Детективы и Триллеры : Триллер : ГЛАВА 14 : Клэр Фрэнсис

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19

вы читаете книгу




ГЛАВА 14

– Боюсь, что пока определить точную дату невозможно, дорогая, – говорит Чарльз, останавливаясь на краю обрамляющего нашу лужайку водосточного рва и бросая на меня скользящий взгляд.

Мы говорим о похоронах.

– Почему? – спрашиваю я.

Чарльз сжимает пальцы рук и часто моргает. Уголки рта у него опускаются. Я вижу его усталое, с обострившимися чертами лицо, глубокие, почти старческие морщины на лбу. Боже, как несладко приходится ему с Энн.

– Видишь ли, в таких ситуациях дела продвигаются небыстро. Полиция должна закончить расследование. Пройдет некоторое время, прежде чем они смогут закрыть это дело.

Полагаю, Чарльз хотел сказать: «Прежде, чем они смогут выдать тело». Я смотрю вокруг. Наливающиеся золотом пшеничные поля недвижимо стоят под голубым небом. Жарко. Ни дуновения ветерка.

– Но я думаю, что полиция свою работу уже закончила.

– Я уверен, что закончила, – с нажимом произносит Чарльз. – Просто осталась еще эта бумажная волокита. Они же бюрократы.

Бюрократы. Видимо, причина не только в этом. Наверное, они все-таки что-то обнаружили при вскрытии. Эта мысль ударяет мне в голову, как и вино. Я уже выпила второй бокал, что вдвое превышает мою обычную норму.

– Значит, официальное расследование еще не закончено?

– Нет. И кто знает, сколько им еще потребуется времени. Может, недели. А может, месяцы. У меня такое впечатление, что полицейские в этих делах не торопятся.

Слова Чарльза приводят меня в смятение.

– Так значит, до похорон может пройти…

– О нет, нет. Похороны состоятся гораздо раньше.

– Ты сказал, бумажная волокита. Что это за бумаги, Чарльз?

Судя по всему, моя настойчивость его удивляет.

– Они мне сказали, что должны закончить некоторые формальности. Ничего конкретного не уточняли.

Все-таки, это касается вскрытия. Что же тогда еще? У меня бессильно опускаются руки.

Я оглядываюсь на террасу. Молли и Маргарет пьют там кофе. Кэти лежит в шезлонге, отгороженная от мира своим «вокманом», Джош стоит рядом с террасой у жаровни и орудует на решетке палочкой, затем украдкой бросает что-то на угли, от чего они пыхают сильным пламенем. Он отступает назад и озирается по сторонам, пытаясь определить, заметил ли кто-нибудь его проказу.

– Я собираюсь выставить дом на продажу, – как бы между прочим говорю я.

– Ну, теперь ты можешь сделать это… Ситуация ведь прояснилась.

Видимо, Чарльз имеет в виду, что теперь у меня будет свидетельство о смерти, и с юридической точки зрения я становлюсь вдовой.

– Мне не хотелось бы делать этого до похорон, – поясняю я. – Знаешь, все эти покупатели, бродящие по дому.

– Я понимаю тебя. В конце концов, это дело можно немного отложить.

– Положение у меня, правда, незавидное. Ведь я рассчитывала на страховку Гарри. Но самоубийство не оплачивается. – Поняв, что неудачно пошутила, я грустно улыбаюсь.

Чарльз вскидывает на меня взгляд. На бровях у него сверкают капельки пота.

– Да, в таких случаях…

Судя по всему, разговор о деньгах ему неприятен. Мы снова начинаем движение. Идем по периметру лужайки к саду, где на кустах ярко светятся распустившиеся розы. Время от времени Чарльз тяжело отдувается, выпячивает нижнюю губу и глубоко вдыхает носом воздух. На нем его обычная одежда для уик-энда, которая независимо от погоды состоит из потертых вельветовых брюк и толстой хлопковой рубашки.

– Да, я хотел сказать, что Энн переживает из-за тех своих высказываний в твой адрес, – говорит он смущенно. – Она тогда действительно очень расстроилась.

Я говорю то, что он хочет услышать: дескать, не принимала это близко к сердцу.

– Но, знаешь, в ее словах, возможно, и была доля истины. Наверное, я оказывала Гарри недостаточную поддержку.

Чарльз быстро вскидывает голову.

– Что ты, что ты! Наоборот, я считаю, ты была очень добра по отношению к Гарри. Очень добра!

– В последний период не совсем.

Я не знаю, зачем я говорю это Чарльзу. Может быть, просто хочу узнать, что он думает обо мне в связи с самоубийством Гарри. А может, внутренне желаю подготовить его к тому, что истина в отношении Гарри в конце концов вскроется.

