Детективы и Триллеры : Триллер : ГЛАВА 16 : Клэр Фрэнсис

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19

вы читаете книгу




ГЛАВА 16

– Они хотят нас видеть в час тридцать, – как бы жалуясь сообщает Леонард на другом конце провода. – Приглашение весьма неожиданное. Я сказал им, что нам неудобно. Очень невежливый молодой полицейский, этот Фишер. Может, нам следует отказаться? Я склоняюсь к тому, чтобы отказаться. – В тоне Леонарда сквозит редкое для него раздражение.

Я подозреваю, что отказаться от этого приглашения не так уж и легко, и говорю Леонарду, что предпринимать такие попытки не стоит. Затем спрашиваю, не подхватит ли он меня на своей машине, хотя это и займет у него лишних сорок минут. Я чувствую (хотя и не объясняю Леонарду), что сегодня не смогу сама вести машину.

Полушутливо сообщаю Кэти о вызове в полицию. Говорю, что меня приглашают на допрос, и если, дескать, не вернусь домой к полуночи, пусть приедет в участок и внесет за меня залог. Но мой шутливый тон, похоже, не способен обмануть Кэти. Она, видимо, чувствует, что я перепугана. Предлагает мне помочь с выбором одежды. Я надеваю свободный жакет и тонкие брюки. Кэти причесывает меня и сует в руку помаду и тушь для ресниц. Стоит рядом и смотрит, как я подмазываю губы и глаза. Потом спускается вместе со мной на кухню и заставляет меня проглотить стакан апельсинового сока и съесть тост.

Кэти, моя защитница! Сквозь охватившее меня напряжение я понимаю, что все это время отводила ей только роль пострадавшей стороны. И, стараясь защитить дочь, обостряла в ней чувство полного бессилия. А она не хочет находиться в роли жертвы.

На пороге дома дочь крепко целует меня и шутливо поводит пальцем перед моим носом:

– Не давай себя в обиду!

По дороге в Ипсуич я почти не прислушиваюсь к мерному журчанию речи Леонарда. Что-то об оформлении завещания, цене на дом, о документах, которые он готовит мне на подпись.

В полицейском участке многолюдно. За стойкой дежурной части сидят три офицера: заполняют какие-то документы, беседуют с посетителями. Пока Леонард пытается привлечь их внимание к нам, я сажусь на скамейку между небритым мужчиной в засаленных брюках и негритянкой с грустным и обреченным выражением лица: дескать, все мы проведем в этом заведении долгие часы. Когда Леонарду все же удается пробиться к одному из полицейских, тот говорит с кем-то по телефону и просит нас подождать. Если в этой части здания и имеются кондиционеры, то работают они не самым лучшим образом. В воздухе висит застарелый запах дешевой еды и непромытых тел. Леонард вышагивает взад и вперед вдоль стойки, время от времени останавливаясь и спрашивая, сколько еще нас будут заставлять ждать. Поровнявшись со мной, он возмущенно шепчет:

– Какая наглость! Как могут они так поступать с вами в вашем положении!

«В моем положении». Вот именно. Это как раз и означает, что оно существенно изменилось.

Наконец около двух часов появляется Фишер и длинными сумрачными коридорами приводит нас в ту самую холодную комнату, где я уже была раньше. Доусон тяжело встает и выходит из-за стола, чтобы пожать мне руку. Лицо у него одутловатое и усталое. Он бросает мне короткую улыбку.

Пока мы ждем чай, царит молчание. И когда Доусон сморкается в платок, звук этот гулко отдается от стен комнаты.

В отличие от прошлого раза женщина в полицейской форме, которая принесла нам поднос с пластиковыми стаканчиками, не уходит, а устраивается на стуле возле двери. Я обращаю внимание на то, что сегодня, помимо Фишера, в комнате присутствует еще один молодой полицейский, сидящий на табурете у стены.

После того, как мы с Леонардом усаживаемся, Доусон поворачивается ко мне, включает магнитофон и произносит обычные вступительные фразы. Нос у него заложен, и голос от этого глухой и болезненный. Назвав место, время и участников процедуры, инспектор неожиданно вздергивает подбородок и, смотря мне прямо в глаза, произносит:

– Миссис Ричмонд, я должен уведомить вас, что с сегодняшнего дня мы возбуждаем уголовное дело по факту смерти вашего мужа. Расследование по нему ведется как по делу об убийстве.

Я вижу, как Леонард вскидывает голову и делает протестующий жест рукой.

– Здесь какая-то ошибка!

Не думаю, что в данном случае это подходящая реплика. Может быть, Леонард блестящий специалист при составлении завещаний, но в этой ситуации он явно делает что-то не то.

Проигнорировав восклицание Леонарда, Доусон вновь переводит взгляд на меня.

– Я понимаю, миссис Ричмонд, что для вас это неожиданность. Если вы хотите, мы можем на некоторое время прервать нашу беседу.

Я понимаю, что от меня ждут какой-то реакции. В горле першит, в желудке похолодело. В изумлении я произношу громким шепотом:

– Я не могу… Я не понимаю… Кто? Почему?

– На эти вопросы нам и предстоит ответить.

– Но у вас уже есть какие-то соображения?

– Расследование находится на начальной стадии. Пока ничего определенного сказать нельзя.

– Но вы уверены..? – восклицаю я. – Уверены, что кто-то..?

– Да, у нас есть основания для того, чтобы сделать такое предположение.

Несколько раз я произношу одно слово: «Боже!»

– Может, вы хотите, чтобы мы прервались на несколько минут? – повторяет Доусон свое предложение.

Видя, что от Леонарда мне помощи сейчас не дождаться, я отрицательно качаю головой. Вдруг лицо Доусона болезненно морщится и он едва успевает отвернуться в сторону, чтобы громко чихнуть в торопливо подставленный платок.

Неожиданно для меня самой из моих глаз скатываются две крупные слезы и звонко шлепаются на руки. Я быстро вытираю глаза тыльной стороной ладони.

