Детективы и Триллеры : Триллер : Ноль-Ноль : Алексей Евдокимов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  67

вы читаете книгу




В сетевые и ролевые игры играют студенты и менеджеры, врачи и школьники, фотомодели и драгдилеры, писатели и читатели… притворяясь эльфами, инопланетянами, супергероями. Жестокими и бессмертными.

В плену иллюзий жизнь становится космической одиссеей безумцев. Они тратят последние деньги, они бросают семьи и работу, они готовы практически на все, чтобы игра продолжалась.

…Когда всемогущий Инвар Мос пошлет тебе sms, твое время начнет обратный отсчет. И останется только выбрать — охотник ты или жертва. Догонять или убегать. Или прекратить игру единственным возможным способом — самоубийством.


Мы испытываем тревогу, забыв дома мобильник. Начинаем неуверенно ориентироваться в пространстве. На расстоянии нескольких метров ищем друг друга по Bluetooth! Игро- и гэджетмания принимают характер эпидемии во всем мире. Уже появились клиники по лечению игрорасстройств! Каждый должен отвечать за те «реальности», которые создал. Как и в обычной жизни, от выбора зависят судьбы близких!

Яркий образный язык романа-предостережения Алексея Евдокимова точно отражает «клиповое» сознание современного человека.

Витька

1

«Рассказывают, что у скифов водится очень редкое животное, которое называется Тарандом. Говорят, что оно меняет цвет шерсти, смотря по месту, где находится, поэтому трудно ловить его, так как окраска Таранда уподобляется цвету деревьев, местности и вообще всего, что его окружает. С виду же это животное сходно с быком, а голова похожа на оленью…»

Мобильник дважды брякнул в судовой колокол: эсэмэска. Витька отвернулся от монитора, взял телефон со стола, ткнул «Открыть». На дисплее были два ноля. И ничего больше.

Он глубоко вдохнул, выдохнул, сунул мобилу в карман. Снова повернулся к компьютеру, который под конец рабочего дня нагло использовал в личных целях, полупраздно слоняясь по Сети; быстро закрыл Интернет, кликнул выключение. Выдвинул ящик стола, коротко там пошарил; ничего не взяв, резко, с грохотом вбил его на место. Монитор еще демонстрировал лазурную заставку «Виндоуса», а Витька уже поднялся, бросил в пространство общее «пока» и на слегка неверных от внезапного впрыска адреналинчика ногах вышел из офиса.

«Как Шервуд Андерсон, — подумал он, отрывисто, тиком, ухмыльнувшись, — работал, работал, а потом просто встал, снял с гвоздя шляпу и хлопнул дверью…» В коридоре пара кувшинных рыл с бессмысленным выражением повернулась в его сторону.

Весь офисный курятник валил с работы, лифт тормозил на каждом этаже — сначала Витька нервно переминался в его ожидании, потом — в ожидании, пока он спустится. Нижним этажом считался тут, понятно, первый (у нас не какая-нибудь Европа), но сейчас Витька, впервые увидев на панели лифта ноль, нажал кнопку рядом с ним — и все равно в итоге оказался в вестибюле. Сегодня это и был для него нулевой уровень. Он обнулял весь предыдущий счет.

Минуя вахту, он снова поймал себя на том, что ускоряет шаг. Он понимал, что суетится, и понимал, что зря: ЭТИ еще никак не могли успеть его вычислить — временной люфт у него пока был… Должен был быть…

Снаружи он остановился, пожалев, что не курит — в самый раз было неторопливо прищемить губами фильтр, клацнуть зажигалкой… Витька огляделся, почти физически, до головокружения, чувствуя абсолютное собственное выпадение из контекста, какое-то космическое отчуждение от окружающего: от набыченных, приглушенно коммуницирующих промеж собой на ступеньках крепышей в галстуках, от раздраженно выворачивающихся из стеклянной «вертушки» чем-то страшно озабоченных теток, от полированных табличек с фантасмагорическими надписями («МАС ГНБ. Международная ассоциация специалистов горизонтального направленного бурения»)…

До метро было минут пять ходу На «зебре» его чуть не сшибла древняя, заполошно ревущая «бэмка» без глушака с маячащими над передними сиденьями бильярдными шарами бритых калганов. В окне явно пустого бетонного урода белел громадный оборванный лист: «Требуется уборщ.».

Возле станции благостного вида бомжик поинтересовался, какой сегодня день недели. «Понедельник вроде, — хмыкнул Витька, высматривая в дурных веселых глазках, светленьких на закопченном волосатом лице, некий намек для себя… скорее — пример… — Двадцать первое августа. Две тысячи шестого года». Редкие бровки бомжа задрались словно в изумлении.

«Жопозавр» — без пояснений вывел кто-то баллончиком на облупленной стене. Парочка жопозавров в ментовской форме угрюмо разглядывала входящих-выходящих, что отпихивали друг другу тугие стеклянные двери.

Витька купил карточку и, отойдя от кассы, став спиной к соседней неработающей, некоторое время с деланой рассеянностью изучал гулкий людный вестибюль. Потом быстро направился к турникету, шлепнул карточкой о желтый глаз и посыпался по левой части эскалатора. Примерно на середине резко остановился и обернулся. Никто, конечно, за ним не бежал. Рано им пока…

ПОКА…

Да, но пока рано.

«Ни-е!.. Ни-е!.. Просто прокрутить, по краю отшлифовать и можно под резьбу!..» — гундосил в мобилу лысоватый, плотный и округлый, как репа, дядек ступенькой выше него. Витька посмотрел вниз. Прямо перед ним, одной рукой, гиреподобной жменей, небрежно опершись о резиновый рельс, другой придерживая под мышкой девку, ехал раздутый бройлер с выбритыми блондинистыми висками и затылком; на покатых его плечищах натянулась черная майка с хвостатыми солярными символами и крупным багровым слоганом: «За нашу землю! За нашу расу!»

Не в силах не кривиться, Витька отвернулся к соседней лестнице, по которой всплывали из-под земли собранные, сжатые, как кулаки, лица, стеклянные непрозрачные глазки, цепко облапившие друг друга парочки. Тогда он поднял взгляд к полусферическому своду. Там двумя параллельными шеренгами волоклись цветастые щиты, рекламные тёлки с неестественными гримасами, бредовые фразы, частоколы восклицательной пунктуации: все чаще, все гуще, все больше… «SMS-экстра! Больше возможностей для интернет-общения!»; «Oriflame: узнай больше о новой помаде!»; «Двигайся больше, живи дольше: уникальная финтес-программа…»; «Деньги могут больше! Эффективные финансы…».

Витька крепко зажмурился, подождал несколько секунд, разглядывая размытые негативы на сетчатке… Когда открыл глаза — перед ним была та же реклама, только почему-то он все не мог выдрать взгляд из очередного щита, не понимая, что там изображено и что написано, но чувствуя некий непорядок.

Наконец Витька сосредоточился и, вывернув голову (щит почти уполз вверх), все-таки прочитал подпись под ни с чем не сообразной картинкой: каким-то галлюцинаторным существом… зверем… «В Северных горах, на горе Красных испарений, живет эршу — мышь с заячьими ушами и туловищем лося. Крик эршу похож на собачий вой. Он летает, маша огромным хвостом. Съешь его — не заболеешь животом…»

Витька так ничего и не понял, а мимо ехал уже новый щит: «Есть божество — лицо у него человечье, тело змеи. Тело его раздвоено подобно оглоблям, справа и слева — головы; оно носит фиолетовую одежду и красные шапки…»

И следующий: «Бинфэн водится к востоку от горы Усянь, обликом подобен дикому кабану, спереди и сзади у него по голове…»


Витька, конечно, не собирался больше появляться ни дома, ни в офисе, ни у друзей, по крайней мере, у всем известных. Он слабо представлял себе возможности и ресурсы ЭТИХ, но догадывался, что они не малы; тем более что поиск совершенно обычного, в жизни ни от кого не прятавшегося человека, имеющего постоянное место работы и жительства, мобильник, банковские счета и карточки, даже теоретически не требует особых усилий. К тому же Витька, как и все, наслышан был о свободной торговле электронными базами данных (хотя какую именно информацию о нем, в какие сроки и с каким трудом может получить абсолютно посторонний человек, представлял, как и все, довольно смутно).

— Да ты че, Витек, — поразился по телефону его неосведомленности Колюня, — любую! Твои паспортные данные, налоговая отчетность, регистрация, недвижимость, работа, правонарушения, вплоть до распития в общественном месте десять лет назад или даже подпольного просмотра западного видеофильма году в восемьдесят втором — все это висит в базах разных госорганов. Все твои деньги: счета, кредиты, платежи — в банковских базах. А в нашей замечательной стране любые базы доступны любому интересующемуся. Вопрос только в цене. Причем если частные, скажем, конторы (те же банки) еще стараются не допускать утечек, то есть утечки оттуда стоят дороже, то инфа от государства продается почти как семечки. На всех радиорынках вместе с порниками и голливудскими экранными «тряпками»… Поехали дальше: электронное слежение. Следы оставляет каждый вход в Сеть, каждое снятие денег с кредитки, каждое соединение мобилы, даже проход через турникет метро с магнитной карточкой. Главное — знать, кого именно пасти. Естественно, к конфиденциальной информации имеют доступ менты, а поскольку менты у нас находятся в широкой продаже, то и любой желающий. Например, бандиты, вычисляющие «заказанного»…

Витька отключился с ощущением легкой тошноты и машинально развернулся к дверям, за которыми как раз засветилась, замелькала очередная платформа. Так, где мы? Переход на станцию «Площадь Революции» Арбатско-Покровской линии…

Уже добрый час он катался по Кольцевой в духоте и толкучке, временами почти ходынской, регулярно пересаживаясь и пересекая по другим линиям центр. Всякий раз, зайдя в вагон или присев на жесткую станционную скамеечку, прилежно осматривался на предмет чрезмерно прилипчивых попутчиков, но, как и следовало ожидать, ничего не замечал.