– Это было трудное время, Эллен. Ты не должна себя винить. Я не думаю, что Гарри мог рассчитывать на большее с твоей стороны. – Чарльз делает движение рукой, как будто желая дотронуться до меня, но тут же отдергивает руку назад. – Ты была такой преданной…

Преданной. Значит, в его глазах я чиста. Похоже, даже если бы я объявила, что это я довела Гарри до самоубийства, Чарльз не поверил бы мне.

Мы останавливаемся у большого куста великолепных красных роз. От жары их бутоны склонились вниз. Я решаюсь, наконец, на вопрос, ради которого утащила Чарльза на эту прогулку. Этот вопрос давно мучает меня.

– Я хотела знать. – В животе у меня холодеет. – Я хотела узнать, как они идентифицировали тело Гарри?

По влажному лицу Чарльза пробегает выражение боли, он судорожно вздыхает.

– Эллен, дорогая, какое это имеет сейчас значение?

– Просто я хочу знать.

– Но… – Чарльз безнадежно машет рукой.

Я пытаюсь объяснить, что незнание хуже всякой правды, гораздо хуже.

Чарльз горбится. Внутри него происходит какая-то борьба. Наконец, будто бы приняв решение, он произносит:

– Хорошо… Я жду.

– Ну, по зубам, по стоматологическим архивам… Кроме того, путем прямого опознания.

Я медленно перерываю его слова.

– Путем прямого опознания? Но кто его опознавал? – Однако я знаю ответ еще до того, как Чарльз успевает что-либо сказать. – Почему ты мне ничего не говорил об этом? Ты должен был сказать. Как это было ужасно для тебя!

Он отмахивается от моих слов каким-то застенчивым жестом, желая, видимо, показать, что в такой ситуации уже не до чувств.

Перед глазами у меня встает картина: морг и Чарльз, пристально вглядывающийся в лицо мертвеца. Мне жаль Чарльза, и в то же время я испытываю некоторое облегчение, Он сделал это за меня. Он был там и может рассказать мне то, что я хочу узнать.

– Гарри… выглядел плохо? – тихо спрашиваю я. Чарльз отрицательно качает головой.

– Ты его сразу узнал?

Неожиданно лицо Чарльза светлеет. Видимо, он считает, что понял причину моего интереса.

– О, да! Сомнений в том, что это Гарри, не было.

– Тело Гарри сильно… – Я жду от Чарльза помощи и, не дождавшись, произношу: – Сильно пострадало?

Еще один понимающий взгляд Чарльза.

– О нет, нет! Разрушения… разрушения у него в области груди.

Чарльз по-прежнему не понимает меня. Я прекрасно знаю, что на груди у Гарри огнестрельная рана. Меня волнует все остальное.

– Я имею в виду… после того, как тело так долго пробыло в воде… – Закончить я не могу.

Чарльз, наконец-то, понял.

– Нет. Он великолепно сохранился.

– Но я думала…

На лице у Чарльза такое выражение, как будто он хочет сказать: «Я пытался оградить тебя от всех этих подробностей, но если ты настаиваешь…»

– В таких ситуациях, – произносит он неожиданно сухим голосом, – многое зависит от температуры воды, а было ведь довольно холодно. Кроме того, он был задраен…

– Задраен?

– Он находился внутри каюты.

– А разве это имеет какое-то значение?

Чарльз поджимает губы и кивает.

Так вот значит что! Задраенные люки, закрытые окна… В общем, Гарри был защищен от всяких морских организмов, которые могли бы – какое там у нас есть слово – разрушить его тело. Теперь понятно, почему вскрытие и патологоанатомическое обследование так затянулись.

– Спасибо, что рассказал мне.

Чарльз быстро моргает, на его усталом лице появляется вымученная улыбка.

– Бедная ты моя, – бормочет он.

Мы направляемся по лужайке к дому. Из-за жары на траве кое-где проступили желтые пятна. Я замечаю, что стол на террасе сдвинут в сторону. Кэти и Джош тихо сидят в шезлонге. Маргарет куда-то исчезла. Молли стоит со скрещенными на груди руками и ждет нас.

– Пойду-ка я с детьми купаться, – громко говорит она при нашем приближении. Когда я оказываюсь совсем близко от нее, она говорит полушепотом, так чтобы не услышал Чарльз:

– Приехали из полиции. Маргарет проводила их в кабинет.

Я бросаю взгляд на детей.

– Они полицейских не видели, – шепчет Молли.