Занятый своим носом, Доусон, кажется, не замечает этого. Он комкает платок и говорит:

– Я думаю, вы понимаете, миссис Ричмонд, что при сложившихся обстоятельствах мы обязаны проводить расследование весьма интенсивно. Нам придется вновь вернуться ко всем обсуждавшимся ранее вопросам, но уже максимально подробно.

Я молча киваю.

– Могли бы мы начать с двух моментов? – полуспрашивает, полуутверждает Доусон. Теперь его слова звучат как слова полицейского. – В тот день, когда вы помогали своему мужу подготовиться к плаванию, то есть в пятницу двадцать шестого марта, видели ли вы ружье, которое могло принадлежать мистеру Ричмонду?

Вопрос гулко отдается у меня в голове. Почему он снова спрашивает меня об этом? Неужели что-то знает? Я судорожно обдумываю ответ.

– Нет. Я не видела ружья.

– Ни в машине, ни на яхте?

– Я не была на яхте в тот день, – замечаю я.

Доусон принимает замечание легким наклоном головы.

– А возле яхты?

– Нет.

– Значит, вы нигде ружья не видели? – Инспектор задумчиво поглаживает свой нос.

– Нет, – повторяю я с некоторым трудом. Инспектор разворачивает свой платок (похоже, он давно уже в употреблении) и выискивает место, куда высморкаться.

– У вашего мужа было две лодки – пластиковая плоскодонка и резиновая надувная, которую в вашей семье называли «Зодиак». Не могли бы вы сказать, какая из этих лодок была в тот день у пристани?

Я качаю головой.

– К сожалению, не помню.

Доусон опускает взгляд на стол, и я вижу, что губы у него раздраженно поджимаются.

– А где-нибудь еще вы не видели их в тот день?

– Не помню.

Доусон продолжает смотреть на стол.

– Продолжаем, – тяжело произносит он. – Вопрос касается надувной лодки, которую также называют «Зодиак». Вы не могли бы сказать, где вы обнаружили ее в субботу двадцать седьмого марта, на следующий день после отплытия вашего мужа?

Этот вопрос он задал гораздо раньше, чем я рассчитывала. Ловлю себя на том, что задерживаю дыхание.

– Я рада, что вы спросили об этом, – неестественно бодро произношу я. – Потому что по глупости… – Мой рот растягивается в подобие улыбки, которую я быстро гашу. – Потому что я раньше сказала вам неправду.

В комнате повисает молчание. Оно похоже на холод или темноту. Фишер бросает на Доусона быстрый взгляд, но инспектор то ли оттого, что ожидал моих слов, то ли от большого опыта не выказывает никакой реакции. Только медленно и тяжело моргает.

– Почему же вы сделали это, миссис Ричмонд? – мрачно спрашивает Доусон.

– Мне казалось… – Я качаю головой, как бы удивляясь собственной глупости. – Мне казалось, что правда только все запутает. Что вы… всерьез поверите в версию с Аткинсом.

Боковым зрением я вижу, что Леонард недовольно хмурится, глядя на меня.

– Ах вот как? – сухо удивляется инспектор. – Вы не считали эту версию продуктивной?

– Честно говоря, я расценивала ее как бредовую. И думала, что если расскажу вам о лодке…

– Надувной лодке?

– Да. Если я расскажу о ней, вы зацепитесь за эту деталь и ситуация вновь обострится. Я думала, что мое сообщение еще больше запутает дело. Я не знала… Весьма сожалею.

Доусон сосредоточенно молчит и напряженно дышит. Учитель, рассердившийся на нерадивого ученика.

– Миссис Ричмонд, вы должны были понимать всю серьезность своего поступка.

Я сокрушенно киваю.

– Я действительно не осознавала этого.

Инспектор резко выдыхает носом воздух.

– Итак, где же вы обнаружили лодку?

– Она находилась на илистой отмели.

– Где именно?

– На некотором расстоянии вверх по течению.

– На каком именно расстоянии?

– Ну…метров пятнадцать-двадцать. Может, чуть больше.

– Вы могли видеть ее с пристани?

– Да.

– И что же вы сделали?

– Когда увидела ее? Я подумала, что лодка, очевидно, не была крепко привязана к пристани и ее отнесло в реку. Я пошла и достала ее.

Доусон снова громко сморкается. Когда в комнате наступает тишина, я слышу отдаленные голоса в коридоре.

– Можно задать вам вопрос, миссис Ричмонд? Как именно вы достали лодку?

– Ну… я прошла по илистой отмели, а потом подгребла на лодке к пристани.

– Подгребли? С помощью весел?

– Нет, одного весла, – отвечаю я. – Я села на носу лодки и, используя попеременно весло, подогнала «Зодиак» к пристани.

– Это было трудно?

– Нет, мне помогало течение.

– Течение?

– Да, отливное течение.

– А что, направления течения меняются? Интересно, зачем он это вытягивает из меня?

– Да. Утром оно направлено вниз, в сторону моря, а вечером – вверх по течению реки. Мне пришлось это освоить, – с коротким смешком произношу я.

– Когда вы гребли, и позже, у пристани, вы не заметили на лодке чего-нибудь необычного?

– Простите?

Мы оба знаем, что я прекрасно слышала вопрос. И оба знаем, что я оттягиваю ответ.

Глаза у Доусона слезятся. Он быстро моргает.

– Было ли что-нибудь такое, что привлекло ваше внимание?

– Вы имеете в виду… – Но Доусон не помогает мне с ответом. – Ну, лодка была в иле. И вовнутрь я также занесла много ила, – говорю я, пожимая плечами. – Больше ничего. Что еще такого могло там быть? – Я смотрю на Фишера, на молодого офицера у стены, как будто они могут подсказать мне ответ. – О чем идет речь? – В голосе у меня звучит обеспокоенность.

Все молчат.

– Вы почистили лодку? – продолжает Доусон.

– Да, я соскребла ил, насколько могла.

– А весла? Они находились в лодке, когда вы обнаружили ее на отмели?