Собственно, в метро он полез, главным образом, чтобы звонить. Витька слышал, что местонахождение владельца сотового можно определить в момент соединения, и хотя не знал ничего достоверно, решил, что, звоня из движущегося поезда да постоянно меняя направление, он в любом случае сильно уменьшит риск обнаружить себя. Не говоря о том, что в переполненной подземке его, даже вычислив, не так просто будет отловить…

Он боком вписался меж сходящихся — бряк! — дверных створок и плюхнулся на неожиданное свободное сиденье. Прикинул, кого еще можно набрать. Каринку? Спросить, не заявлялись ли пока к ней?.. Хрен она станет разговаривать после всего. Хрен вообще ответит… Он все-таки ей позвонил, но действительно услышал лишь долгие гудки.

По метрополитенной привычке он старался не пялиться на сидящих напротив, но в какой-то момент его рассеянный взгляд сфокусировался сам собой на бейджике, прицепленном к плоской груди седой очкастой тетки, гласящем: «Следуй за Христом!»

Сектантка какая-нибудь, проповедница? Сухая, ледащая, с поджатыми губами и несгибаемой осанкой… Витька хмыкнул про себя, сошел на «Курской» и в очередной раз в плотном людском потоке перебрался на Кольцевую.

Где на первой же станции, «Комсомольской», в вагон сел Христос собственной персоной.

Длинный сутулый тип в неопределенного цвета хламиде а-ля смирительная рубашка, с грязноватыми темными волосами на плечах, с темной бородкой, с вытянутым худым, изможденным даже лицом, словно только с креста. С какой-то бесформенной сумкой через плечо. Увидев его, Витька уже особо и не анализировал дальнейших собственных действий. Не подавая виду, что заинтересовался диковатым персонажем, он висел себе на поручне, разглядывая и не видя очередную рекламу очередного дерьма («МАС ЛИ. Порционные продукты на заказ») — и лишь когда поезд стал сбрасывать скорость, осторожно покосился через плечо.

«Христос», похоже, намыливался выходить уже тут, на «Проспекте Мира». Витька меланхолично повернулся к другой двери, бормоча: «Follow the white rabbit» и предчувствуя — что?.. Ощущение было будоражащим, пузырящимся, но предельно неконкретным. Хотя оно и не могло быть другим: ведь если б Витька знал, чего ожидать, все лишалось бы смысла…

Безумненький тип двинул в переход на Калужско-Рижскую. Вышагивал широко, хорошо видимый благодаря росту. Витька шел сзади метрах в двадцати, готовый к чему угодно. Где и как откроется моя кроличья нора?.. Совершенно бесполезно гадать заранее…

Ага. Направляемся вон из центра.

Они спокойно загрузились в поезд и проехали три остановки. На «ВДНХ» вышли и встали на эскалатор. Наверху был уже вечер, небо тяжело светилось, отблески поскальзывались на вогнутом фасаде «Космоса». Ощупью полз монорельс. На выходе из метро Витька вдруг потерял своего «ведущего» (или все-таки ведомого?), причем как-то совершенно неожиданно, словно тот долго усыплял его бдительность и вот скрылся, проделав хитрый финт. Витька завертелся на месте, рванулся туда, сюда, кого-то задевая, обращая к себе безразлично-мобилизующиеся посторонние взгляды… Когда он снова нашел глазами «Христа», тот как раз садился в синюю «Вектру» на площади де Голля. Он подбежал к бровке, чтобы видеть, как тачка, газанув, уходит в сторону центра, быстро теряясь в разноцветной автомобильной лаве.

Витька тут же вытянул руку, но, когда спустя полминуты возле него остановились, догонять было некого. Он назвал водиле адрес Троянской, повторяя про себя зачем-то номер «Вектры»: «484 МАС». Код какой-то не московский: 30, кажется. МАС… МАС… А это — что-нибудь значит?

Бесполезно… Если это знак, то по определению бесполезно искать в нем смысл. Ведь задача-то — уйти от смысла. Выйти за пределы смысла и опыта. Туда, где нет ничего, кроме абсурда, и не на что полагаться, кроме голой интуиции…

А престарелая мыльница чешет по проспекту Мира между сталинских сундучищ, потом крутит по развязкам у Рижского вокзала, и на каждом повороте, в каждой новой перспективе восьмичасовое небо, по-московски громадное, захватывающее и недоброе, выглядит иначе, щедро меняя цвета и формы: то горизонтальная облачная слоенка, просаженная Останкинской иглой, то драные экспрессионистские кляксы, и прямо в это небо ты разгоняешься, взлетая на Рижскую эстакаду: в оранжевое, золотое, палевое, бурое, сиреневое, лиловое… Кровоточат впереди кормовые фонари, вспыхивает последний блик в верхнем окне какого-то здания справа — там внизу, в индустриальной неразберихе, хлопотливо тасуются пути, пути, пути, толпятся разноцветные вагоны, ползают маневровые тепловозы и горят красным часто понатыканные среди рельсов светофорчики. А ты несешься по Третьему кольцу вместе с лакированными ящиками внедорожников и пыльными коробочками «девяток» вниз, в туннель, и снова вверх, под чудовищное табло «Соблюдайте скоростные режимы», под густую непрерывную капель зеленых электронных стрелок; и справа — над крестами и шпилями — все туманно-золотистое и голубое, а слева, над двускатными крышами и строящимися высотками — розовое и фиолетовое с серой окантовкой. «До Бакунинской, пожалуйста… И за перекрестком налево, где магазин „Алые паруса“. Ага, к нему…»

Ленка, заинтригованная просьбой об убежище, в качестве подношения сразу практично затребовала провизию, объявив, что в холодильнике голяк. Витька чуть было не расплатился карточкой, в последний момент выдернув ее из рук кассирши, и торопливо принявшись считать налик (причем с неприятным чувством обнаружил, что того совсем немного). Разумно ли вообще было зависать у Троянской?.. Витька надеялся, что на нее так быстро не выйдут: просто о ней пока немногие знали. Если ЭТИ куда и нагрянут в первую очередь, то скорее уж к Каринке (он преодолел слабый, довольно формальный спазм раскаяния)… Но и у Елены долго торчать, конечно, нельзя.

Витька снова чувствовал острое желание немедленно слинять из Москвы. При том, что с самого начала он решил этого не делать. Во-первых, непонятно, куда. Во-вторых, именно на такой, напрашивающийся, вариант ОНИ, скорее всего, рассчитывают сами. Ну а, в-третьих, и в единственно важных, он помнил, зачем ввязался во все это: смысл не в том, чтобы бежать по поверхности, а в том, чтобы вглубь…

Держа на отлете цепляющийся за ноги увесистый пакет, он остановился на перекрестке Бакунинской и Третьего кольца, пропуская машины, ленясь спускаться в переход. Справа, между раздвинутых многоэтажек, в просторной перспективе многорядки отчеркнутая по линейке Останкинская вышка, условная, как ось ординат, лишь утрировала бесформенность и безразмерность закатного мира, калящегося, текущего, разлезающегося, в кои-то веки зримо податливого. Витьке мгновенно вспомнилось: «Сумерки — это час прорех, расползания швов, час, когда видны просветы в эзотерический мир, когда на некоторый миг утрачивается спокойствие и хрустальные своды небес слегка колеблются…»

Покачивая пакетом, он шел в сторону Бауманской. Слева, за сетчатым забором, под вывеской «Гранитная мастерская» сгрудилась небольшая толпа кладбищенских памятников. На многих были надписи и портреты — иногда недописанные и недорисованные. Витька машинально полз взглядом по лицам, фамилиям, датам… Вдруг остановился. Медленно повернулся влево и сделал полшага к сетке. На прислоненной к стене мастерской плите — черной, небольшой, с неровной, «природной» верхней гранью — было его собственное лицо. Подпись под портретом отсутствовала, а из двух дат гравер успел высечь лишь две цифры. Два ноля.

2

По-прежнему оставался непроясненным момент чисто технический: насколько опасно пользоваться мобилой? Что может сказать о его местонахождении один-единственный звонок?

В сотовых компаниях знакомых у Витьки не было, а те, кого он опросил еще днем по телефону из метро, конкретикой, как и следовало ожидать, не владели. Только вечером он вспомнил о Егоре.

Нельзя сказать, что Витька вспоминал о нем так уж часто (хотя довольно регулярно), и повод обычно не имел к самому Егору никакого отношения. Как, допустим, нынешний: вряд ли парень особо разбирался в технологии мобильной связи. Оставалось надеяться, что когда-нибудь что-нибудь он про это слышал или читал. А главное, что сейчас он окажется хотя бы чуть менее не в духе, чем обычно.