– Но что им нужно? – спрашиваю я, наполовину обращая вопрос к себе.

Молли заглядывает мне в глаза.

– С тобой все в порядке?

– Просто мне не нравится, когда в мой дом заявляются без предупреждения. – Я иду к детям и соблазняю их пойти поплавать к соседям, которые всегда приглашают нас пользоваться их бассейном. Но одного взгляда на Кэти мне достаточно, чтобы понять: несмотря на предосторожности Молли девочка чувствует, что в доме происходит что-то не то.

– Мне нужно поговорить с полицейскими, – выпаливаю я.

Кэти пристально смотрит на меня, как бы спрашивая, зачем я что-то от нее утаиваю. Я ласково глажу дочь по плечу.

– Это просто формальность. Правда, почему бы вам не пойти искупаться?

Я вижу, что Кэти делает над собой усилие, и наконец, с вымученной улыбкой встает и говорит:

– Хорошо.

Джош выкарабкивается из шезлонга следом за ней. Нужно бы и ему сказать что-то ласковое, но он упархивает прежде, чем я успеваю это сделать.

Я вхожу в кабинет и наталкиваюсь на взгляд молодого полицейского, всегда сопровождающего Доусона. Сам Доусон стоит у книжных полок и, наклонив голову, изучает названия книг. Сегодня на нем безукоризненно голубоватый с иголочки костюм.

Он неторопливо поворачивается ко мне.

– Миссис Ричмонд, прошу прощения, что вновь беспокою вас, – говорит он, обозначая приветствие легким движением руки. – Не могли бы вы уделить мне немного времени? Несколько формальностей. Надеюсь, вы вернетесь домой часа через два.

– Вернусь домой?

– Нам нужно проехать в отдел.

– Но… – я бросаю растерянный взгляд на Маргарет, которая всем своим видом выражает возмущение. Затем снова смотрю на Доусона. – Это никак нельзя отложить.

– Нет. – Он изображает на лице сожаление.

Мне кажется, что во взгляде Доусона появился какой-то холодок. Раньше этого не было.

– А нельзя ли осуществить эту процедуру здесь?

– К сожалению, нет. Дело в том, что я должен снять с вас показания. А такие вещи делаются в официальной обстановке.

– Показания? – эхом отзываюсь я.

– Так требует закон. Мы должны записать ваши показания на магнитофон.

Боже, ну почему именно сейчас? Почему?

– Ну, в таком случае… конечно, – бормочу я.

– Да, и еще… – как бы спохватившись добавляет Доусон. – Вы можете связаться со своим адвокатом и договориться, чтобы он поехал с вами. В подобных обстоятельствах многие поступают таким образом.

Молодой полицейский переминается с ноги на ногу. Я перевожу глаза на него и вновь натыкаюсь на каменный изучающий взгляд, знакомый по бесчисленному множеству плохих детективных фильмов.

– Но если вы не хотите… – Уголки губ у Доусона складываются в подобие улыбки.

– Я думаю…

Доусон в ожидании наклоняет голову.

– Думаю, я приглашу своего адвоката. Если вы не против.

– Конечно нет, миссис Ричмонд. Это ваше право.


Комната похожа на коробку. Высоко под потолком узкое окно. Стены выкрашены в кремовый цвет. Пахнет пылью и офисным дезодорантом. Вся мебель состоит из прямоугольного стола, прижатого одной стороной к стене, и пяти стульев. На столе прямо передо мной старая металлическая пепельница с наименованием популярного сорта пива. Окурков в ней нет, но на дне видны застарелые пятна от пыли. Рядом – круглая подставка, на которой укреплен микрофон. Магнитофон стоит ближе к стене. Гладкая поверхность стола перечеркнута глубокой царапиной, как будто кто-то провел по нему чем-то острым.

Женщина в полицейской форме принесла мне чай в пластиковом стаканчике. Леонарду, сидящему рядом со мной – стакан с водой, к которой, однако, он не притронулся. Молодой полицейский расположился напротив Леонарда и внимательно разглядывает его поверх своего стакана. Доусон сидит передо мной за микрофоном. Он размешивает сахар в своем кофе.

– Не самая уютная обстановка, – произносит Доусон извиняющимся тоном. – Но магнитофон освобождает нас от необходимости отвлекаться на то, чтобы положить ваши слова на бумагу. Эта штука экономит уйму времени.

Я киваю в знак понимания, хотя и нахожу обстановку действительно неуютной.

Льющийся с потолка неоновый свет обесцвечивает лицо Доусона, подчеркивая излом переносицы и мешки под глазами. Так что, когда инспектор бросает мне мимолетную улыбку, теплоты я в ней не нахожу.

