагаю теперь, что именно Ливадины, Ташка и Тошка, как катализатор в химической реакции, спаяли меня и Нику в один сплав. Даже институтские интересы и знакомства не смогли нас разлить водой. А были они диаметрально противоположны. Для меня дорожка так и осталась прямой: без пяти минут дипломированный лингвист-филолог, моим коньком сделался неожиданно латинский язык. Хотя в новых политических реалиях в ней, в дороге, оставался малый смысл, но я решил: «Не замечать вокруг себя и стремиться». Вперед к профессорской короне. Да и не хотел я ново-русских хлопот. Кто-то может посчитать, что все это от лени и слабости характера, и многие так считали, кроме моей мамы, конечно. Зря. Именно сила воли, почти магическая, нужна, чтобы неуклонно следовать за самим собой в ситуациях, когда само это следование выглядит безнадежным и ненужным. Я отверг помощь даже родного отца, неплохо устроившегося и при нынешнем режиме, и по-прежнему держался прямого пути, потому что так хотел. Попробуйте сами и, может быть, поймете, какую каторгу я имею в виду. Это, что касается меня.

А Ника, изначально не слишком уверенный в своих желаниях, некоторое время метался. То он хотел сделаться авиадиспетчером и поступил в институт гражданской авиации, то вдруг бросил это занятие на втором курсе и после демобилизации перевелся в МАИ, желая теперь строить самолеты. А кончилось все профессией автомобильного конструктора. Что, вообще-то, меня не удивило, если вспомнить его изрядную коллекцию машинок – оставшуюся еще от детства святыню. Но вот чего Ника никогда не желал себе (я точно знаю), так это путь-дорожку бизнесмена и деляги, прежде всего считающего рубли. Да не устоял Никита Пряничников перед соблазнами демократической вседозволенности, надел на себя хомут и стал тянуть купеческую лямку. И все равно остался для меня любимым и лучшим на все времена другом, даже и после своей гибели.

А к чему я это поведал своим слушателям? А все к тому же. Что вот теперь, когда я рассказывал, отвлекаясь во времени на наши нехитрые истории, передо мной маячило все еще испуганное лицо девушки Вики. Которая сейчас чистосердечно созналась мне, что видела убийцу моего дорогого Ники. И мне смертельно необходимо было вытрясти из нее все, что ей, Виктории Чумаченко, известно об этом деле.


Содержание:
 0  Мирянин : Алла Дымовская  1  Глава 1 Отель Савой : Алла Дымовская
 2  Глава 2 Голубчик : Алла Дымовская  3  Глава 3 Прогулки при неполной луне : Алла Дымовская
 4  вы читаете: Глава 4 Once upon a time : Алла Дымовская  5  Глава 5 Туман все тает, а ясности все нет : Алла Дымовская
 6  Глава 6 Как тигра полосат… : Алла Дымовская  7  Глава 7 На свете нет невинных слов : Алла Дымовская
 8  Глава 8 Бедные люди : Алла Дымовская  9  Глава 9 Привидение, маленькое и опасное : Алла Дымовская
 10  Глава 10 Корабельные трюмы дают течь : Алла Дымовская  11  Часть вторая ИЗ АДА БОГ ВИДЕН ЛУЧШЕ : Алла Дымовская
 12  Глава 2 Назови черта – запахнет серой : Алла Дымовская  13  Глава 3 Вселенские глупости на бедную голову : Алла Дымовская
 14  Глава 4 Божий день : Алла Дымовская  15  Глава 5 Дождь из пепла и серы : Алла Дымовская
 16  Глава 6 Первая степень свободы : Алла Дымовская  17  Глава 7 Страшный сон за минуту перед пробуждением : Алла Дымовская
 18  Глава 8 Чудовищное дело в долине армагеддона : Алла Дымовская  19  Глава 9 Господа присяжные заседатели : Алла Дымовская
 20  Глава 1 Самая красивая : Алла Дымовская  21  Глава 2 Назови черта – запахнет серой : Алла Дымовская
 22  Глава 3 Вселенские глупости на бедную голову : Алла Дымовская  23  Глава 4 Божий день : Алла Дымовская
 24  Глава 5 Дождь из пепла и серы : Алла Дымовская  25  Глава 6 Первая степень свободы : Алла Дымовская
 26  Глава 7 Страшный сон за минуту перед пробуждением : Алла Дымовская  27  Глава 8 Чудовищное дело в долине армагеддона : Алла Дымовская
 28  Глава 9 Господа присяжные заседатели : Алла Дымовская  29  Часть третья и последняя ОБРАТНЫЙ ГОРИЗОНТ : Алла Дымовская



 




sitemap