Витьке повезло, причем дважды. Ответ на его эсэмэску пришел всего через двадцать минут: Егор велел перезвонить, поскольку не имел кредита. А когда Витька перезвонил — с Троянской, естественно, мобилы — то на прямой свой вопрос (обиняки Егор ненавидел) немедленно получил короткую отрывистую лекцию.

«Вся территория покрытия данного мобильного оператора поделена на так называемые соты, откуда и термин. В каждом — своя вышка с точно известными координатами. Техническая информация о любом соединении, помимо, понятно, номера, включает адрес вышки и сектор, то есть расположение телефона относительно этой вышки. Еще фиксируется сила сигнала, а по ней можно определить, звонишь ты с улицы, из здания или там из машины. Точность — метров триста-пятьсот… — он помолчал и пояснил: — „Итоги“, второй майский номер…»

Вот тем Егор и был ценен — он не забывал ничего. Не только из прочитанного и услышанного, сколь угодно случайно, а вообще ничего. Он обладал абсолютной, зеркальной, фотографической, короче, стопроцентной, тотальной памятью. Не тренированной, как у какого-нибудь «mr’а Memory» Доминика О’Брайена, а врожденной.

Это был вполне научный феномен, то есть научно зарегистрированный (в детстве Егора подвергали какому-то спецобследованию), но, кажется, никак научно не объясненный. Причем сам «Джорджи-Мнемоник» ни малейшей практической пользы из уникальной способности своей за всю жизнь, кажется, так и не извлек, а попытки других этой способностью воспользоваться вызывали (в силу многочисленности) у Егора изрядное раздражение. Правда, у Егора практически все явления окружающей действительности вызывали раздражение — Витька не знал никого, кто хотя бы теоретически мог бы соперничать с ним в неуживчивости: тут Егор тоже был, пожалуй, феноменален. Способ общения с человечеством парень установил односторонний: никогда не отвечал на звонки (то есть, может, на чьи-нибудь и отвечал, но кто входит в круг избранных, если такой существует, Витька не имел понятия) — только принимал эсэмэски и, кому хотел, отвечал. Большинство общих знакомых вероятность отклика полагали близкой к статистической погрешности, но Витьке руссиш вундер, кажется, почему-то благоволил…

Впрочем, сейчас Витьке было не до того — он боролся с желанием ахнуть по телефону молотком для отбивных и спустить обломки в унитаз. Нельзя, нельзя… Даже отключить нельзя. Единственное, что он решил сделать завтра же утром, купить новую сим-карту, чтобы самому звонить по необходимости с нее. Хотя понимал, разумеется, что и ту, приобретенную на собственный паспорт, вычислить будет не проблема. (Наверное, стоило обзавестись левыми документами, но где таковые раздобыть, сугубо законопослушный Витька не представлял.)

Параллельно он наблюдал за реакцией Ленки, сознавая, что в ее глазах его поведение должно выглядеть чем дальше, тем более дико. Но что он мог ей сказать?.. В первый же вечер он чуть не проговорился… и хотя ничего толком сказать не успел, выраженьице на лице у Троянской поймал такое, что зарекся откровенничать даже в малой степени.

Дело было в распространенной, свойственной и Ленке тоже, привычке держать телик все время включенным. Там закончились какие-то новости и началось какое-то ток-шоу. Витька потянулся было за пультом — вырубить, но почувствовал вдруг специфическое любопытство. Шоу было «семейным», максимально ему омерзительным, но теперь, когда счет был вроде как обнулен, вся эта жуть уже не должна была иметь над ним власти, и чтобы проверить степень собственного пофигизма, он решил послушать…

Ведущая, здоровая третьей свежести кобыла с голосом и манерами бандерши (бывшая поп-звезда), фальшиво-сочувственно подвывая, вытягивала из гостей сально-смрадные подробности их семейно-сексуальной житухи. Разнообразные гости, в большинстве провинциалы, в судорогах слезной жалости к себе сладострастно расковыривали болячки. Простой до внешних признаков вырождения народ в студии злорадно сопереживал и праведно негодовал. Поминались мужья-алкоголики с садистскими замашками, суки-свекрови, шлюхи-невестки, дети-уголовники и дети — жертвы растления. Букетистый духан перегара, подгорелой каши, пьяной рвоты, пубертатной поллюции, нестираных носков, использованных прокладок пер от плазменного экрана, как из прорванной канализации.

Витьку, вопреки стремлению абстрагироваться, до костей продрало: стоило подумать о количестве людей, живых как-никак душ, вот в этой вот, в его стране, не знающих, не способных, да и не желающих представлять себе иной реальности. Подумать, что пьяное свинство, взаимное мучительство, тихое или напоказ, взаимное и всеобщее раздражение, повседневное изуверство, убогие эмоции по убогим поводам у них и называются жизнью, что они вот так вот, вот этим вот и живут — не все страшно, но все чудовищно скучно; однако же единственное средство от скуки, доступное им, — это подглядывание за соседом, которому херовее, чем тебе…

— Ты чего там смотришь? — подозрительно прищурилась на пороге комнаты Троянская, держа на манер хирурга поднятыми кисти, жирные от готовки.

— Смотрю на так называемую обычную жизнь, — медленно ответил Витька, вырубая звук. — На так называемых обычных людей…

Ленка глянула странновато:

— И что ты надеешься почерпнуть?

— Пытаюсь понять, что заставляет человека законопачивать для себя все отверстия в мир, зацикливаясь на самом тухлом: на быте и физиологии…

— Как будто жизнь не состоит из быта и физиологии, — она пожала плечами. — Из еды, денег, любви, нелюбви. Из мужей, частенько склонных поддать, жен, которые, случается, изменяют, детей, болеющих и попадающих в ментовку…

— Если она состоит ТОЛЬКО из этого, — покачал головой Витька, — это не жизнь. Не-жизнь, жизнь мертвечины, как у упырей…

— В таком случае девяносто процентов твоей страны — упыри, — фыркнула Троянская, возвращаясь на кухню. — Знаешь, какие у этих шоу рейтинги?.. Во-во.

Он стоял в дверном проеме, глядя, как она, сдувая волосы с лица, расправляется с оранжевыми пластами лососины.

— …С другой стороны: а чем ты им предлагаешь интересоваться? — Ленка бросила в мойку лязгнувший нож — Идеями? Какие идеи в нынешнем мире?.. — тронула нос тылом запястья. — Искусством? Оно вообще где-то сейчас производится? По-моему, то, что сейчас называется искусством, — это чистые муляжи и бирюльки…

— Рейтинги… — повторил Витька. — Конечно, чем больше народу ты попытаешься удовлетворить разом, тем примитивнее выберешь способ… — Он механически провел ладонью по гладкому косяку. — Самая хана именно тогда и начинается, когда берется человек коллективный, когда действует среднее арифметическое. Сообща мы можем только загнать себя в такую вот глухую могилу стандартной, апробированной обыденнности. Соответственно, выйти — только в одиночку…

Наверное, стоило говорить все же не так серьезно, подпустить в интонацию легкомыслия — это он сообразил по лицу обернувшейся Ленки.

— Не бери в голову, — оскалился Витька как можно безмятежней, но понял, что внезапный этот выпад она уже добавила в коллекцию его сегодняшних странностей. Нет, пока Троянская особых вопросов не задавала, и отказ поехать в центр где-нибудь посидеть, загнавший ее на кухню, со ссылкой на усталость-задолбанность приняла, и даже известие о его неожиданном отпуске. Но он отдавал себе отчет: долго делать вид, что ничего особенного не происходит, по-любому не выйдет…

Впрочем, ни черта выдумывать и не пришлось. На следующий день в начале третьего (Троянская была на работе) Витька валялся на диване с увесистой, теплой, пахнущей пылью плюшевой игрушкой, ее полутаксой, на ногах и писал по «мылу» (со вновь созданного сетевого ящика) тем, у кого теоретически мог бы залечь «на подольше». Он пытался вспомнить адрес Михи Ткачука, когда пробили судовые склянки. Витька вздрогнул, стряхнул вялую псину на пол, переложил «лаптоп» на сиденье, встал, цепляясь за интернет-кабель и чертыхаясь. Схватил с подоконника телефон. «Принято одно сообщение». «Открыть». «Пробили они твою Лену. Двигай, Мас».

Даже не выключив комп, он прыгнул на балкон за сохнущими носками, потом в прихожую за кроссовками (полутакса на это мельтешение укоризненно затявкала), торопливо, путаясь в ключах, запер замки… Прислушался. Бегом слетел вниз, протолкнул связку в щель почтового ящика… Осторожно приоткрыл дверь подъезда, осторожно выглянул. Шагнул через порог, пару секунд потоптался у входа, вертя головой.

Район тут, близ метро «Бауманская», был тот еще. Дрых на лавке алкаш. Слева у помойки совещались кружком бомжи: трое вполне себе грязных-опущенных плюс молодой, хорошо одетый парень в очках, явно принимаемый ими за своего.

— …Ты что, не слышал? А? Я что, не тебе, блин, говорю? А?.. — завывала на одной ноте голенастая молодая маман с устрашающим, дергающимся под маечкой в такт голове выменем. — Что ты вообще мне тут, а?!