Я тщательно обдумываю ответ.

– Да.

– И вы пользовались ими, когда подгоняли лодку к пристани?

– Да, одним из них.

– Весла тоже были испачканы илом?

– Я не заметила. Но не думаю.

– А больше вы на них ничего не заметили?

И тут до меня доходит! Весла! Да, да, весла! Я плохо почистила их и они обнаружили на них кровь Гарри.

– Вы мыли весла, миссис Ричмонд?

На губах у меня появляется нервная и совсем не подходящая моменту улыбка.

– Может, на них попадала вода, когда я гребла. Но специально я их не мыла.

Это точно весла. Что же это значит для меня? В мою душу закрадываются новые страхи.

Доусон молчит, что-то сосредоточенно обдумывая. Наконец он тяжело вздыхает.

– Жаль, что вы раньше не рассказали нам правду, миссис Ричмонд. – Когда он поднимает глаза, выражение лица у него жесткое, и мне в голову приходит мысль, что инспектор не поверил ни одному моему слову.


Иногда крик ребенка проникает в вас до самой глубины души, он заставляет нестись по направлению к источнику, откуда исходит угроза. Драться, защищать, разрывать на куски, убивать.

Когда однажды в пятилетнем возрасте Кэти потерялась в толпе и закричала, то мне показалось, что от ее крика сердце у меня заледенело. В другой раз, когда ей было семь лет, и мы были в гостях у друзей, собака – терьер схватила дочь за рукав платья. Крик Кэти заставил меня без памяти броситься ей на помощь. Я вцепилась руками в челюсти терьера и раздвинула их с силой, о наличии которой в себе даже не подозревала.

Когда Кэти позвонила мне в ту пятницу вечером в дом Молли, она не кричала – она издавала звуки, похожие на стоны, перемежавшиеся с рыданиями. Эти звуки, а также то обстоятельство, что Кэти почему-то оказалась не в интернате, а дома, буквально подбросили меня на ноги, вытолкнули к машине и заставили гнать домой на полной скорости.

По дороге в Пеннигейт я старалась убедить себя в том, что вряд ли с Кэти случилась какая-то страшная беда. Ведь моя дочь иногда воспринимает обыкновенные происшествия чересчур болезненно. Но в тот самый момент, как, войдя в дом, я окликнула Кэти и услышала ее отчаянный плач наверху, чувство ужаса пронзило мое сердце.

Полностью одетая, Кэти сидела в моей ванне, наполненной водой лишь наполовину. Вода в ванне была темная.

Я, как заведенная, спрашивала ее, что случилось. И повторяла этот вопрос столько раз, что мне стало казаться, будто он сам по себе отдается от стен многократным эхом. Сначала Кэти ничего не говорила. Она дрожала, как-то обреченно мотала головой, всхлипывала и стонала. Когда, наконец, она смогла что-то произнести, разобрать смысл ее слов было невозможно. И все же я сразу все поняла. И будто шагнула в пропасть, в бездну.

Испытывая мучительную душевную боль, я крепко прижала Кэти к себе и стала покачивать ее, словно маленького ребенка. От этого грязноватая вода в ванне заходила волнами. Кэти задрожала еще сильнее. Я вынула пробку из ванны и выпустила мутную холодную воду. Потом помогла дочери снять одежду и набрала целую ванну теплой прозрачной воды. Я вымыла ее, завернула в большое мохнатое полотенце и уложила на свою кровать. Не переставая гладить волосы Кэти, все повторяла, что люблю ее. Я чувствовала себя так, как будто внутри у меня все высохло.

Затем я дала Кэти две таблетки снотворного, а когда она немного успокоилась, стала задавать ей мучительные для меня вопросы. Тихим и спокойным голосом, начав с самых простых. Что заставило Кэти приехать из интерната домой? Как она добралась до Пеннигейта? Поначалу она не хотела отвечать, но потом с болью стала выдавливать из себя слова, которые больше походили на стон. Наконец я разобрала.

– Он сказал, что ты там… Он обещал… обещал… Сказал, что ты укладываешь вещи… Он уверял, что ты там…

Другие ее фразы были такими же отрывочными, но в конце концов я поняла, что Гарри позвонил Кэти в интернат, заверил ее, что я буду вместе с ним на яхте, предложил, чтобы мы поужинали втроем и попросил ее приехать на такси.

Слова Кэти с трудом доходили до моего сознания – словно кто-то силой вбивал мне их в голову. Гарри сказал, что я буду с ним. Значит, он солгал Кэти. И солгал не просто так, а с умыслом: он хотел убедить Кэти, что в тот вечер она будет в безопасности. И поняв это, я осознала и другое: Кэти все время жила под угрозой со стороны Гарри, все время боялась его.

И тогда мне оставалось задать всего один вопрос. Я произнесла его шепотом:

– Это случалось и раньше?

Кэти не ответила, и я повторила вопрос. Но она глубоко уткнулась в подушку и молчала. И само по себе молчание было ее ответом.

Я испытала что-то близкое к приступу дурноты. Мне захотелось изрыгнуть из себя даже малейшие остатки любви, какую я когда-то испытывала к Гарри. Мне захотелось зачеркнуть все мои прежние чувства к нему. Мое отчаяние было тем более велико, что я понимала, насколько сама виновата в случившемся. Я должна была не допустить этого, должна была предвидеть.

Я снова подумала о дьявольском замысле Гарри, о том, как он распланировал свое преступление, и внутри меня что-то оборвалось. Осталась только холодная ярость.

Раньше я считала, что неплохо знаю себя. В моем возрасте люди обычно осознают границы своих эмоций. Я испытала себя и в счастье, и в горе. Но мысль о совершенной Гарри подлости заставила мои чувства выплеснуться за привычные границы. Во мне вскипела незнакомая мне доселе ярость. Это уже не было похоже на приступы детской злости, какую я иногда испытывала по отношению к матери, и не имело ничего общего с чувством обиды, временами посещавшем меня в замужестве. Это была ярость, заполнившая меня целиком. Она забушевала во мне, словно шторм, и вытеснила из сердца все остальные чувства.