– Итак, включаю запись, – говорит Доусон. Он щелкает кнопками магнитофона и монотонно сообщает дату, время, свое имя и имя молодого полицейского, а также то, что я приглашена для дачи показаний и делаю это в присутствии своего адвоката, Леонарда Брейтуэйта. – Эти формальности необходимы, – как-то неожиданно интимно произносит он, – иначе мы не сможем перенести записи на бумагу и составить по ней официальный документ. – Он отхлебывает кофе. – Итак… Я задам вам вопросы по одной или двум темам, которые мы уже обсуждали. Так что поймите меня правильно. – Снова бесцветная улыбка. – Может, начнем с описания состояния мистера Ричмонда в те несколько недель, которые предшествовали двадцать шестому марта? Прошу вас.

Я повторяю то, что уже рассказывала Доусону – о проблемах, возникших у Гарри, о давившем на него стрессе, о долгах, которые он скрывал и которые я обнаружила лишь сейчас. Прислушиваясь к своим словам, чувствую, что несколько сгущаю краски, изображая Гарри более близким к отчаянию, чем это было на самом деле. Мне это не нравится, однако продолжаю в том же духе.

Доусон задает наводящие вопросы. Делает он это спокойно и почти дружелюбно, однако в каждом его слове я ощущаю острый интерес.

– В день своего исчезновения мистер Ричмонд не выглядел особенно подавленным?

– Не более, чем обычно.

– Вы не заметили в поведении мужа признаков, которые указывали бы на его решение покончить с собой?

– Нет.

– И он никогда не упоминал об этом?

– Никогда. Вообще мне это никогда не приходило в голову. Может, если бы я была внимательнее…

– Давайте пройдемся по событиям этого последнего дня, двадцать шестого марта. – Низкий голос Доусона не позволяет мне отклониться от вопроса. – Как он начался?

Несколько секунд я размышляю.

– Мы встали около восьми. Может, чуть раньше восьми. Позавтракали. Я отправилась в магазин за продуктами…

– Во сколько именно?

– Около девяти. Я вернулась… не знаю. Где-то в четверть одиннадцатого. Гарри загружал в машину снаряжение. Я разобрала продукты, разложила по коробкам и отнесла в машину. Потом мы поехали к нашей пристани.

– В котором часу?

Это его внимание ко времени! Я заставляю себя подумать.

– Примерно… это было около половины двенадцатого.

– Значит, снаряжения было много? – несколько удивленно спрашивает Доусон.

– Не так чтобы очень. Ну, одежда, обувь, карты, продукты.

– Но погрузка всего этого закончилась в половине двенадцатого?

– Да. Гарри постоянно отвлекался.

– На что именно?

– Телефонные звонки и тому подобное.

– Понятно. – Доусон допивает свой кофе. – Деловые разговоры?

– Думаю, да. Я просто слышала, что он разговаривал по телефону.

Доусон наклоняет голову в сторону.

– В тот день вы не видели в машине ружья?

– Нет, – медленно отвечаю я.

– Может, вы заметили что-то похожее на ружье? Какой-нибудь предмет размером с ружье?

Я пожимаю плечами.

– Гарри погрузил тогда в машину целую кучу специальной одежды. Ну, знаете, прорезиненные плащи, куртки, сапоги. В принципе, ружье вполне могло уместиться в этой куче.

Доусон смотрит куда-то вдаль. Такое впечатление, что он обдумывает эту вероятность в первый раз. Затем он вновь переводит взгляд на меня.

– Разрешение было выписано на два ружья. Оба должны были находиться в металлическом шкафу в доме. Когда вы впервые обнаружили пропажу одного из них?

Я судорожно прокручиваю ответ в голове. – Наверное, недели три назад. В общем, когда приезжали из полиции с проверкой.

– С тех пор, как ваш муж исчез, то есть с двадцать шестого марта, никто не заглядывал в шкаф?

– Нет. Гарри был вообще единственным, кто его открывал.

Доусон замолкает и задумчиво вертит в руках свой стакан. Я ловлю взгляд Леонарда, стараясь понять, что он думает об этой беседе. Но его глаза ничего не выражают. Он только чуть приподнимает брови, как бы показывая, что осталось недолго.

Доусон вновь обращается ко мне:

– Оставлял ли когда-нибудь мистер Ричмонд ружье на яхте?

– Не знаю. Я его никогда об этом не спрашивала.

– А он сам не говорил об этом?

– Нет. – Здесь, видимо, работает система кондиционирования, мне становится холодно.