— А-а-а-а!!! — столь же однотонно, занудно и удивительно фальшиво отвечал налитой брыкастый отпрыск лет двух с наглым личиком.

— «Люди, одумайтесь, люди, одумайтесь! — шепотом процитировал Витька группу „Ноль“, вливаясь в прущий к метро негустой, но целенаправленный поток. — Вы все сошли с ума, вы все сошли с ума!..»

Он шел мимо лотков с пиратскими ди-ви-ди и с фруктами, мимо «Пункта переработки вторсырья», облезлого киоска, сплошь в огрызках объявлений («Скатерть тефлоновая»), мимо жестяного короба вроде гаража, за приоткрытой дверью которого смуглый хач с грохотом всаживал топор в красно-белые подушки сырого мяса, мимо стихийного рыночка, где как-то вечером наблюдал торчащие вертикально из мешка ноги «ополовиненных» (снизу до пояса) манекенов для штанов…

Завернув за угол станционного вестибюля, подойдя к самым входным дверям, он не стал соваться внутрь, а остановился спиной к стене. Чуть подождал, пропуская народ, следя, не затормозит ли кто. И вдруг поймал себя на том, что в неиссякаемой, грузно валящей мимо, строго в одном направлении толпе, пинающей его какими-то сумками, оплевывающей незатушенными окурками, не способен различить отдельных составляющих.

Витька тряхнул головой и двинул назад, выгребая против их жуткого течения. Потолкался на рыночном пятачке в жирном запахе шаурмы и уже бегом направился направо, в проход между «стекляшками». Завернул в одну из них, торгующую, как оказалось, фильмами, где из-за неработающего кондиционера вдыхать приходилось теплый кисель, некоторое время наблюдал сквозь дверь за улицей. Он понимал, насколько смешны его маневры, но хоть что-то предпринимать стоило… наверное…

У входа в магазинчик Витька видел здоровый, измалеванный всеми цветами спектра щит — рекламу подборки дисков с безразмерным реалити-шоу, столь популярным, что даже Витькину память его название успело испачкать: интрига там состояла вроде бы в том, что молодые смазливые имбецилы обоих полов спаривались в разных комбинациях и разбегались после обязательных визгливых скандалов, расцарапанных рож и битья посуды (плюс ведущая: вусмерть отпиаренная на гламурном поприще шаблынь с внешностью и мозгами резиновой бабы)… Черт, совершенно невозможно тут дышать…

Он уже шагнул к двери, когда сообразил, что парень напротив, возле узбекской забегаловки, прохаживающийся туда-сюда с мобилой у уха, торчит там все то время, что Витька здесь… И, кажется, все время говорит по телефону… Регулярно бросая исподлобья взгляды по сторонам… Немаленький такой тип, спортивненький… Вдруг показалось, что где-то Витька его уже видел…

Тут же пришло в голову: ведь отсюда мне некуда отходить. Интересно, решатся ОНИ, если что, крутить меня на глазах у кучи народа?.. Проверять это у Витьки желания не было. Он выскочил и втопил дальше почти с максимальной своей скоростью (насколько можно было ее поддерживать в довольно людном месте) до перекрестка и оттуда в первом попавшемся направлении…

Следующие полчаса он петлял бегом и шагом, кое-как унимая непривычную к такому спорту дыхалку, незнакомыми переулками и дворами, беспрестанно оглядываясь, задерживаясь в подворотнях, окончательно запутываясь… и в конце концов оказался, взмокший, отдувающийся, очумелый на набережной Яузы напротив Лефортовского, кажется, парка.

Неожиданно долго пришлось ловить мотор в сторону центра. Но только выбравшись из «Волги» у метро «Китай-город» на Варварке, Витька подумал о том, что пока так и не представляет себе дальнейшей «вписки»… А также — что врать бедной Троянской…

Хотя… зачем теперь что-то вообще объяснять?..

3

В итоге он залег у Михея. Во-первых, у них с Ткачуком было мало общих знакомых (а значит, имелась надежда, что на него сразу не выйдут), во-вторых, у Михи хватало безумия, чтобы ничему особо не удивляться. Длинный, жилистый, ушастый, с обаятельно-звероватой рожей, он слыл городской (и даже, возможно, национальной) достопримечательностью — дауншифтер, бродяга, мистик, гуру, «белый дикарь». Витька его обычно приветствовал с интонациями Генри Мортона Стэнли: «Doctor Tkachuk, I presume?»

Выяснилось, что Михей как раз намылился в очередную экспедицию по Центральной Америке приобщаться тамошних колдовских практик. Неожиданного гостя он сплавил на дачу в деревеньку со стремноватым названием Омутище, что на Клязьме во Владимирской уже области, неподалеку от Веничкиных Петушков.

В здешнем двухэтажном коттеджике в отсутствие хозяев Витька провел следующие три дня и четыре ночи в полнейшем безделье и безмятежности, постепенно и сам переставая верить, что что-то происходит. Листал найденную на полке «Естественную историю» Плиния Старшего. Временами ему представлялось, что он читает собственные Михеевы отчеты о путешествиях — не сразу поймешь куда: в реальную Африку или в псилоцибиновые дебри. Вот тебе еще один вариант путешествия внутрь… «Нигер берет начало между областями тареллийских и экалийских эфиопов. Недалеко от них живут атланты, полудикие эгипаты, блеммийцы, гамсафанты, сатиры и гимантоподы… Атлантам чужды человеческие обычаи, они не называют друг друга по именам. Троглодиты роют пещеры, это их дома, пища — мясо змей, а вместо голоса — шипение. Авгилы чтят только подземных богов. Гамфасанты ходят голые и, не имея никакого понятия о войне, не общаются ни с одним чужеземцем. Рассказывают, что у блеммийцев нет голов, рот и глаза находятся на груди. У сатиров, кроме внешнего сходства, нет ничего человеческого; эгипаты выглядят так, как их обыкновенно изображают. Гимантоподы косолапы, они не ходят, а ползают…»

Собственно говоря, и дом, и участок были не Михеевы, а его новой жены (то есть формально даже не жены) Веры. Та хотя и принадлежала к жуликоватому племени интерьерных дизайнеров, занималась все же делом, а не разводкой богатеньких идиотов (Витька посетил один из оформленных Верой кабаков, где было по меньшей мере забавно). Такая маленькая, коренастенькая девка на пару лет старше Михея, на диво непосредственная и, по некоторым слухам, а также косвенным признакам, порядком шизанутая. Под стать Ткачуку. Впрочем, кажется, в хорошем смысле. Во всяком случае, она производила на Витьку куда более благоприятное впечатление, чем прошлая, законная Михина половина. Эта самая Оксана (или Олеся?) из HR-компании (вроде бы), о которой знакомые отзывались со странным пиететом. Хотя насколько мог судить Витька, видевший mme О пару раз, то была обыкновенная московская камбала с деловой стрижкой и истерическим голосом: она носила видимую ей одной титаническую свою сексапильность, как подступившую к горлу рвоту, держась неестественно прямо, ни на кого не глядя, с мучительно-отрешенным лицом, из-за густого лампового загара кажущимся чумазым.

Вечером пятницы, когда в Омутище нагрянули хозяева с целым багажником жратвы-выпивки, когда они оживили имеющуюся на участке маленькую баньку и принялись шастать из парилки в предбанник, заправляясь не успевшим охладиться пивом, говорливая Вера расписывала свою клиентуру:

— …Некий Славик Угрёмов. Делала я ему интерьер дачи. Домик не где-нибудь, а в поселке Успенское. Не знаешь такого поселка? Это на рублевке. Участок тридцать соток. Раньше он принадлежал оздоровительному комплексу «Сосны» Управделами президента. Так вот, Славику эти государственные тридцать соток в личную собственность достались бесплатно. Причем рыночная стоимость каждой — минимум сто штук долларов. То есть государство ему просто подарило свои, то есть как бы общенародные три лимона…

— И кто же он такой, этот Славик? — спросил Витька, сдерживая пивную отрыжку.

— Никто. Хозяин частной охранной фирмы, — хмыкнула. — Бандит под крышей ФСБ.

— И чем он так отличился перед управделами?

— Его папаня был главой эфэсбэшного Департамента по борьбе с терроризмом. Причем папаня помер еще за несколько лет до того, как Слава эту земельку с дачкой приватизировал…

— Просто в свое время эфэсбэшным генералам (включая тех, кто на момент «раздачи слонов» уже уволился) и даже их родичам глава администрации Одинцовского района, такой Александр Глодышев, бесплатно раздал в собственность полсотни, что ли, государственных гектар… — вставил Михей, колдующий с полешками на корточках у топки. — Естественно, незаконно, но что такое закон в России?.. Понятно же, что это он не по собственной инициативе — без прямой санкции из администрации президента такого не сделаешь…

— …Это «Горки-2», «Барвиха», — перебила Вера, вскрывая «Велкопоповицкого козела», пустившего ей на босые стопы пенную слюну, — самая дорогая земля в России. Бывшие ведомственные поселки, санатории. Причем многие приватизировавшие тут же выставили землю на продажу. Там не только эфэсбэшники прибарахлились — еще правительство Московской области, включая громовского пресс-секретаря, которому обломились семьдесят две, по-моему, сотки (то есть больше семи лимонов), прокурорские, судейские. Яков Вениаминов, бывший председатель этого самого… Высшего арбитражного суда, который активно помогал упечь Ходора, получил пятьдесят соток как раз за неделю до ареста последнего…

— Ну как там? — осведомился у Михея Витька, которого от всех этих разговоров брала привычная, просто в последнее время совсем уж какая-то нестерпимая тоска.