Оставив заснувшую Кэти, я натянула плащ и выскользнула через боковую дверь в сад. Вышла на тропинку, ведущую к пристани, и побежала к реке. В темноте я часто спотыкалась и падала. Словно в забытьи, говорила сама с собой. И предательство Гарри открывалось мне с новых ужасных сторон.

У пристани я нашла только плоскодонку. Подвесной мотор стоял на своем месте, но ключа в замке зажигания не было. Тогда я вспомнила о направлении течения в эти часы и поняла, что смогу добраться до яхты и без мотора. Под задней скамейкой отыскала весла, установила их, оттолкнулась от пристани и быстро выплыла на середину реки. Течение подхватило и понесло меня. Было темно, над рекой все еще висел плотный туман, но я ни на секунду не сомневалась, что найду «Минерву». Моя ярость должна была привести меня к ней.


Доусона куда-то вызывают, и когда он вскоре возвращается, то предлагает сделать перерыв. Мы с Леонардом выходим прогуляться на улицу и безуспешно ищем какое-нибудь укромное прохладное местечко, где можно было бы спрятаться от полуденной жары.

– Это ужасно! – причитает Леонард по мере того, как мы приближаемся к тому месту, где по нашим расчетам должно находиться кафе. Это в двух кварталах от полицейского участка. – Ужасно! Но в некотором смысле, узнав, что это могло быть убийство, я, как ни странно, испытал чувство облегчения. Ведь самоубийство – это что-то совсем страшное. – Леонард смотрит на меня, ожидая ответа. Не дождавшись никакой реакции, спрашивает деловым тоном: – Вы хотите, чтобы я сообщил об этом вашим родственникам?

Мысль о том, что о подозрении на убийство узнает еще кто-то, неприятна мне.

– Нет, не сейчас.

– Но пресса… Боюсь, газетчики быстро пронюхают…

Кафе закрылось – еще одна примета кризиса. Мы поворачиваем обратно.

– Значит, родственникам все же придется сказать, – соглашаюсь я и тут же внутренне пугаюсь того, что это будет означать для Энн, Дианы, Чарльза и других.

В комнате полицейского участка мы собираемся уже как старые знакомые. Каждый занимает свое привычное место. Осуществляются обычные ритуалы с раздачей чая и включением магнитофона.

Судя по всему, Доусон чувствует себя все хуже. Глаза у него сильно слезятся и выглядят как стеклянные. Кожа вокруг ноздрей покраснела и припухла. Вместо носового платка он теперь использует бумажные салфетки – коробка с ними стоит на столе справа от него.

Леонард, решивший, судя по всему, искупить вину за предыдущее молчание, делает длинное заявление о неприемлемости столь долгого допроса. Действительно, уже пять часов вечера.

– Мы никого не собираемся задерживать дольше, чем требуется, – весомо отвечает Доусон и поправляет лежащие перед ним бумаги. Затем он переводит взгляд на меня. – Миссис Ричмонд, не могли бы мы поговорить с вами о некоторых эпизодах вечера пятницы двадцать шестого марта? – Голос у Доусона стал более жестким, и у меня создается впечатление, что происходит это не только от его простуды. – Вы отправились на ужин к мисс Синклер около шести вечера?

Я соглашаюсь.

– А во сколько вы уехали от мисс Синклер?

– Мне казалось, что я уже говорила вам. Где-то около десяти.

– Вы уверены?

– Ну… может, немного пораньше. Я не помню.

Доусон бросает на меня странный взгляд, будто уличает во лжи.

– Вы поехали прямо домой?

– Да.

Инспектор болезненно кашляет.

– А потом?

– Я кое-что сделала по дому и легла спать.

– Во сколько именно вы могли лечь спать в тот вечер?

– Полагаю, около двенадцати.

– После того, как вы вернулись домой, поступали ли на ваш телефон звонки?

Доусон неожиданно упирается в меня взглядом. Но я не отвожу глаз. Я готовилась к этому вопросу, хотя и боялась его. Я знаю, что должна сказать. Но мне следовало бы отрепетировать свой ответ получше.

Я делаю вид, что роюсь в своей не такой уж надежной памяти.

– Нет, я не помню, чтобы мне кто-то звонил.

– А в районе одиннадцати пятнадцати?

– Не думаю. Правда, в то время я, наверное, была в ванной и могла не слышать звонка. Дело в том, что когда я нахожусь в ванной, то часто включаю радио.

– Значит, если кто-то звонил вам в одиннадцать пятнадцать в тот вечер, вы могли не услышать этот звонок?

– Да. Но информацию должен был принять автоответчик.

– Понятно. И в какое время вы прослушали бы ее?

– Скорее всего, на следующее утро.

Доусон громко откашливается.

– А утром следующего дня на автоответчике была какая-нибудь запись?

Я задумчиво качаю головой и поджимаю губы.

– Теперь это трудно вспомнить.

Инспектор слегка прищуривается.

– А вы бы вспомнили, если бы это был звонок от вашего мужа?

Я изумленно смотрю на Доусона и полушепотом произношу:

– Конечно.

– На следующее утро на автоответчике не было информации от вашего мужа?

Я продолжаю удивленно смотреть на инспектора. Потом, собравшись с силами, отрицательно качаю головой.

– Вы абсолютно уверены в этом?

– Да. Но я не понимаю… Вы говорите, что мой муж звонил в тот вечер домой?

Доусон с важным видом выпячивает нижнюю губу.

– В одиннадцать пятнадцать того вечера с мобильного телефона вашего мужа звонили по вашему домашнему номеру.

Я не скрываю, что поражена.

– Так вы говорите, что никакого сообщения на автоответчике не было? – спрашивает Доусон.

– Нет, не было.

– Кто-то еще мог прослушать запись?

Я неуверенно качаю головой.

– Вряд ли.

– Что же тогда могло с ней случиться? У вас есть какие-нибудь предположения?