– Итак, вы загрузили машину… Можете вспомнить, что было потом? – Тон Доусона снова теплеет, как будто он напомнил себе о той ситуации, в которой я оказалась и о необходимости сочувственного отношения ко мне.

– Мы поехали к пристани. Я ждала в машине, а Гарри отправился к месту стоянки «Минервы», чтобы привести ее к нашей пристани…

– Простите, – перебивает меня Доусон с несколько преувеличенной вежливостью, – сколько времени это заняло?

– Думаю, полчаса. Нет, немного больше, минут сорок. Затем мы перегрузили вещи на яхту.

– В этот момент вы ружья не видели?

– Нет.

А если бы оно было там, вы заметили бы его?

– Ну… я действительно не знаю… Гарри сам грузил наиболее тяжелую поклажу, ружье могло быть в ней, я не смотрела. Погода была ужасная, лил проливной дождь. Мы старались закончить погрузку как можно быстрее.

– Конечно, – Доусон кивает, – продолжайте.

– Когда мы загрузили яхту, я пошла в машину и ждала там. Гарри в это время раскладывал вещи на борту. Потом я помогла ему отшвартоваться, отвязала веревки. – Предупреждая очередной вопрос инспектора, добавляю: – Это было около четверти второго.

– И куда он направился?

Мы уже дважды говорили об этом, но поскольку сейчас выстраивается официальная версия, я понимаю, что должна четко и уверенно ответить и на этот вопрос. Я объясняю, что «Минерва» не могла оставаться у пристани в связи с отливом, что Гарри должен был отогнать ее к причальной бочке на середину реки и ждать там прилива. Что он собирался отплыть вниз по реке около пяти и добраться до устья к шести, чтобы затем совершить ночной переход вдоль южного побережья.

– Значит, в тот момент, когда ваш муж отошел на яхте от пристани, вы видели его в последний раз? Так, миссис Ричмонд?

Этот вопрос заставляет меня внутренне вздрогнуть. Мне кажется, за ним что-то кроется. В словах Доусона слышится какой-то подтекст. Но я тут же заставляю себя отказаться от этих мыслей и увидеть в действиях инспектора обычную методическую работу. Я отвечаю, что, действительно, видела тогда Гарри в последний раз.

– Вы видели, как он остановился у причальной бочки?

Я отрицательно повожу головой:

– Шел сильный дождь, видимость была очень плохая. – Я пододвигаю к себе стаканчик с чаем.

– Значит, вы не заметили, чтобы яхта причалила к бочке?

Вопрос очень похож на предыдущий.

– Нет.

Доусон поднимает руку и потирает свою щеку.

– И что вы делали после того, как ваш муж отошел на яхте от пристани?

– Я отправилась домой.

– А дома что вы делали? – выждав несколько секунд спрашивает инспектор.

Об этом мы с ним еще не говорили.

– Приготовила сыну ужин, покормила его, позанималась с ним уроками. Сделала кое-что по дому.

Доусон несколько раз глубокомысленно кивает, как доктор, выслушивающий словоохотливого пациента.

– А потом?

– Я завезла сына к Джилл Хупер и отправилась к Молли на ужин.

Мы устанавливаем, что под именем Молли я подразумеваю свою подругу Молли Синклер. Затем называю ее адрес.

– Вы провели вечер с ней?

Я киваю. Но поскольку для записи этого явно недостаточно, Доусон поднимает брови и терпеливо ждет, пока я подтверждаю это словами.

– Когда вы уехали от миссис Синклер?

Я отхлебываю чай (он безвкусный и несладкий) и делаю вид, что вспоминаю.

– Должно быть, около десяти вечера, – говорю я наконец. – Возможно, раньше я называла вам более позднее время, но мне так показалось, поскольку приехала я к ней довольно рано. Я уверена, мы расстались не позже десяти.

Доусон медленно отклоняется на спинку стула и поводит плечами, как делают люди, страдающие болями в спине. Затем коротко улыбается, словно извиняется за заминку.

– И вы поехали прямо домой?

– Да.

– И прибыли туда в котором часу?

– Ну, наверное, около половины одиннадцатого. Если уехала в десять.

– После этого вы из дома не выходили? Это тоже что-то новенькое.

– Нет.

– Вы не спускались к реке?

– Нет, я… – внезапно меня озаряет. – Я не думала, что Гарри мог оставаться там. Раньше эта мысль не приходила мне в голову.

– А теперь? Теперь вы не думаете, что мистер Ричмонд оставался на реке?

Чего он от меня хочет?

– Не знаю. Он ничего не говорил насчет этого. Мне казалось, Гарри твердо решил отправиться в плавание в тот же вечер.

Пауза. Я держу свой стаканчик обеими руками, хотя он нисколько не согревает меня. Краем глаза вижу, как Леонард бросает взгляд на часы и в глубине души надеюсь, что он предложит сократить этот допрос. Я не уверена, что смогу выдержать его дальше, не наделав ошибок.

Доусон прерывает молчание.

– Когда в этот вечер вы вернулись домой, вы что-нибудь слышали? Что-нибудь необычное?

– Необычное?

– Какие-нибудь необычные звуки. Любого характера.

Но я понимаю, какого характера звуки он имеет в виду.

– Снаружи?

Он кивает.

– Нет, не припоминаю.

Я смотрю на Леонарда, потом перевожу взгляд на Доусона. Я делаю вопросительный жест рукой, как бы прося его намекнуть, какого характера звук я могла слышать. Но он делает вид, что не замечает моего жеста и продолжает какую-то свою линию.

– В тот день, двадцать шестого марта, мистер Ричмонд не получал никаких травм?

– Травм?

– Ну да. Ушибов или синяков? Чего-нибудь в этом роде.

Так вот что они обнаружили при патологоанатомическом обследовании. Я испытываю внутреннее облегчение и отрицательно качаю головой.

– Вообще-то он часто травмировался на яхте. Возвращался из походов на ней с синяками.

– Но двадцать шестого вы ничего такого не заметили?

– Нет.

Я снова смотрю на Леонарда в надежде, что он задаст Доусону очевидный вопрос, но в конечном счете задаю его сама:

– Почему вы спрашиваете об этом? Вы что-нибудь обнаружили?

Судя по всему, Доусон не склонен отвечать на мой вопрос. То ли потому что хочет пощадить мои чувства, то ли из предосторожности. Наконец он произносит официальным тоном:

– На голове вашего мужа обнаружен обширный кровоподтек.

В ту же секунду перед моим мысленным взором возникает картина: Гарри в каюте яхты, он медленно падает на бок и его голова ударяется об угол складного столика. Картина тут же исчезает. Я удивляюсь, как быстро она промелькнула у меня перед глазами.

Доусон, похоже, замечает в моем выражении какую-то напряженность. Он бросает взгляд сначала на настенные, потом на свои часы и говорит:

– Ну что же, миссис Ричмонд, сегодня мы можем остановиться на этом. Закончим в другой день.

Я молча киваю.

Он со скрипом отодвигается на стуле и собирается встать, но, как бы вспомнив что-то, наклоняется в мою сторону.

– Были ли у мистера Ричмонда враги, о существовании которых вы знали?

Я почти смеюсь. Мне казалось, такие вопросы полицейские задают только в кино.

– Я ничего не знаю о существовании таких врагов. – Мой ответ тоже звучит, как в хорошем детективе.

– Кто-либо, кто желал ему зла?

Я удивленно моргаю. Инспектор полагает, что в смерти Гарри есть что-то подозрительное? Что какой-то головорез-конкурент в бизнесе подстроил убийство Гарри? Эта мысль настолько нелепа, что я просто не знаю, что сказать.

Доусон, видимо, читает этот ответ на моем лице.

– Значит, таких врагов не было?

– Нет. – Я усиливаю ответ твердым отрицательным движением головы.

Инспектор наклоняется к микрофону и объявляет об окончании допроса. Леонард помогает мне встать. Когда Доусон выходит из-за стола, я набираюсь смелости спросить его:

– Этот звук, который я могла слышать… Вы ведь не сказали, что это могло быть.

Доусон замирает и хмуро смотрит на меня оценивающим взглядом. Наконец произносит бесстрастным тоном:

– Один свидетель утверждает, что в этот вечер он слышал на реке характерный звук. По его мнению, это был звук выстрела.

Повисает продолжительная пауза. Ее прерывает Леонард:

– Но это, разумеется, не имеет отношения к нашему делу? Раз выстрел слышали на реке?

– Вполне возможно, – ровным голосом отвечает Доусон. – Но вы понимаете, что мы должны продолжить расследование. – Он наклоняет голову в мою сторону. – Извините, что задержал вас, миссис Ричмонд.

– Ничего. – Я говорю это так, как и положено в подобных случаях, и улыбаюсь Доусону.


Я уже забыла о том анонимном письме с вырезкой из газеты. А, может, не забыла, а просто отложила в памяти в самый дальний угол. После ужина, зажав в руке второй бокал с вином, который предложила мне Молли, я оставляю ее и детей перед телевизором, а сама отправляюсь в кабинет. Я нахожу письмо в дальнем углу ящика стола.

Я перечитываю его в контексте заданного Доусоном вопроса. Враг? Автор трусливо закамуфлированного письма вполне подходит под это определение. Но одна только злоба еще не всегда приводит к замыслу о покушении и уж тем более к его осуществлению. Этот жалкий человек вряд ли способен на насилие. Но если Доусон привык к мысли о наличии врага, если в голове у него засели факты о выстреле и кровоподтеке, то это письмо вполне может составить инспектору богатую пищу для размышлений.

Конечно, здесь есть определенная опасность. Письмо может серьезно осложнить всю ситуацию. Оно способно заставить Доусона отказаться от версии о самоубийстве и подтолкнуть его к поиску новых доказательств по делу. А, может, я просто психую. Может, Доусон легко откажется от версии о наличии у Гарри врагов. Хотя вряд ли. Ведь есть важная улика – выстрел. А в наших местах люди нечасто стреляют по ночам. Кто же его слышал? Видно, какой-то гуляка-полуночник.

«…Предан подонком. Британии не нужны истинные герои… Настоящий герой погиб».

Я сворачиваю письмо и кладу его на стол. Чем больше думаю над тем, стоит ли показывать его Доусону, тем сильнее меня охватывает нерешительность. Я смотрю через окно в сад и удивляюсь, почему события вокруг меня так неожиданно принимают плохой оборот. Хотя, плохой ли? Может быть, и нет. И вот это самое худшее: я не могу определиться со своими делами.

Мои размышления прерывают доносящиеся из холла звуки. Смех Молли и низкий мужской голос.

До меня доходит, что это Морланд.

Я вскакиваю, прячу письмо в стол и резко задвигаю ящик.

Весело щебеча, Молли вводит Ричарда в кабинет. В своих джинсах и светло-голубой рубашке он выглядит великолепно. Мне кажется, что он в чем-то изменился. Старый новый друг. Мне приятно его появление, но наряду с этим я напоминаю себе о том, что решила держать Ричарда на определенной дистанции.

Морланд коротко пожимает мне руку, явно в знак сочувствия. Его жест неожиданно глубоко трогает меня.

– Они подняли яхту? – озабоченно спрашивает он.

Я вкратце обрисовываю ему ситуацию, особо коснувшись своих бесед с Доусоном. Сообщаю, что до сегодняшнего дня инспектор считал, будто это тщательно спланированное и обставленное самоубийство с целью скрыть истинный характер происшествия для того, чтобы я получила за Гарри страховку.

– До сегодняшнего дня?

– Сейчас они ухватились за новую идею. Они хотят выяснить, не было ли у Гарри врагов, которые могли его убить.

Краем глаза я замечаю, что Молли внимательно смотрит на нас. Она, видимо, пытается понять характер моих отношений с Морландом, о которых я ей так мало рассказывала.

– Беда наших полицейских в том, что они не очень умны, – громко заявляет она явно в расчете на внимание Ричарда.

Пока мы обсуждаем умственный потенциал британских полицейских, Молли продолжает рассматривать Морланда. Потом с показной тактичностью уходит смотреть телевизор.

– Как дети? – спрашивает Ричард, когда мы остаемся одни.

Боже, я уже и забыла, насколько он внимателен ко мне!

Я говорю, что точно описать их реакцию на события не могу. Кэти, судя по всему, разумом приняла факт самоубийства Гарри. Джош же замкнулся и в основном молчит.

– А вы?

– Я? В порядке. – Я делаю отчаянный жест рукой и криво усмехаюсь. А что притворяться? Конечно, мне не нравится, что у полицейских возникают все эти странные идеи. Они хотят найти в смерти Гарри что-то необычное. Да у него все в жизни было необычным!

Я начинаю повторять Морланду вопросы, которые задавал мне Доусон. Во-первых, считаю это естественным, а, во-вторых, потому, что меня интересует реакция Ричарда. Я располагаюсь в кресле Гарри, а Морланд подъезжает к торцу стола на стуле с колесиками. Он ставит локоть на стол и опирается на ладонь подбородком. Я уже успела забыть, какие красивые у него руки, какой понимающий у него взгляд.

– Может быть, у Гарри и были враги, – говорю я, – но их можно назвать просто недругами. Например, конкуренты в бизнесе. Было бы даже странно, если бы в своих достаточно больших коммерческих делах он не разошелся с некоторыми людьми. Он ведь бывал… колючим. Но чтобы кто-то хотел с ним расквитаться? Нанять киллера? Ерунда! Однако, именно эта идея, судя по всему, пришла в голову Доусону.

– Он не уточнял, что навело его на эту мысль?

– Да нет… Хотя он говорил о выстреле… Кто-то, якобы, слышал его ночью в ту пятницу.

В глазах Морланда зажигается огонек интереса.

– Доусон не говорил, откуда слышали выстрел?

– По имеющейся у него информации, с реки.

– Во сколько его слышали?

– Он не сказал.

– А характер звука он не описывал? Был ли он громкий, раскатистый или сухой?

Этого я тоже не знаю.

Морланд глубокомысленно молчит. Впечатление такое, что он накладывает полученную от меня информацию на ранее известную ему.

– О чем еще говорил Доусон?

– Ну… Ах, да, о кровоподтеке. Он спрашивал, не ударялся ли Гарри обо что-то в тот день. Я рассказала ему, что Гарри часто получал на яхте ушибы, особенно во время качки. По уик-эндам он вечно ходил в синяках.

Ричард внимательно слушает и, похоже, снова думает о чем-то своем.

– Больше всего в этих разговорах о выстрелах и врагах меня беспокоит то, что в конце концов они дойдут до детей. – Я вздыхаю. – Вы ведь знаете, как такие вещи расходятся. Конечно, мне хотелось бы, чтобы Доусон успокоился насчет этих людей. – Я жду согласия Морланда.

– Понимаю, как для вас это трудно, Эллен. Но у Доусона нет выбора. Он должен отработать все версии.

Так вот оно, мнение Ричарда. Значит, Доусон не отступит.

Я медленно открываю ящик стола, достаю письмо в дешевом конверте и молча подталкиваю его к Морланду. Он вынимает из конверта письмо и разворачивает лист бумаги с неровно наклеенными буквами, вырезанными из газет.

– Когда это пришло? – голос у Ричарда взволнованный.

– Вскоре после панихиды.

– Вы показывали его Доусону?

– Я не думала, что это важно. Вы полагаете… – Я придаю своим словам тон вопроса.

Морланд внимательно смотрит на меня, затем снова опускает взгляд на письмо.

– Думаю, он должен увидеть письмо.

– Но это просто какой-то жалкий псих.

Ричард пожимает плечами.

– Кто это Джо Конгрив? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Морланд сует письмо в конверт.

– Это тот солдат из группы Гарри, которого убили.

Значит, ты знаешь его имя, говорю я себе. Значит, ты знаешь больше, чем говоришь.

– Расскажите подробнее, – прошу я.

Ричард медлит. Он как будто взвешивает последствия своих слов.

– Некоторые ребята из части, где служил Гарри, очень переживали смерть Конгрива. Они считали, что его подставили, что приказ, по которому он пошел на задание в одиночку, был… – Морланд тщательно подбирает слово, – …ошибкой.

– И винили в этом Гарри?

– На войне эмоции плещут через край.

– Но не через десять же лет!

– Уверен, вы правы, – быстро соглашается Ричард. – Думаю, эта версия пустая. Но полиция должна отработать и ее. Если хотите, я возьму на себя предоставление им дополнительной информации.

Я вздыхаю. Своеобразный знак согласия.

Морланд накрывает своей рукой мою. Рука у него теплая и сухая. Я опускаю на нее взгляд. Когда я поднимаю глаза, то вижу, что Ричард улыбается мне.


Содержание:
 0  Обман Deceit : Клэр Фрэнсис  1  ГЛАВА 2 : Клэр Фрэнсис
 2  ГЛАВА 3 : Клэр Фрэнсис  3  ГЛАВА 4 : Клэр Фрэнсис
 4  ГЛАВА 5 : Клэр Фрэнсис  5  ГЛАВА 6 : Клэр Фрэнсис
 6  ГЛАВА 7 : Клэр Фрэнсис  7  ГЛАВА 8 : Клэр Фрэнсис
 8  ГЛАВА 9 : Клэр Фрэнсис  9  ГЛАВА 10 : Клэр Фрэнсис
 10  ГЛАВА 11 : Клэр Фрэнсис  11  ГЛАВА 12 : Клэр Фрэнсис
 12  ГЛАВА 13 : Клэр Фрэнсис  13  вы читаете: ГЛАВА 14 : Клэр Фрэнсис
 14  ГЛАВА 15 : Клэр Фрэнсис  15  ГЛАВА 16 : Клэр Фрэнсис
 16  ГЛАВА 17 : Клэр Фрэнсис  17  ГЛАВА 18 : Клэр Фрэнсис
 18  ГЛАВА 19 : Клэр Фрэнсис  19  Использовалась литература : Обман Deceit



 




sitemap