— Ладно, проканает, полагаю… — Михей грохнул заслонкой и распрямился. — Пойдем еще попотеем. Вер, сделаешь шланг?..

Они содрали с бедер полотенца, похватали дощатые «поджопники» и поспешно нырнули в парилку. Витька полез наверх, а Миха, подцепив ковшиком воды в тазу, быстрым, жуликоватым каким-то движением плеснул на камни, шикнувшие, фукнувшие, яростно дунувшие белым едким паром — Витька едва успел задержать дыхание.

— Так куда ты, говоришь? В Мексику? — спросил он через некоторое время, глядя перед собой, размеренно и осторожно работая легкими, щупая нижней губой покрытую соленой влагой верхнюю.

— Мексика, Гватемала, Сальвадор, Никарагуа, Коста-Рика, Панама… Ну и как получится…

— Далеко… — Витька машинально смазал запутавшуюся в волосах на груди щекотную струйку.

— Ну так в том и смысл…

— Бежишь, — с ухмылкой повернул к нему голову Витька, — из Арканара?..

Михей пожал слизисто поблескивающими плечами:

— А че тут делать?

— Во-во…

Нечего, думал он, словно лишний раз себя убеждая… Не-че-го.

— …Ну как, готов пострадать? — многообещающе оскалился Ткачук после очередной паузы.

Витька покорно распластался на животе. Михей, взяв из таза отмокающий там веник и отряхнув на плюющиеся камни, лениво перетянул его поперек спины… и еще — покрепче: уфф!.. И пошел охаживать со свистом, с оттяжкой, с хэканьем. Витька честно терпел, и потом, перевернувшись навзничь, прикрыв ладонями по-футбольному самое дорогое — и наконец сдался: «Хорош!»

— Готовность десять секунд! — заорал Михей, напоследок прижаривая розгами.

Витька сполз с полка, распахнул и тут же захлопнул за собой дверь парилки, в полтора прыжка пересек предбанник и, загодя, зажмурясь, заглотив воздуху для победного вопля, сиганул в ночные чернила. Немедленно ледяной брызжущий конус — Вера прижала пальцем выходное отверстие шланга — шваркнул по морде, прошелся сверху вниз, снизу вверх, по заднице, по затылку: Витька вертелся на месте, отфыркиваясь и ревя нечленораздельным матом в накрывшее всё, как дуршлаг с просвечивающими бесчисленными пробоинами, небо.

Три четверти часа спустя темная, словно уже пригоревшая бабочка мягко обхлопывала лампочку под странной формы абажуром, разбрасывая по кухне быстрые киношные тени. Бормоча традиционное, из Альсан Васильича, про баню и портки, Михей выдернул из морозилки три запотевшие до полной непрозрачности стеклянные стопки. Витька вертел в руках черную керамическую емкость, произведение дизайнерского искусства, тщетно пытаясь уразуметь, какое отношение имеют семь самураев, давшие имя водке, к городу Черкесску, где, судя по этикетке, ее разлили.

— Ты решил, что это для созерцания предназначено? — Вера брякнула о стол блюдом с закусью.

Витька с хрустом свернул крышку и опрокинул бутылку: живительная влага, запнувшись было на «шарике», торопливо забулькала в стаканчики, матовая поволока на которых расползлась, как стаскиваемая полиэтиленовая обертка.

— Ну, — посуровел Михей, — погнали.

И Ткачук, и карачаево-черкесские самураи толк в беленькой знали. Витька глотал не морщась, крякая лишь для порядку, драл зубами бурые лоскутья бастурмы, а выпаренное тело все не могло поверить в собственную материальность; в какой-то момент он почти совсем расслабился… Но только почти — тревожная лампочка все-таки мигала где-то в солнечном сплетении, мобильник лежал рядом с баночкой оливок, как взрывное устройство, а снаружи этой безмятежно освещенной кухни стояла глухая темень русских джунглей, в которой взвизгивали, возились и реготали омутищенские бандерлоги. Нет, Витька понимал, что уходить придется, и скоро. Но вот сейчас, сейчас об этом думать не хотелось совсем, и чтобы не думать, он садил стопарь за стопарем, а когда водка кончилась, под неодобрительным взглядом Михея полез в холодильник за оставшимся пивом…

Он не запомнил, как все закончилось. Всплыв в сизых вязких сумерках (мутная хмарь в комнате мало отличалась от такой же в голове), не сразу определился во времени и пространстве: гостиная внизу, диван, совсем раннее утро. Потом, закрыв опять глаза, попробовал хотя бы в общих чертах восстановить содержание вчерашних страстных (кажется) дебатов, но в памяти застряло лишь собственное: «…Вот эта вот реальность, наша, современная — она НЕДОСТАТОЧНАЯ!.. Не знаю, эксклюзив ли это именно нынешних времен, объясняется ли это историческими там, социальными причинами, но наш мир — он же действительно кастрированный какой-то! Что, нет разве? У него какая-то, я бы сказал, пониженная вариативность… В нем очень мало можно не то что сделать, а даже допустить…»

Некоторое время он ворочался, сопел заложенной ноздрёй и начал уже было снова распадаться и утекать, когда в непонятно чьей голове болезненно отдался двойной отрывистый звяк. Витька сел, одновременно шаря вокруг себя — телефон нашелся в глубокой щели между спинкой и сиденьем. «Принято одно сообщение». «Открыть». «Едут к вам. Мас». «Назад». Время: 05:54.

Витька соскочил с дивана, сцапал с его спинки разметавшие штанины джинсы, с пола майку, торопливо принялся совать во все это ноги, руки, едва соображающую башку. Едут… Едут… Давно? Откуда? М-мать…

В совмещенной с гостиной кухне он отвернул кран мойки, нагнулся над шаткой башенкой грязной посуды, хватая протухшим ртом холодную струю. Щедро поплескал на рожу, на темя, кое-как пригладил пятерней встопорщенные вразнобой волосья. Подумал о хозяевах, дрыхнущих на втором этаже. Ладно, потом объяснимся… Если еще будет, кому объясняться… Заметив заварочный чайник, он подцепил его и выхлебал из гнутого носика горькие душистые остатки.

Вернулся в комнату, подобрал с пола и натянул носки, пихнул в джинсы телефон. Часы, часы… где часы?! В кармане, черт… Сердце, как теннисный мячик от стены в пол, туго отскакивало от грудины в диафрагму. Мутило, но терпимо. Хуже, что ни черта не работали мозги. Он прошел в прихожую, затолкал стопы в кроссовки и, ежась, до слез зевая, вывалился на крыльцо.

Было свежо, даже холодно. Небо светлело, но толком не прояснялось — за ночь наволокло молочную облачность. Пискнула пару раз какая-то птица.

Наискось по мокрой траве Витька пересек двор и отпер калитку, все еще не в силах решить, стоит ли ломиться в открытую по улицам. Притворил за собой створку, осмотрелся. Ни души, естественно, не было кругом; свистнула, застучала поодаль электричка, знобкий ветерок ощупывал сероватую и неотчетливую листву яблонь.

Впереди, метрах в тридцати, прямо посреди улицы, мордой к Витьке стоял коричневый «Чероки». С тонированными непроницаемыми стеклами. Фары не горят, движок заглушен, но как-то Витьке это авто не нравилось, тем более что торчало аккурат у него на дороге. Он нырнул обратно за калитку, вслушиваясь, не хлопнут ли дверцы. Нет, — по-прежнему висела зыбкая тишина, которую несколько секунд спустя разодрала хриплая, многосложная, словно взбирающаяся на несколько ступенек вверх, петушиная команда.

Стараясь не топтать грядки, Витька пробрался в дальний конец участка, в перепутанные, лижущиеся росой смородиновые заросли. Кое-как, царапаясь и намокая, вырвался из них, пролез сквозь проволочную условную ограду на соседний надел. Следующие пару минут он прыгал через ботву, кусты и заборы, а один раз даже был атакован довольно злобной, всерьез намеренной его покусать поддельной овчаркой. Наконец, форсировав залитую туманом травянистую канаву, он выбрался в редкий, порядком замусоренный перелесок.

Тут между стволами и прутьями тоже настаивался клочковатый туман — не слишком вроде бы густой, — подлую сущность которого Витька оценил, лишь начисто потеряв направление, перестав видеть что-либо, кроме этих самых прутьев, стволов и тумана. Он остановился и прислушался.

Пощелкивали, позвякивали над головой птицы. Где-то монотонно бухала, словно ведя отсчет, собака. Потом прилетел с железной дороги гулкий долбеж товарняка, но с какой именно стороны, понять было невозможно. Только сейчас Витька сообразил, что даже не отлил еще спросонья — и долго орошал бледной струей рельефный в зеленых лишаях березовый комель, островки полосатой коры на котором смотрелись остатками плохо содранных обоев.