Я ерзаю в кресле. Затем делаю неопределенный жест рукой.

– Может, Гарри ничего не диктовал на автоответчик?

– Компьютер отметил время разговора, миссис Ричмонд. Оно составило шесть минут.

Сердце у меня холодеет. Все! Вот и все! Я не думала, что тот разговор был таким долгим. Смотрю в сторону, чувствую, как по спине у меня скатываются капельки пота. Я понимаю, что чем дольше молчу, тем больше выдаю себя. Но ничего не могу поделать с охватившим меня чувством панического страха. На секунду в голову приходит безумная мысль признать все и покончить с этим мучением. Но каким-то образом мне удается оттолкнуть ее от себя. Усилием воли я заставляю себя поднять взгляд на Доусона и отрицательно покачать головой.

– У вас есть какое-нибудь объяснение?

– Нет.

– В доме не было кого-нибудь еще, кто мог ответить на звонок?

Сердце у меня снова екает: он знает о Кэти! Наверняка знает! Но тут же я заставляю себя повторить в памяти тон его вопроса и, успокаиваясь, отношу его к обычной педантичной манере Доусона. И тихим голосом говорю, что кроме меня в доме никого не было.

Инспектор не повторяет своего вопроса.

А у меня перед глазами встает картина: Кэти лежит в полузабытьи на моей кровати, звонит телефон, она неуверенно протягивает руку к трубке. Я на «Минерве». Судорожно прижимаю сотовый телефон к уху и все время повторяю одну и ту же фразу: «Я немного задержусь, дорогая. А ты спи. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Спи.» Может, мне не стоило звонить, но я не могла обойтись без того, чтобы не поговорить с дочерью. Кроме того, мне необходимо было убедиться, что снотворное подействовало и она уснет.

Доусон задает вопросы об автоответчике. Как часто бывали раньше случаи, когда сообщения на нем не записывались?

Я отвечаю, что такое время от времени случалось, но какую-либо систему в ошибках автоответчика выделить невозможно.

Мы возвращаемся к вопросу о том, как долго я принимала в тот вечер ванну? На какую громкость был включен приемник?

Затем снова автоответчик. Вопросы очень похожи, но каждый раз Доусон что-то немного меняет в них. Как могло случиться, что автоответчик не записал сообщение? Считаю ли я, что сообщение Гарри, переданное им в тот вечер, действительно могло пропасть?

И с каждым его вопросом я ощущаю приближение конца, потому что чувствую: Доусон уже не верит мне. В его словах появилась какая-то решимость, а воля у него явно сильнее моей.

Инспектор берет со стола один из листков, лежащих перед ним.

– Ваш муж также звонил вашей дочери в школу примерно… – Доусон подносит листок ближе к глазам. – В шесть тридцать. – Он опускает листок и вопросительно смотрит на меня. – Вы знали об этом?

– Нет. Но я не думаю, что он говорил с ней.

– Почему?

– Я бы это знала от дочери. А она сказала мне, что в последний раз беседовала с отцом во вторник.

– Так с кем же он говорил в школе в ту пятницу?

Я слегка пожимаю плечами.

– Может, с одной из старших девочек? Там такая система: на звонок отвечает дежурная старшеклассница, которую вы просите передать что-либо для своего ребенка.

Доусон строит удивленную гримасу и картинно сжимает виски пальцами правой руки.

– Значит, ваша дочь должна была получить сообщение от отца?

Я падаю, падаю… И увлекаю Кэти за собой.

– Нет… – Я судорожно обдумываю ответ. – Часто дежурные не находят адресата сообщения. И оно тогда не доходит до ребенка. Тогда вам приходится звонить еще раз…

Доусон наклоняется ко мне, как бы стараясь получше расслышать мои слова. Я продолжаю:

– И вы пытаетесь позвонить еще раз…

– Пытаетесь еще раз позвонить, – повторяет инспектор задумчиво. – Значит, это так устроено?

Я киваю. Дыхание у меня перехватывает.

Видимо, я выгляжу странно, потому что Леонард бросает на меня обеспокоенный взгляд. А Доусон спрашивает, не хочу ли я еще чая и, не дожидаясь ответа, передает мой стаканчик женщине-полицейской. Неожиданно все в комнате приходит в движение: кто-то потягивается, кто-то встает, кто-то собирает пластиковые стаканы. У меня появляется время для короткой передышки. Доусон отходит в угол комнаты с пачкой бумажных салфеток и трубно сморкается. Леонард сочувственно смотрит на меня и слегка похлопывает по руке.

Когда перед нами вновь появляются стаканчики с чаем, а дверь в комнату наконец закрывается, Доусон грузно усаживается в свое кресло.

– Прошу прощения. Надеюсь, я вас не заражу. – Он смотрит мне прямо в глаза.

– Мой дедушка, – отвечаю я, – говаривал так: при простуде нужно взять с собой в постель свечку и бутылку бренди, зажечь свечу и потихоньку пить этот замечательный напиток, и когда вместо одного язычка пламени вы увидите два, спокойно задувайте свечу и ложитесь спать, и к утру все пройдет.

Доусон смотрит на меня с удивлением. Затем, поняв, что я шучу, слегка улыбается.

– Ну хорошо, – он снова изображает на лице серьезность, как бы давая понять, что не следует забывать о том, для чего мы здесь находимся. – Может, мы поговорим о том периоде, который предшествовал пятнице двадцать шестого марта? Возьмем несколько предыдущих недель.

Долги. Анонимные письма. После мучительных для меня вопросов насчет телефонного звонка эти темы я воспринимаю чуть ли не с облегчением.

– Могу ли я спросить… – Тон у Доусон извиняющийся, как будто ему неудобно задавать этот вопрос. – Каковы были в тот период отношения между вами и вашим мужем, миссис Ричмонд?

Я сжимаю свой стаканчик с чаем и выдерживаю длинную паузу.

– Как вам сказать… Ситуация была непростая. У Гарри имелись проблемы с бизнесом, долги. В то же время Гарри избегал обсуждать это со мной. В наших отношениях возникли определенные сложности, это точно.

– Других проблем в ваших отношениях не было? Понятно, куда он клонит. Я неопределенно пожимаю плечами.

– В каждом браке есть свои подъемы и спады.

Доусон втягивает нижнюю губу. Некоторое время он молчит, затем спрашивает:

– Вы знали о том, что ваш муж имел связь с женщиной по имени Кэролайн Палмер?

Кто ему об этом сказал? Маргарет? Или Джек?

Я поднимаю голову и без колебаний отвечаю:

– Да.

– Когда вы узнали об этом?

– В октябре прошлого года.

– И что вы думали по этому поводу?

– Сначала я расстроилась. В тот момент, когда узнала. Но потом поняла, что увлечение Гарри несерьезно, что оно пройдет. И я научилась жить вместе с этим.

– Вы предъявляли вашему мужу какие-либо претензии?

– Нет.

Доусон рассматривает поверхность стола.

– Никогда?

– Никогда.

– А почему?

– Я считала, что ни к чему хорошему это не приведет.

Доусон хмурится. Потом яростно трет нос бумажной салфеткой.

– Но, насколько я знаю, вы сильно переживали. До такой степени, что стали следить за своим мужем.

Джек! Только Джек мог рассказать Доусону об этом.

Я не знаю, стоит ли мне разубеждать в этом инспектора, и в этот момент слышу собственные слова:

– Да, некоторое время я делала это.

– Можно сказать, что вы ревновали своего мужа?

К чему он ведет? Я быстро поправляю Доусона:

– Я была расстроена. Была расстроена этим фактом.

Инспектор смотрит на меня так, как будто пропустил эту поправку мимо ушей.

– Вы предпринимали усилия по контролю за местопребыванием вашего мужа? Вы звонили ему на квартиру в Лондон? Вы расспрашивали его друзей о том, где он находится?

Определенно, Джек! Только ему я звонила несколько раз для того, чтобы спросить, где мог быть Гарри. Только он знал, что я испытывала по поводу Кэролайн Палмер. Значит, таким образом он отплачивает мне за дело с благотворительным фондом?

– Да, одно время я действительно старалась быть в курсе, где именно находится мой муж, – признаю я. – Когда была особенно расстроена его поведением.

– И испытывали чувство ревности?

– Да, если вам так угодно, – сдаюсь я.

Доусон отводит плечи назад. Видимо, он испытывает удовлетворение.

– Скажите, а тот факт, что ваш муж хотел перегнать яхту на южное побережье, каким-то образом связан с его отношениями с мисс Палмер?

– Гарри просто хотел совершить морской поход.

– А не планировал ли он в действительности перегнать яхту на южное побережье для того, чтобы устроить на ней место встреч с мисс Палмер?

– Вполне возможно.

– И вы знали об этом?

– Ну… догадывалась.

– Так знали?

– До какой-то степени, – сдаюсь я.

– И вы хотели бы помешать этому, если бы были в состоянии?

В комнате повисает мертвая тишина. Такое впечатление, что все присутствующие затаили дыхание.

Мне предъявляется обвинение.

Наконец Леонард произносит:

– Инспектор, правомерен ли этот вопрос?

Доусон наклоняется грудью к столу и тихо спрашивает:

– Так вы пытались помешать вашему мужу отправиться в это плавание, миссис Ричмонд?

Я часто моргаю, как будто на глаза у меня наворачиваются слезы.

– Нет.

– Миссис Ричмонд, почему вы сразу не сказали мне правду о том, где именно вы обнаружили надувную лодку в субботу двадцать седьмого марта?

– Я уже говорила…

– А действительная причина?

Я качаю головой и делаю рукой жест, как бы вопрошая: «Зачем вы мучаете меня?» Доусон вздыхает.

– Миссис Ричмонд, я хочу спросить вас… Тот звонок от вашего мужа. – Тон у инспектора становится тяжелым. – Вы ведь ответили на него, не правда ли?

Леонард делает такое движение, будто хочет вмешаться в разговор, но Доусон останавливает его коротким властным жестом. Я чувствую, что пол уходит из-под моих ног и мне не за что уцепиться.

– Нет, – выдыхаю я.

Инспектор слегка поворачивает голову вбок, как бы стараясь лучше расслышать мой ответ.

– Простите?

Я повторяю свое отрицание более твердо.

Доусон откидывается на спинку кресла и заходится тяжелым кашлем. Откашлявшись, он с сожалением смотрит на меня.

– Может быть, вы хотите получше обдумать ситуацию и свои ответы, миссис Ричмонд?

– Мне нечего особенно обдумывать, – отвечаю я с деланной бравадой.

– Тогда встретимся завтра. Скажем, часов в десять.


– Джош? – Я пытаюсь положить руку сыну на плечо. Но он стряхивает ее с такой силой, что я отодвигаюсь от него на кровати и беспомощно смотрю на Кэти. Затем предпринимаю еще одну попытку. – Я думаю, что это ошибка, дорогой, – говорю я, и фальшь в моем голосе слышна даже мне. – Просто не верю, чтобы кто-то хотел причинить зло папе. Я просто не верю в это. Вот раньше у полиции была правдоподобная версия. Она заключалась в том, что никто в смерти папы не виноват. Просто он сам…

Неожиданно я замолкаю, не в силах продолжать, хотя Джош для меня – это сейчас, пожалуй, самое важное. Мы находимся в этой спальне уже в течение получаса – я, Кэти и Джош. И в течение получаса говорим об одном и том же – новой версии полицейских. Вернее, говорим мы с Кэти, не оставляя от версии об убийстве камня на камне. А Джош упрямо молчит, напряженно вытянувшись на кровати. Он игнорирует все наши знаки внимания.

– Просто эти полицейские насмотрелись плохих детективных фильмов, – говорит Кэти. – Я думаю, им нравится видеть себя этакими крутыми парнями, которые рыскают по городу в поисках улик и арестовывают всех подряд. – Кэти подходит к изголовью кровати и заглядывает в лицо брату. – Эй! – Она слегка толкает Джоша. – Эй! – Кэти наклоняется, чтобы заглянуть ему в лицо, но не получив никакого ответа, корчит гримасу, дескать, она прекрасно обойдется и без него.

Понимая, что следующая попытка будет обречена на неудачу, я отступаю.

Я не виню Джоша за его сегодняшнее поведение. Еще в Америке, поняв, что мы с Кэти в основном заняты друг другом, он почувствовал себя брошенным. Теперь это ощущение, видимо, усилилось. Что же я могу сказать ему на это? «Верь мне, Джош?» А почему он должен мне верить, когда я сама уже не верю себе?

Морланд запаздывает. Словно ребенок, я подхожу к окну холла и выглядываю наружу, как будто только моего желания достаточно для того, чтобы на дорожке появилась его машина. Я упираюсь лбом в стекло и неожиданно чувствую страшную усталость.

Со стороны кухни раздается звон посуды. Я нахожу там Молли, что-то быстро размешивающую в сковороде.

– Не думаю, что кто-нибудь будет сейчас есть, – говорю я ей.

Молли вскидывает голову.

– Я тоже так считаю, – неожиданно соглашается она и, резко выключив газ, стряхивает лопаточку с таким видом, будто эта идея давно пришла ей в голову. – Конечно, никто не будет есть, – со вздохом говорит Молли. Затем вытирает руки о фартук, тянется к тлеющей в пепельнице сигарете и глубоко затягивается. – Выпьешь чего-нибудь?

Я бы не против выпить, но тут же внутренне отговариваю себя. Мне нельзя сейчас расслабляться, мне нужна свежая голова. Я все еще тешу себя надеждой, что если хорошенько подумаю, то найду какие-то удачные ходы, благодаря которым смогу убедить Доусона, что мне не в чем признаваться.

– В чем дело, дорогая? – Молли смотрит мне прямо в глаза и ловко выпускает через нос узкую струйку дыма.

Несколько секунд я колеблюсь.

– Хочу попросить тебя об одолжении.

Молли тушит сигарету в пепельнице. Затем она делает свой характерный жест руками – широкое приглашающее движение, сопровождаемое звоном браслетов.

– Для тебя – что угодно.

Я приглашаю ее к столу, и мы усаживаемся рядышком.

– Дело в том, что полицейские, видимо, снова придут к тебе и будут расспрашивать обо мне. Если это произойдет, не могла бы ты… Одним словом, я была бы благодарна, если бы ты не рассказывала им о звонке от Кэти. В ту пятницу.

Молли понимает, о чем я говорю. Она уже энергично кивает головой.

– Я и раньше не говорила им об этом, так с какой стати стану делать это теперь.

– И еще…

– Что?

– Если у тебя возникают сомнения, если тебе не нравится моя просьба, то сразу откажись.

– Перестань! – Молли отмахивается от моих слов.

– В общем, ситуация для полицейских стала бы понятнее, если бы ты сказала им, что я очень беспокоилась за Гарри.

– Но ты же действительно беспокоилась за него!

– Я имею в виду, беспокоилась именно в тот вечер, в пятницу.

– Конечно, – Молли пожимает плечами, как бы удивляясь незначительности моих просьб. – Какие-то конкретные причины для беспокойства? Он был болен? В плохом настроении? – В голосе Молли интерес и одновременно облегчение от того, что я не попросила о большем.

– Плохое настроение. Депрессия. Поэтому я и уехала от тебя так рано.

– А ты уехала рано?

– Да, около десяти вечера.

– Значит, ты хотела убедиться, что с ним все в порядке?

– Да.

– Нет проблем. – Молли прижимается ко мне щекой.

– Мне, конечно, очень неудобно…

Молли резко отодвигается от меня и предостерегающе поднимает руку.

– Ничего не говори. Не нужно. – Чувствуется, она довольна, что проявляет черты конспиративности. Как будто мы играем в какую-то безобидную игру, а Молли удалось быстро понять ее правила.

Звонит телефон, и Молли, продолжая роль моего ангела-хранителя, идет к аппарату.

– О, Чарльз, привет! – Она скашивает глаза в мою сторону. И получив сигнал «Меня нет!», спокойно говорит Чарльзу, что я приняла снотворное и уже сплю.

Со стороны подъездной дорожки слышится шум машины. Наконец-то! Я с облегчением вздыхаю и выскальзываю на улицу через кухонную дверь. При виде старенького черного «гольфа» моментально забываю обо всех своих проблемах. Во мне просыпается давно забытое волнение любви и ощущение счастья. Я смотрю, как Морланд вылезает из машины и мысленно сравниваю его с тем образом, который живет во мне. Все сходится. Просто он стал мне еще роднее, как человек, которого я знаю уже много-много лет. В груди поднимается теплая волна. Это, наверное, и есть любовь.

Когда я вижу глаза Морланда, то без слов понимаю, что случилось нечто очень неприятное.

– У тебя есть немного времени? – спрашивает Ричард. Он не целует и даже не касается меня. Взгляд у него серьезный и жесткий.

В горле у меня вдруг становится сухо. Я безмолвно киваю и иду предупредить Молли, что ненадолго отлучусь. Когда я возвращаюсь, то вижу, что Морланд держит для меня открытой левую переднюю дверцу.

– В чем дело? Что случилось? – спрашиваю я, когда мы уже трясемся на кочках аллеи.

Ричард хмурится и с трудом отвечает:

– Я скажу тебе, когда приедем на место. – Он бросает на меня быстрый взгляд. – Если ты, конечно, не возражаешь. – И эта его вежливость меня убивает.

На основной дороге мы не сворачиваем в сторону Вудбриджа и дома Морланда, двигаемся по направлению к морю. Если бы даже я и захотела что-то сказать, меня останавливает жесткий профиль Ричарда, его крепко сжатые губы. Мы проезжаем один поселок, другой, затем сворачиваем на небольшую дорогу, потом попадаем на совсем узкую аллею, где едва могут разъехаться две встречные машины. И вдруг я понимаю, куда мы едем.

Солнце уже почти село, землю окутывают сумерки, верхушки высоких деревьев позолочены отблеском заката. За рядами деревьев начинаются обширные поля. Эта – некогда болотистая низменность, теперь осушена. Мы пересекаем ее и перед моими глазами встает огромный земляной вал, похожий на крепостную стену. За ним уже море.

Мы едем по узкой бетонной дороге, которая, поднимаясь на вал, разветвляется. Одна дорожка ведет в сторону группы строений, принадлежавших береговой охране; они стоят на самом гребне вала. Другая поворачивает налево, проходит несколько сот метров по валу и спускается к морю. Его свинцово-серая громада расстилается перед нами до самого горизонта. Морланд проезжает немного вдоль берега, находит какую-то только ему ведомую точку и выключает двигатель. В ту же секунду нас обволакивает рокот волн и шуршание гальки. Я ощущаю соленое дыхание моря.

Морланд кладет руки высоко на руль и упирается в них лбом. Такое впечатление, что он сильно устал. Медленно выпрямившись, Ричард устремляет взгляд вдаль и начинает говорить. В его голосе сквозит что-то близкое к отчаянию.

– Еще пару дней назад, когда я относился к версии с Аткинсом всерьез, когда мне казалось, что она отвечает на все вопросы… – Морланд быстро взглядывает на меня, затем снова переводит взгляд в сторону моря. – Я попытался представить себе, как именно Аткинс мог бы осуществить задуманное. Представить чисто логически. – Ричард горько усмехается. – Доморощенный детектив! – С трудом он продолжает: – Я рассчитал, что Аткинс должен был бы подплыть на плоскодонке к берегу где-то в этом районе. А отсюда добираться до какого-нибудь транспортного средства. Но в какой именно точке этого района он высадился? И что за транспорт у него был? Я не допускал, что он проплыл вверх по реке. Слишком уж заметно. Если предположить, что он оставил машину возле Пеннигейта, то должен бы был высадиться где-то здесь. А затем ему нужно было пройти через болота.

Неожиданно Морланд замолкает, прищуривает глаза и смотрит в сторону горизонта, словно пытаясь там что-то отыскать. Немного погодя он с какой-то неохотой возобновляет свои размышления вслух:

– И я стал расспрашивать людей в этом районе. Местных жителей, рыбаков, знакомого парня, приезжающего на выходные дни в один из домиков, занятых береговой охраной. Всех, кто мог бы хоть что-нибудь знать по поводу этого происшествия. Я даже встречался еще раз с тем человеком, который прогуливался здесь утром в ту субботу и видел, как «Минерва» выходила в море. Но из всех этих бесед не выяснил ничего конкретного. – Ричард явно старается не смотреть в мою сторону. – А сегодня мне позвонил тот парень, что наезжает сюда на выходные. Он сказал, что у него был случайный разговор с одним стариком, который живет в соседнем коттедже, и что мне следовало бы с ним переговорить. И вот этим вечером я ездил к нему.

Морланд наконец встречается со мной взглядом. Выражение лица у него грустное и одновременно испуганное. Меня вдруг охватывает нежность к нему и жалость по отношению к нам обоим. Я понимаю, что он собирается мне сказать.

– Однажды утром он видел болтающуюся на волнах лодку-плоскодонку. Дату он, конечно, не помнит, но думает, что это было в марте. В конце недели. Лодка была белая. Ему показалось, что в ней никого не было. Старик понаблюдал за ней некоторое время. Она двигалась на север и вскоре, из-за тумана, он потерял ее из виду. Зато вскоре увидел, как по берегу в сторону земляного вала шел человек. Это было как раз там, где мы сейчас находимся. На человеке была белая непромокаемая одежда с какими-то цветными полосами. Старику показалось, что зелеными. Это он помнит точно, потому что его внимание привлекла неуверенная походка шедшего по берегу человека. Он видел, как этот человек упал и некоторое время лежал на гальке. Старик даже хотел выйти и посмотреть, не нужна ли его помощь, но когда он уже собрался это сделать, незнакомец поднялся и двинулся дальше. Старик спустился в кухню и через некоторое время увидел, как этот человек обходит домики береговой охраны с задней стороны, затем направился в сторону прибрежной болотистой низины. – Тут Морланд хмурится и голос у него начинает слегка дрожать. – Старик сказал, что это была женщина. Он в этом вполне уверен.

Молчание заполняет пространство между нами.

– Скажи мне, что он ошибается, Эллен.

Но я не могу этого сказать. Нет смысла даже и пытаться.


Содержание:
 0  Обман Deceit : Клэр Фрэнсис  1  ГЛАВА 2 : Клэр Фрэнсис
 2  ГЛАВА 3 : Клэр Фрэнсис  3  ГЛАВА 4 : Клэр Фрэнсис
 4  ГЛАВА 5 : Клэр Фрэнсис  5  ГЛАВА 6 : Клэр Фрэнсис
 6  ГЛАВА 7 : Клэр Фрэнсис  7  ГЛАВА 8 : Клэр Фрэнсис
 8  ГЛАВА 9 : Клэр Фрэнсис  9  ГЛАВА 10 : Клэр Фрэнсис
 10  ГЛАВА 11 : Клэр Фрэнсис  11  ГЛАВА 12 : Клэр Фрэнсис
 12  ГЛАВА 13 : Клэр Фрэнсис  13  ГЛАВА 14 : Клэр Фрэнсис
 14  ГЛАВА 15 : Клэр Фрэнсис  15  вы читаете: ГЛАВА 16 : Клэр Фрэнсис
 16  ГЛАВА 17 : Клэр Фрэнсис  17  ГЛАВА 18 : Клэр Фрэнсис
 18  ГЛАВА 19 : Клэр Фрэнсис  19  Использовалась литература : Обман Deceit



 




sitemap