Чувство потерянности охватило вдруг его. В этом тумане, втихаря сожравшем мир, в этом месте, где на глаза не попадалось даже мусора, можно было вообразить что угодно. Что он и в самом деле уже не вполне ЗДЕСЬ… Что если идти сейчас, положившись целиком на интуицию, и если интуиция не подкачает… Новое предчувствие, совсем смутное, само себя шугающееся, шевельнулось где-то в почти недоступной глубине. Витька закрыл глаза и попробовал прислушаться к себе, но не разобрал ничего, кроме частых пинков сердца.

Он пошагал дальше — благо, какая-то тропка тут все-таки, кажется, имелась: хилая, почти заросшая, разветвляющаяся… Скоро он и сам не знал, тропа ли под ним или просто очередная проплешина в траве. Так что шел исключительно по наитию, тем более, что и туман, как показалось Витьке, становится гуще: в нем почти не различить уже было просветов в деревьях и кустарнике. Сыроватая зябкость заползала под майку. Витька, словно сам того не заметив в тумане, перебрался из подзагаженной поселковой рощицы в нормальный дикий лес. Стволы пошли какие-то могучие, в странной формы наростах… А — не: вон, бутылка валяется… Он пнул ее кроссовкой. Что-то с ней было не так. Бутылка как бутылка, стеклянная, темно-зеленая, вроде винной — но с дырой в боку. Неровной дыркой, будто прогрызенной… в стекле. Причем бутылка не разбилась… Прикол…

Витька пер уже порядочное время, а лес (и впрямь лес!) и не думал кончаться. Он и не ведал, что в окрестностях Омутища имеются столь серьезные заросли…

Не сразу он понял, чего еще не хватает. Звуков. Витька специально прислушался повторно. Ага… Так и есть. В смысле — нет. Ни единой птицы, ни далекого поезда. Тишина звукоизолированного бокса: плотная и неестественная. Витька почувствовал, что ему становится несколько не по себе.

Скоро он опять остановился — перед ним в земле была дыра. Странной симметричной формы: формы широкой улыбки (метров пять между уголками «губ»), с осыпавшейся, оплывшей землей по краям. Но не яма, именно дыра. Колодец. Шахта. Дна Витька, осторожно приблизившись, не разглядел. И вообще ничего не разглядел. Темень. Чернота.

Он вытянул руку — да… Из дыры слабо шел воздух. Чуть теплее окружающего. И запах… запашок… Чего-то вроде знакомого, но нелепо-неуместного… Чего-то кондитерского…

Он осмотрелся. Туман стоял со всех сторон занавесом в бесконечное количество марлевых слоев. Если таращиться в него долго, можно было различить смутное колыхание: словно кто-то в этих слоях пошевеливался, тревожа марлю. И тишина такая, что сквозь нее проступает потусторонний шорох: то ли крови в ушах, то ли чего-то вовсе непредставимого…

Будто полузамазанные грязно-белой краской (вернее — «запыленные» из баллончика) висели фрагменты веток: ни листик не шелохнется. Они, листья, в этом освещении обесцветились, казались такими же серыми, как ветви, стволы. Статика монохромной фотографии: эдакой художественно-размытой…

Витька сделал пару шагов, дотянулся до низкой кроны. Что за дерево? Он не смог определить. Ощупал листья. Они были пластмассово-жесткие, с режущими краями. Жестко прикрепленные к черенкам, как те — к ветке. Тоже — пластмассовой…

Шорох, шепот, шелест в черепе нарастал медленно, но верно. В нем различались уже какие-то интонации…

Витька резко повернул голову на движение в тумане: в этот раз близкое, явное. Что-то большое и темное бесшумно прошло всего под парой полупрозрачных занавесок Он отступил на шаг, чувствуя ледяную щекотку мурашек на висках, хребте и пояснице. Нет, ничего…

Нет, — снова, еще ближе!.. Сейчас даже на миг проявился контур: толстая горбатая туша, словно здоровенной свиньи, кабана, только с двумя тяжелыми опущенными головами…

Наверное, от неожиданности он отступил на шаг, и в ту же секунду земля под ним мягко подалась, осыпаясь в дыру, в яму, в ухмыляющуюся пасть, спиной к которой он стоял. Витька загреб руками в инстинктивной попытке удержать равновесие и опрокинулся навзничь, в тепловатую черную пустоту…

…Он открыл глаза, вдохнул-выдохнул, потряс головой. Просочившееся откуда-то солнце помаргивало в листве. Лопотали птицы. Туман оседал березам под ноги. Никого и ничего не было поблизости.

Витька пошел практически наугад, пиная разлетающиеся белыми хлопьями поганки. Он то и дело сбивался с еле заметной тропы, натыкался на импровизированные свалки, но меньше, чем через пять минут, вышел к проселку. Поколебался, но все-таки двинул по дороге, очень внимательный, готовый при малейшем звуке мотора прыгнуть в кусты. Однако никто не встретился ему, ни на колесах, ни пешком, до тех пор, пока впереди не стал различим неровный, отрывистый шум шоссе.

На него Витька, разумеется, лезть не стал, во всяком случае здесь. Но, ориентируясь на просвет, на дорожный шелест, рявканья и погромыхиванья, направился параллельно Владимирской трассе в сторону Петушков. Он пер через заросли и пустыри, задами каких-то полузаброшенных промплощадок больше получаса, прикидывая, что, если ЭТИ едут в Омутище на машине (машинах), дальше поворота соваться не будут, разве что по ошибке; а когда решил, что удалился на вполне безопасное расстояние, повернул под прямым углом, перелез кювет, встал на обочину и принялся голосовать.

— …И гондон порвался, прикинь! — Он заржал, но как-то осторожно, с оттенком уважения к серьезности ситуации. — Ну, я так слегка на стреме, сам понимаешь, а она мне, прикинь: «Да это фигня. Я, типа, чистая, но даже если что, не обязательно заразишься. Я сама с мужем, типа, полгода е…сь, не знала, а потом оказалось, что у него сифон. А мне, типа, ничего!» Не, успокоила, прикинь!..

Витька растянул губы. Орел за рулем «Газели» был примерно его возраста, мускулистенький, с широкой располагающей ряшкой, с щедрой нагловатой улыбкой — такой первый парень на деревне в темных очках а-ля «Матрица». Всю недолгую дорогу до Петушков он развлекал пассажира историями съема им проституток, похоже, пребывая в уверенности, что того это живо интересует и искренне забавляет.

Дезертировав наконец на перекрестке в центре Петушков, Витька нырнул в первый попавшийся двор и упал на недоломанную скамейку. Пересчитал содержимое лопатника и задумался в последний раз, разминая пальцами кожу на лбу. Инстинкт по-прежнему велел рвать подальше от Москвы, но теперь это было бы еще глупее. Налички оставалось всего пять с небольшим тысяч, а пользоваться карточкой означало рисковать: вероятность того, что ЭТИМ стучат из банка, конечно, имелась. Уж с ИХ-то стороны пасти данный канал, по крайней мере, всячески постараться, было бы логично…

Тут Витька снова вспомнил о мобиле и снова победил в себе искушение бросить ее прямо сейчас прямо сюда, на бетонную плитку, и растолочь каблуком. Нельзя! Польза от эсэмэсок перевешивала (пока) риск быть вычисленным через оператора…

Да, нала совсем чуть, самостоятельно в чужом городе долго не протянешь. А сваливаться на голову к родственникам: рязанским, скажем, или самарским… И что он станет объяснять? Тем более что пробить иногороднюю родню ЭТИМ труда не составит, ОНИ небось давно это сделали…

Ну и самое-то главное: вглубь! Вглубь, а не по поверхности…

Он поднял голову. Слева в неряшливых зарослях сирени примостился одноэтажный жилой дом деревенского вида. Всклокоченный, пошатывающийся венец творения в обвисших трениках принимал из окна полную прозрачного содержимого полуторалитровую пластиковую бутыль. Витька глянул на часы: 07:22. С добрым утром.

Почти весь день он проваландался в Петушках, избегая людных мест. Никакого цветущего жасмина не обнаружил, поел и похмелился в крошечном шалмане, где по телевизору под потолком крутили комедийное шоу с развеселой музычкой и беспрерывным закадровым гоготом, сбросил с полдюжины разных звонков, а после шести вечера пошел на станцию. Только там (если засекут — нехай гадают, в каком направлении он рванул) сменил симку на недавно купленную и извинился перед Михеем.

Витьку частенько укачивало в электричках, но сейчас он старался не спать — и все равно уснул, и во сне убедился, что есть животное, называемое анфолопс; это животное очень горячее, так что охотник не может приблизиться к нему; имеет на голове длинные рога в форме пилы, так что пилит большие и высокие деревья и валит их на землю; если же почувствует жажду, идет на Евфрат-реку и пьет. Есть же там вереск с тонкими стеблями; и вот начинает играть с вереском животное и запутывается в нем рогами, и будучи захвачено, заплетается в ветвях его и громко кричит, желая убежать, и не может. Итак, охотник, услыхав и поняв, что оно захвачено, идет и закалывает его…

— Да накостылять, б…, ка-азлу! Ну че он, зае…, б…

Витька, морщась, расклеил веки. Рот внутри был картонный.

— …Если ты сосешь, сам, значит, лох! — упивалась собственным чириканьем яйцеклетка лет шестнадцати, ерзая на сиденье через проход от него, рядом с двумя неподвижно-перекошенными, не вполне вроде бы даже живыми сверстничками.

Он посмотрел в окно: там густо, но нестройно наступали многоэтажки в закатной позолоте — они уже въехали в Москву. Поезд прибывал на Курский. Витьке вдруг пришло в голову, что перрон ЭТИ ведь тоже могут пасти: просто на всякий случай. Вскоре электричка, засипев, принялась тормозить, потянулась платформа, выползло название: «Новогиреево». Витька вскочил и пошел к выходу.

Этот район был абсолютно ему незнаком: куда ведет Фрязевская улица? куда идет 662-й автобус?.. Пройдя пару кварталов в выбранную от балды сторону, Витька поймал мотор, причем сел не в первую остановившуюся возле него машину (сделал вид, что запрошенная цена не устраивает), а в следующую. Сказал ехать до Садового. До Таганской? Ага.

Он не мог заставить себя не посматривать в зеркало заднего вида, а вскоре уже откровенно завертел головой (водила сопел непонимающе-недовольно). Черный «Аккорд»-универсал Витька заметил, еще когда они тащились по Перово. Повторяя все их маневры, держась все время на одной и той же средней дистанции, «Хонда» довела их «Ниву» до широченной магистрали (шоссе Энтузиастов, по словам водилы) и, чуть приотстав, продолжала переть следом, как на буксире. Машин хватало, но «Аккорд», сука, прилежно держался в зоне видимости. Собственно, что тут такого, вероятно, они просто ехали кратчайшей дорогой в центр, туда же, куда надо было и «Хонде»; но сейчас Витька не мог позволить себе верить в случайности.

Они нырнули под железнодорожный путепровод, по обе стороны шоссе тянулись сплошные заводские корпуса и заборы. Если что, подумал Витька, и бежать некуда. Впрочем, вряд ли ЭТИ станут подрезать прямо на многорядке…

— Скажите, тут рядом метро какое-нибудь будет? — спросил он.

— За мостом будет. Как ее… «Авиамоторная».

— Остановите у нее.

Мужик — грузный, рыхлый, неприветливый хачик посмотрел выразительно.

— Двести нормально будет?

— Нормально…

— Покажете, в какую сторону там вход…

— А я помню? Там в переход, по-моему…

Они снова, теперь уже поверху, перевалили железную дорогу; за съездом, миновав перекресток, хачик затормозил. Витька сунул ему заранее зажатые в кулаке две сотенные и стартовал из «Нивы». Чуть не сшиб зазевавшуюся бабку, едва не навернулся на ступенях подземного перехода, отшвырнул стеклянную, с красной «М», как на мужском сортире, створку. Хорошо, у него была карточка — не задерживаясь, проскочил турникет, вприпрыжку слетел на перрон… Поездов не было.

Пытаясь отдышаться, с шилом в боку, Витька изучал списки станций на мраморных путевых стенах, соображая, что делать. Народу в зале, под шишковатым металлическим сводом, было немного, но он, как ни сканировал присутствующих, не мог с уверенностью сказать, не «висит» ли кто на нем. Некоторые косились, но он, встрепанный, красный, бесконечно оглядывающийся, и впрямь, видать, обращал на себя внимание; кто-то говорил по телефону — но кто-нибудь всегда и везде говорит по телефону…

Минуты через полторы подошел поезд в центр. Витька, дождавшись, когда после предостерегающего карканья двери начнут съезжаться, метнулся в него. Следующей станцией была «Площадь Ильича», что тоже, кажется, на Энтузиастов (или тут оно уже иначе именуется?): если ЭТИ сообразили и газанули, у них имелся шанс перехватить его. Но оттуда, с «Ильича», переход на «Римскую», и если они все-таки не сообразят или не успеют…

Не сообразили. Не успели.

Витька вышел, перешел, проехал до «Чкаловской», там пересел на синюю линию и по ней направился через центр. Постепенно унимались и сердце, и дыхалка, и центрифуга в голове; он снова задумался о дальнейших собственных действиях.

Ночь на носу. К кому набиваться теперь? Он весь день перебирал варианты — и все казались слишком опасными: если уж ЭТИ нашли его даже на Михеевой даче…

И тут, как не раз в тупиковых ситуациях, ему по ассоциации, что ли (в качестве парадоксального выхода?), опять вспомнился Егор. Вот уж на кого никто не подумает!.. К сожалению, видимо, правильно не подумает: при Егоркиной-то нелюдимости кого-то к себе пускать… С другой стороны, у него же вроде слабость ко мне, нет?.. По-любому: что я теряю?..

Он сменил карточку, набил Егору подобострастную эсэмэску и, привалившись к дверце в торце вагона, стал ждать. Он чувствовал себя совершенно выпотрошенным: пустым и дряблым.

У сидящего перед ним пацанчика от мобилы в уши шли провода, но громкость была такая, что даже Витька мог насладиться музоном. Звучал некий рок-н-роллец… отечественный, судя по доносящимся отдельным словам… причем, кажется, такого старомодного пошиба, восьмидесятнического… Витька напрягся, пытаясь определить, не знакомое ли что-то. Он отлично слышал ритм, а через некоторое время вроде бы даже стал разбирать и текст. Ага… ага…


Умножь меня на ноль.
Умножь меня на ноль,
Чтоб мне легко пройти
Таможенный контроль,
Чтоб в униформе хам,
Храня покой границ,
Нашел бы только хлам
Истерзанных страниц,
Но чтоб не разгадал
Таинственный пароль —
Умножь меня на ноль…[1]

4

— Фо хум зэ бэлл толлс?.. — сонно проворчал Егор, под кряканье пружин переворачиваясь на своей койке (Витька знал, что цитирует он не Хемингуэя и тем более не Джона Донна, а «Металлику»).

Не отвечая, он дотянулся до мобильника. Он догадывался — фо хум. «Принято одно сообщение». «Открыть». «Подъем. Они у подъезда. Мас».

Ни хрена спросонок не соображая, он принялся лихорадочно одеваться в болезненном свете фонаря под крышей гастарбайтерской бытовки, соседней с домом.

— Че там?.. — Егор вывернул морду из подушки: кажется, щурился.

— Все, пора мне, давай, — на ходу заталкивая телефон в карман, Витька поскакал в прихожую. — Помнишь? — крикнул не оборачиваясь. — Я вечером ушел!..

Егор запыхтел матом, Витька не слушал. Подхватил кроссовки, но даже обувать не стал — прямо в носках вышел на темную (лампочка на этаже не горела) лестничную площадку, тихонько, стараясь не щелкать язычком замка, закрыл дверь и через две ступеньки запрыгал вверх. Миновав пару пролетов, остановился — в глубине раздался мягкий удар двери подъезда, торопливые множественные шаги. Он побежал дальше. До последней площадки (хорошо, освещенной) он добрался быстрее, чем ЭТИ до Егоровой квартиры. Он еще слышал негромкий целеустремленный топот, когда непослушными пальцами завязывал шнурки. Потом там, внизу, задавленно вжикнул звонок.

Витька, осторожно, чтоб не гремела отвесная железная лесенка, вскарабкался к квадратному люку на чердак. Запирающий его замочек он еще вечером вскрыл Егоровой отверткой. Сейчас он нахваливал себя за предусмотрительность, тем более что, честно говоря, не ждал от ЭТИХ подобной прыти… Черт, в натуре, не ждал…

Черт…

Чердак был затхл, низок, кромешно темен. Почти на ощупь, натыкаясь на трубы, пачкаясь в пыли и каких-то сальных натеках, Витька нашел слуховое окно… ручку…

Покатая жестяная крыша гулким аханьем отзывалась на неверные шаги. Маячил остов антенны. Холодный рассветный ветер налетал порывами. Зевота раздирала челюсти.

Было довольно светло. Сзади небо уже вовсю бледнело. Дальние жилые башни, тройка высоких труб в точечных огоньках силуэтами проступили на фоне розоватой его каймы под легкими штриховыми облаками. Но город стоял мертвый: лишь редкие окна желтели, да улицы передавали по цепочке фонарный свет, да спаренные фары проскальзывали быстро и одиноко под слабый обрывистый шорох. Отчаянно заорала припозднившаяся гопота.

Дом имел «Г»-образную форму. Витька доковылял до самого дальнего конца крыши, влез в окошко (присохшее, не сразу открывшееся) и долго, матерясь все более остервенело, искал люк в подъезд, тоже отпертый втихаря вчера вечером.

Порядком изгвазданный, он бегом спустился на первый этаж и в нерешительности остановился перед наружной дверью. Прислушивался, но ничего не слышал. Тусклая лампочка освещала мятые железные почтовые ящики, выцветшую рекламу домашнего Интернета на стене, криво процарапанное там же по штукатурке «Сурок гарбунок лысый педарас», грязный потоптанный газетный разворот у Витьки под ногами опять с какой-то сплошной рекламой. «18 % женщин после сорока страдают раком шейки матки…» Покупайте препарат против этой самой шейки… раковой… а также генитальных бородавок… Нет, встряхнулся он, к черту. Рвать отсюда.

Он поддел защелку и распахнул дверь. Ночной пустой двор. Внедорожник с включенными фарами у Егоркиного подъезда. Витька быстро пошел в другую сторону, к углу. Он почти уже свернул за него, когда сзади рявкнул автомобильный движок.

Витька рванул. Не на улицу, а вбок, в темень, к детской площадке.

Фары джипа широко махнули по двору. Витька вмазался плечом в стойку качелей, чудом не сверзился в песочницу, взлетел по трясущейся сетке забора и обрушился в крапиву по другую его сторону. Зассанная непроглядная щель между гаражами. Тылы какой-то котельной: в распахнутом окне, забранном толстой решеткой, — яркий люминесцентный свет, слышны гудение и рокот.

«…Зря я во все это полез. Может, я правда — того?..» — пискнул вдруг внутренний голосок — впервые за все это время. То есть не совсем впервые — впервые столь определенно…

Так, куда?..

Он подался в проход между котельной и соседней такой же одноэтажной постройкой с такими же зарешеченными, но темными окнами. Он был у самого его конца, когда впереди послышался мотор и полыхнули фары. Витька развернулся и рванул назад.

Свернул наугад, направо, за постройку, споткнулся в темноте о валяющуюся покрышку — ффак!.. — ободрал левое предплечье об асфальт. Поднялся, побежал… остановился, задыхаясь.

Тупик. Автомобильный остов. С одной стороны, за забором, строительный котлован, все голо, горят дежурные лампы. Напротив — глухие безоконные стены смыкаются углом. На одной из них, более высокой, метров пятнадцати (минимум) — пожарная лестница. Ни о чем не думая, просто не будучи в состоянии, Витька полез.

Ладони и подошвы скользили по ржавому жирному крошеву; плохо закрепленная лестница ходила ходуном. Колени бились о перекладины. Один раз он чуть не сорвался. За шумом собственного заполошного дыхания он все-таки слышал голоса внизу. Он не смотрел туда… не смотрел… не смотрел…

Ессссть…

Толевая обширная плоская крыша. Светлеющее небо. Несколько секунд он стоял на коленях, хлюпая выкипевшими легкими. Железный привкус во рту, ноют десны, слюна, как густые сопли.

Судя по гулкому судорожному полязгиванию, ЭТИ лезли следом. Витька огляделся, не в силах сдерживать панику, взбухающую над диафрагмой, как опара, как ноздреватая шапка убегающего молока. Поодаль из крыши торчала некая невысокая надстроечка, рубка. Он рванул к ней, завернул за угол. Дверь без ручки, покоробившаяся филенка. Кажется, открывается внутрь. Отскочив на пару шагов, он врезал в нее всем телом, не чувствуя боли. Еще раз…

Ни хера не видать… Единственное, чем он мог подсветить себе — экранчиком мобилы. По узенькой крутой грязной лестнице, спотыкаясь, Витька спустился на несколько пролетов; увидев на площадке приоткрытую дверь, сунулся в проем. Коридор, что ли?.. Эхо, шатающееся между голых стен; сырой, прелый цементный запах, мусор на полу.

Он свернул за какой-то угол, остановился. Ага, суки, идут…

Стараясь, по возможности, бесшумно перекатываться на подошвах, погасив экранчик, чтобы не выдавать себя светом, и оттого совсем вслепую он куда-то брел, налетая на стены, въезжая ногами в нераспознанную дрянь. Саднило и мокло стесанное предплечье. Сердце частило паровозным кривошипом на полном ходу.

ЭТИ тоже осторожничали: их шепчущие переговоры и вкрадчивые шаги вплетались в шорох крови в ушах; мутные сполохи фонариков в отдаленных проемах мешались с ползающими перед глазами цветными кляксами. В какой-то момент Витька застыл на месте: вдруг не найдут?.. — но тут же понял, что надеяться на это не стоит. Время и численность были на их стороне. Из брезжущих то за одним, то за другим поворотом окон тянуло белесой синевой, местами уже можно было разглядеть конфигурацию комнат, контуры геометрического хлама по углам.

Вдруг ударило: телефон! Как они еще не доперли просто набрать его номер и найти по трезвону?.. Он пляшущими пальцами, не видя, отколупал крышку, выцарапал сим-карту, отшвырнул.

Шаги и голоса зашаркали, забубнили вдруг совсем близко, на стену прыгнуло круглое, с дыркой посередке световое пятно, вынимая на миг из потемок распахнутый выпотрошенный электрощит. Витька, рефлекторно пригнувшись, посеменил в ту сторону, где угадывались утренние окна.

Наверное, ЭТИ его услышали: голоса за спиной сделались громче, заметались фонарики. Витька наддал, уже не хоронясь. Позади гаркнули, посыпался топот.

Он вылетел в длинный коридор, по правую сторону которого тянулись окна с частично выбитыми стеклами в двойных рамах, по левую — редкие двери. И дверь в конце. Он добежал, толкнулся — заперто. Открывалась она в его сторону — не выбьешь.

Витька выглянул в окно — прямо из-под него уходила стеклянная крыша перпендикулярной пристройки. Он бешено задергал ржавый шпингалет, затряс тугую облупленную раму. Сбоку его ослепил электрический луч. Со всхлипом, с надсадным кряхтеньем, сыпя мусором и содрогаясь, оконная створка подалась, впуская ветер.

Он сел на подоконник, перебросил наружу ноги. Позади вякнули, вроде предостерегающе. До стеклянной крыши было метра три. Двускатная, пологая, она состояла из продолговатых прямоугольников в сетке тонкой рамы — похоже на теплицу… Под нею было темно — что она закрывала, не разобрать. Но и отсюда было видно, какая она грязная и ветхая. Кажется, некоторые стеклянные пластины треснули. Витька понял, что ни за что туда не прыгнет.

Ветер вталкивал обратно. ЭТИ что-то говорили ему, не спеша приближаясь. Он не слушал. Он понимал, что добился своего. Ты хотел себя спровоцировать, подстегнуть? Пожалуйста! Назад некуда. А вперед…

Нет, слабо.

Солнце уже просунулось между домов, брызнуло рыжим соком — и на одном боку крыши лежал зыбкий серебрящийся отсвет, превращая замызганное стекло в амальгаму, фольгу, воду… или что-то вовсе нематериальное… Дорога к выходу, если она вообще была, лежала для него по этому зыбкому сиянию.

ОНИ все не подходили. Не решались, боясь, видимо, что Витька сиганет. В виде трупа он им был не нужен…

Он облизнул губы. Ноги болтались над пустотой. Хорошо. Что я теряю?.. Просто жизнь, неминучую, как рак шейки матки, и привлекательную, как генитальная бородавка?..

Бесполезно. В трех метрах над этим треснутым стеклом все его мысли о нарушении границ, о творческом акте прорыва в иную реальность, об индивидуальном всемогуществе казались сугубо праздными и издевательски несерьезными.

…Петр сказал ему в ответ: Господи! если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде. Он же сказал: иди. И вышел из лодки, Петр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу. И, видя сильный ветер, испугался и, начав утопать, закричал: Господи! спаси меня. Иисус тотчас простер руку, поддержал его и говорит ему: маловерный! Зачем ты усомнился?..

Кисти мертво вцепились в нижний занозистый край гнилой рамы. У них были свои резоны. Отклонясь вбок, прижавшись к раме правым плечом, не разжимая правой руки, Витька поднес левую ко рту и, дергая зубами окровавленный ремешок, снял часы. Перехватил ладонью, одной рукой включил таймер и поставил его на 00:10.

А сзади талдычили, не унимались. Мол, все, не чуди, сам видишь, что просрал.

Хрен вам.

Жидкое сияние внизу мерцало: неверное, ненастоящее, нездешнее…

ЭТИ все-таки решились: не оборачивающийся Витька услышал быстрые смазанные шаги.

Он зажмурился, пытаясь представить внизу ровную, надежную, чуть упругую твердь. Он понял, что так оно и есть, за миг до того, как ощутил прикосновение сзади к плечу. И еще миг спустя запищали часы.

00:00.

Он разжал руки.


Содержание:
 0  вы читаете: Ноль-Ноль : Алексей Евдокимов  1  1 : Алексей Евдокимов
 2  2 : Алексей Евдокимов  4  4 : Алексей Евдокимов
 6  2 : Алексей Евдокимов  8  4 : Алексей Евдокимов
 10  6 : Алексей Евдокимов  12  8 : Алексей Евдокимов
 14  1 : Алексей Евдокимов  16  3 : Алексей Евдокимов
 18  5 : Алексей Евдокимов  20  7 : Алексей Евдокимов
 22  9 : Алексей Евдокимов  24  2 : Алексей Евдокимов
 26  1 : Алексей Евдокимов  28  3 : Алексей Евдокимов
 30  2 : Алексей Евдокимов  32  4 : Алексей Евдокимов
 34  6 : Алексей Евдокимов  36  2 : Алексей Евдокимов
 38  4 : Алексей Евдокимов  40  6 : Алексей Евдокимов
 42  2 : Алексей Евдокимов  44  4 : Алексей Евдокимов
 46  6 : Алексей Евдокимов  48  2 : Алексей Евдокимов
 50  4 : Алексей Евдокимов  52  6 : Алексей Евдокимов
 54  2 : Алексей Евдокимов  56  4 : Алексей Евдокимов
 58  6 : Алексей Евдокимов  60  1 : Алексей Евдокимов
 62  3 : Алексей Евдокимов  64  5 : Алексей Евдокимов
 66  7 : Алексей Евдокимов  67  Использовалась литература : Ноль-Ноль



 




sitemap  
+79199453202 даю кредиты под 5% годовых, спросить Сергея или Романа.

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение