Детективы и Триллеры : Триллер : Тень в воде : Ингер Фриманссон

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  3  6  9  12  15  18  21  24  27  30  33  36  39  42  45  48  51  54  57  60  63  66  69  72  75  78  81  84  87  89  90

вы читаете книгу

Жюстина Дальвик всю жизнь борется с одолевающими ее демонами, но порой демоны одерживают верх. Шесть лет минуло с тех пор, как Жюстина поддалась искушениям и сумела избежать расплаты. Жизнь ее вошла в тихое русло, и Жюстина наслаждается покоем и любовью, которые дались ей такой ценой, но прошлое не отпускает, являясь в ночных кошмарах, заставляя вновь и вновь вспоминать случившееся, вспоминать свою бесследно исчезнувшую подругу Берит. Все эти годы родные и друзья Берит продолжали искать ее, и теперь поиски вновь привели к мрачному и таинственному дому Жюстины, который охраняет огромная птица. Все острее и острее Жюстина чувствует, что петля вот-вот сожмется вокруг ее шеи, и заснувшие было демоны оживают…

Блестящий роман гранд-дамы шведского детектива, названный Шведской академией детектива лучшей книгой года.

И дух прошел надо мною; дыбом стали волосы на мне. Он стал, – но я не распознал вида его, – только облик был пред глазами моими; тихое веяние, – и я слышу голос. Книга Иова, 4:15–16

Часть 1

Глава 1

Первым знаком стал тонкий, искрящийся, точно лед, фонтан брызг прямо у горизонта. Йилл увидела его, и в ту же секунду раздался крик:

– Лево руля, йе-е-е… вот он! We've got it, we've got it!

Она была готова к этому, все четыре часа пути она провела на палубе, завернувшись в одеяло и до рези в глазах вглядываясь в воду. И теперь Йилл с трудом встала, откинула одеяло и на негнущихся ногах доковыляла до планширя. Ветер усилился, превратившись в злой шторм. Волны раскачивали судно, облака соленой воды захлестывали палубу, кроссовки Йилл намокли. Скользко. Она ухватилась за поручень, идущий вдоль планширя, ноющими от холода пальцами.

Один из членов экипажа уже стоял там. Может быть, он и кричал. У него было круглое, загорелое лицо, лоб облепила мокрая челка. Ухватив Йилл за локоть, он проорал:

– There! You see it?[1] Там!

Наклонившись вперед, Йилл увидела, как огромное серебристо-серое тело всплеснулось над поверхностью метрах в двадцати от судна. Так близко, что у нее перехватило дыхание. Воздух сверкал водой и солью – именно в эту секунду выглянуло солнце, и через мгновение она разглядела продолговатую голову.

– Yes! – хрипло прокричал мужчина. – Sperm whale, кашалот!

Глаза Йилл щипало от слез.

– Да, – прошептала она. – Да, боже мой, я вижу.

Она обернулась, чтобы позвать Тора, но не обнаружила его. Когда она снова взглянула на воду, кит накренился, плеснул огромным хвостовым плавником и нырнул. Накатившие волны скрыли следы, море растворило пену.

Член экипажа смотрел на воду.

– На этот раз все. Но он вернется, обещаю. – Теперь он говорил по-норвежски – или как-то еще по-скандинавски. Он вспомнил, кто она такая: единственная шведка, прибывшая вместе с тем доходягой. Кажется, бедняге стало плохо еще до того, как они поднялись на борт.

Глава 2

После он пожалел, что не собрался с силами и не поднялся к Йилл. Она так пылала, когда зашла к нему в салон, мокрая и растрепанная на ветру, и взгляд был совсем иной, чем прежде.

– Привет, Тор, – сказала она, утирая лицо. – Как мне жаль, что ты этого не увидел.

Он слабо улыбнулся.

Прежде чем взойти на борт, оба приняли по таблетке «постафена» против морской болезни. Тору не помогло. Первые волны озноба настигли его уже через полчаса, и он забился в угол на корме, не в силах сдвинуться с места.

– Скоро будет полегче, – утешала Йилл. – Обычно проходит, если оставаться на палубе.

Кроме Тора были и другие больные. На этом же корабле плыла русская группа. Вначале они шумели и мешали другим, надевая оранжевые дождевики; одна из женщин, недовольная ярким цветом плаща, изображала, будто вышагивает по подиуму На голову она повязала косынку и посмотрелась в карманное зеркальце. Это было еще на пристани. Дул сильный ветер. Мужчина на велосипеде чуть не упал от порыва, пришлось спешиться. Тор видел, как члены экипажа говорят с капитаном, размахивая руками. Они о чем-то спорили. Шторм, подумал Тор. Выходить в море рискованно. Он посмотрел на Йилл, которая ободряюще улыбнулась.

Наконец убрали трос, перекрывающий вход на трап. Русские повалили первыми, занимая места сумками и мешками. Ну конечно, подумал он про себя, всегда найдутся те, кому надо выделяться и всем мешать.

Йилл взяла на себя руководство.

– Сядем здесь, – она указала на стопку пластиковых стульев, – тут свежий воздух.

Йилл принесла одеяла и расстелила на стульях так, чтобы можно было сесть и укутаться.

– Идет?

Русские тоже вышли на палубу. У одного из них была с собой серебристая фляжка, которую он пустил по кругу. Йилл достала две крохотные упаковки изюма.

– Лучше что-нибудь съесть, – сказала она. – И конечно, оставаться на палубе.

Первые полчаса, пока судно маневрировало среди островов, Йилл сидела рядом с Тором. Чайки пока следовали за судном. Они беззвучно кружили над пассажирами, буравя их холодными взглядами. Земля виднелась вдалеке темным горным массивом. Судно отходило все дальше.

Тор чувствовал, как затуманивается мозг. Йилл, подумал он. Она сказала, что немного пройдется.

Русские были все там же, но Тор заметил, что они затихли, их голоса глохли в шуме двигателя. Женщина, которую он видел на пристани, сняла косынку. Лицо обмякшее, посеревшее. Ветер трепал рыжие пряди, демонстрируя седину у корней, но она не обращала на это внимания.

Закружилась голова. Тор прижался к стене рядом с планширем, чтобы в случае необходимости быстро перегнуться через борт. Необходимость не заставила себя ждать. Еще какая! Диафрагма судорожно сокращалась раз за разом, судороги сопровождались дрожащими стонами.

Как же плохо. Я умираю. Сколько продлится плавание? Почти весь день. Это лишь начало адских мук.

Хоть Йилл и советовала оставаться на палубе, холод в конце концов загнал Тора в помещение. Шатаясь, на трясущихся ногах он добрался до салона. Волны поднимались все выше, Тора бросало как щепку, он был совершенно беспомощен. Нащупав скамейку, он опустился на нее, уткнулся лицом в стол. В помещении стояла страшная вонь. Но находиться здесь все же казалось надежнее, к тому же Тора трясло от озноба.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросила Йилл. – Что-нибудь принести?

Она откинула капюшон, достала носовой платок и звучно высморкалась.

Нет. Ему ничего не нужно, ничего. Одна лишь мысль о том, что Йилл принесет ему что-нибудь съедобное – бутерброд с колбасой, апельсин или даже стакан маслянистой воды – вызывала тошноту. Наверное, таблетка от морской болезни вышла наружу с первой рвотой. На Йилл же качка совершенно не влияла. Общаться с судами, указывать им путь, вводить в шлюз было для нее обычным делом. Она работала с лоцманами где-то на канале в Сёдертэлье. Вид у нее был усталый, но довольный.

Вскоре Йилл снова вышла на палубу. Тор видел, как ее швыряет в разные стороны, а ей хоть бы что. Кто-то из экипажа взмахнул руками, на секунду заслонив Йилл. Ее белозубый смех.

Глава 3

Йилл старалась вернуть его к жизни. Йилл Чюлен, подруга детства его жены. Она старалась изо всех сил. Но надолго ли их хватит? – спрашивал он себя. Когда жена шесть лет назад пропала без вести, жизнь перевернулась с ног на голову. Он превратился в зомби, сломленного человека, утратившего контроль над своей жизнью. Тор полностью переменился, перестал узнавать себя. Он понимал, что полиция прекратила поиски[2].

Первое время он одержимо искал, расследовал и реконструировал. Это случилось в выходные, которые он провел в летнем домике на острове Вэтё. Берит не захотела поехать с ним, и как же он проклинал себя после за то, что не остался с ней или не уговорил поехать вместе. Она была чуть не в себе, и он должен был поддержать ее и присмотреть за ней. Так он думал теперь. Но тогда, шесть лет назад, Тор пытался внушить себе, что их брак зашел в тупик, что жизнь течет сама по себе, что изменить ничего нельзя. С одной стороны, обычное дело, с другой – поражение. Только сейчас Тор полностью осознал его.

Он неуклюже пытался заново сблизиться с женой. Иногда по ночам он слышал звуки, похожие на рыдания. Тогда Тор обнимал ее поверх одеяла, и Берит тут же умолкала.

– Что случилось? – спрашивал он. – Тебе плохо?

Она притворялась, что спит. Тор слышал, как она пытается выровнять дыхание.

– Я знаю, что ты не спишь, и хочу, чтобы ты рассказала, в чем дело!

Нет. Этого он не говорил. Он прятал голову в песок. Боялся конфликта. Как всегда. Боялся услышать то, что она может рассказать. Что бы это ни было.

В горе и радости. В болезни и здравии.

В феврале, шесть с половиной лет назад, он поехал в их летний домик, где весь день трясся от холода. Вернувшись домой вечером в воскресенье, он не нашел там жену.

Кое-что Берит все же рассказала. Она собиралась поехать на метро в Хэссельбю, встретиться с одноклассницей, которая по-прежнему жила в тех краях. Жюстина Дальвик, дочь «карамельного короля». Ее отец владел знаменитым концерном «Санди», международным семейным предприятием, производившим сладости и пастилки от кашля. Берит говорила что-то о психологическом насилии, кажется, ее мучила совесть из-за того, что она вместе с подружками обижала Жюстину в школе. Тор пытался успокоить жену, говорил, что все дети жестоки. Что такова человеческая натура. Но Берит не хотела слушать.


Тор разыскал ту женщину. Встреча вышла тяжелой. В ее доме царила какая-то угрожающая, агрессивная атмосфера.

– Я хочу знать, что вы делали, – заявил он. – Все до мельчайших подробностей.

В ситуации было что-то сюрреалистическое. По комнатам летала большая дикая птица. Пахло перьями и пометом.

Женщина передвигалась с некоторым трудом. Тор заметил это, когда она поднималась на второй этаж. Жюстина хромала. На ней были кофта и юбка не по фигуре. Глаза сильно накрашены. Тор вспомнил, что Жюстина должна была стать наследницей большого состояния, – с такими деньгами можно одеваться и приличнее. Ее неряшливый вид не вязался с богатством. Комната была забита книгами – они стояли на полках, стопками громоздились на полу. Птица расхаживала между ними, издавая каркающие звуки. Она могла напасть в любой момент. Тор выставил вперед руки, защищаясь.

– Черт, как можно держать дома такую тварь?

Жюстина молча теребила манжеты кофты. Руки у нее были в царапинах и синяках. «Хищник, – подумал Тор. – Хищник в доме».

– Вы сидели здесь? – спросил он.

– Да.

Он осмотрел оба кресла, опустился в одно из них – то, где сидела Берит. В воздухе висел запах сигаретного дыма. На журнальном столике Тор заметил следы от бокалов.

– Что она говорила, о чем вы беседовали?

Жюстина развела руками:

– О чем говорят женщины… Об обычных женских делах.

– Это не ответ.

– Она сама пришла, разыскала меня.

– И?

– Когда-то мы знали друг друга. Учились в одном классе. По-моему, между школьными подругами всегда остаются какие-то связи.

– Подругами? А вы были подругами?

– Не совсем, – выдавила Жюстина.

– Вот именно. Я понял это по рассказам Берит. Вас обижали в школе, так? И она тоже. Травили, не правда ли?

Жюстина, прихрамывая, принялась бродить вдоль полок, поправлять книги. Не могла усидеть на месте, не могла спокойно отвечать. Это бесило Тора. И все же он постарался наладить контакт.

– Дети бывают так жестоки, – сказал он.

Она не поддалась на уловку.

– Знаете, все давно в прошлом. Да и я не была ангелом.

Тор достал из кармана паспорт Берит, который отыскал дома в ящике письменного стола.

– Сначала я думал, что она… ну, куда-нибудь уехала. Но вот, смотрите – нет. Во всяком случае, не за границу.

Он будто старался любой ценой вовлечь эту неразговорчивую женщину в свои поиски. Жюстина робко глянула на него:

– А вам не приходило в голову, что ей просто нужно побыть одной?

– Одной? Зачем?

– Ну, она рассказывала о том, как… о ваших отношениях.

Тор насторожился.

– Она плакала. Сидела в этом кресле и рыдала. Похоже, вас больше ничего не связывает. Она все повторяла: «Что у меня осталось? Ни любви, ни работы». Что-то в этом духе.

Тор почувствовал тупую боль в солнечном сплетении. Что у меня осталось?

«А мальчики? Сыновья?» – подумал он.

И в ту же секунду понял: скоро все придется рассказать им. Рассказать, что произошло нечто непредвиденное.

Глава 4

Когда зазвонил телефон, Ханс-Петер Бергман принимал душ. Услышав звонки сквозь шум воды, он чуть не поскользнулся в мыльной пене.

– Жюстина! – Но тут же вспомнил, что ее нет дома.

Она снова отправилась к озеру, к лодке, и, видимо, уже успела отчалить. Конечно, он мог и не отвечать, но боялся пропустить что-нибудь важное. У матери недавно случился второй инфаркт, ее только что выписали из больницы. Ханс-Петер быстро выключил воду и закутался в банное полотенце. Вышел в холл, оставляя мокрые следы.

Это был Ульф, его начальник.

– Не помешал?

– Нет.

– Слушай, нам бы поговорить кое о чем.

– Прямо сейчас?

– Нет, это не телефонный разговор. Можешь прийти сегодня пораньше?

– Могу. А в чем дело?

– Проблема, – отрезал шеф.

– Серьезная?

– Не телефонный разговор, – повторил Ульф.

– Ладно, появлюсь, как только смогу.

Ханс-Петер работал ночным портье в гостинице «Три розы» на улице Дроттнинггатан в центре Стокгольма. Это была маленькая гостиница со старомодным, но индивидуальным характером. Например, постояльцы, нуждающиеся в чистке ботинок, могли оставить их у двери своего номера. Ульф владел тремя гостиницами в Стокгольме и пригородах – в двух других царила та же атмосфера. Простые, но по-домашнему уютные комнаты. Ханс-Петер уже много лет работал на Ульфа, за исключением небольшого перерыва четыре года назад, когда «Три розы» закрыли на ремонт. Номера стали чуть современнее, в каждом появились туалет и душ, которые раньше были только на этаже.

Когда Ханс-Петер переехал к Жюстине, та предложила ему оставить работу.

– Моих доходов хватит нам обоим. – Она улыбнулась своей странной, словно обращенной внутрь улыбкой. – Мы вдвоем можем прожить на папино наследство.

Ханс-Петер бережно взял ее лицо в ладони.

– Думаешь, это хорошо? Чтобы я жил за твой счет, как паразит?

Она не уклонилась от его нежного жеста.

– Не как паразит. Просто ты всегда оставался бы со мной.

У него едва не перехватило дыхание.

– Я и так с тобой, – ответил он. – Я всегда после работы возвращаюсь к тебе.


Ханс-Петер вернулся в душевую. Одеваясь, он посмотрел в окно. Птица была в саду. Ханс-Петер выстроил для нее вольер вокруг вишневого дерева. Внутри вольера находился домик, в котором птица могла спать. Это было домашнее животное, которое на полгода – с апреля до октября – перебиралось в сад. Для Ханс-Петера эти месяцы были передышкой. Все-таки держать такую крупную птицу в обычном доме не совсем нормально. К тому же птица оставляла помет. Жюстина застилала пол и мебель газетами, но это не помогало. Ханс-Петер читал, что птицы испражняются каждые пятнадцать минут. Видимо, так оно и было. Ханс-Петер не боялся птицы: она никогда не внушала страх, пусть порой и хлопала крыльями так, что по комнатам разлетался липкий пух. Иногда она могла разинуть клюв и издать глухой, короткий звук, напоминающий скрип дерева, но Жюстина утверждала, что это всего лишь признак хорошего самочувствия. Птица предпочитала общество Жюстины, но, казалось, не имела ничего против присутствия Ханс-Петера в доме. Несколько раз она даже позволила ему погладить себя по спине. Его поразило, каким твердым и горячим оказалось тело птицы.

Птица досталась Жюстине от одной разводящейся пары. Птенец выпал из гнезда, и его чуть не съела кошка. Супруги спасли птицу. Это был самец, и впоследствии он настолько привык жить в обществе людей, что выпустить его на волю было равносильно убийству. Жюстина прочитала объявление: «Продается птица, по семейным обстоятельствам». Повинуясь импульсу, она немедленно отправилась по указанному адресу.

– Я всегда хотела иметь животное, – рассказывала Жюстина Ханс-Петеру в одну из первых встреч. – Но все не получалось.

Оказалось, что мачеха Жюстины, Флора, терпеть не могла животных.

– Если бы ты знал, как я всегда мечтала заботиться о живом существе, которое было бы привязано именно ко мне, которое было бы только моим. Но она не позволяла.

– А отец? – спросил Ханс-Петер. – Он не мог уговорить ее?

Жюстина усмехнулась.

– Нет, – ответила она, поджав губы.

Когда Флора переехала в дом престарелых, Жюстина все же завела морскую свинку – длинную, коричневую, похожую на крысу. Свинка получила имя Рэтти. Но теперь ее уже не было в живых – ее тельце покоилось под кустом сирени в саду. И Флоры тоже не было в живых.

– Рэтти должны были скормить змеям, – объясняла Жюстина. – Ее никто не хотел покупать, а владелец магазина решил перейти на торговлю рептилиями. Похоже, он просто пожалел Рэтти, вот и отдал мне. Однажды я принесла Рэтти к Флоре в лечебницу. Она сидела в инвалидном кресле. Рэтти нагадила ей на колени – наверное, просто испугалась. Флору нетрудно было испугаться.

Жюстина засмеялась звонким, высоким смехом, а во взгляде блеснул лед.

– Такие были времена, – сказала она.

– А теперь настали другие, – прошептал Ханс-Петер, прижимая Жюстину к себе. – Теперь есть только ты и я. Надо забыть все неприятности прошлого. Я помогу тебе в этом, обещаю.


Ханс-Петер посмотрел на часы. Третий час. Обычно его смена начинается около шести, но сегодня надо выйти пораньше. Он надел джинсы и хлопковую рубашку с короткими рукавами. К концу лета, после затяжных дождей, вдруг снова установилась теплая погода. От влажности растительность словно взбесилась. Ни Ханс-Петер, ни Жюстина не любили возиться в саду. Участок, на котором стоял дом, спускался к озеру Мэларен и был скрыт от посторонних глаз, поэтому можно особо не стараться. А когда зелень начинала совсем уж буйствовать, они обращались к старому садовнику из Хэссельбю-горд. Это был невысокий жилистый человек, явно не дурак выпить. Этим летом Ханс-Петер несколько раз пытался найти его, но безуспешно. Наверное, садовник «ушел», как говорила мать Ханс-Петера о соседе, который периодически уходил в запой.

– Ушел он, Линдман наш. Вот беда-то.

Траву все же надо постричь, отметил про себя Ханс-Петер. Придется заняться этим завтра.

Ханс-Петер стоял в холле верхнего этажа, служившем также библиотекой, и смотрел на воду, ее причудливые переливы и течения. Лодки у пирса не было.

Жюстина, – подумал он, и внутри засвербило беспокойство. Вскоре он заметил лодку и крошечную фигурку, припавшую к веслам.

Глава 5

Видение посещало ее по утрам, совсем рано, перед самым рассветом. Проснувшись, она лежала на спине, и на потолке над ее телом проступали контуры. Она хотела закрыть глаза, но не могла. Хотела повернуться на бок, укрыться одеялом, спрятаться. Но шея, выгнутая назад, не слушалась, и веки не желали прикрыть глаза. Под грудью было влажно от пота, а руки лежали безвольно, точно гири.


Покалеченное лицо, одна глазница пуста, будто вырезанная в листе бумаги, после скомканном. Она видела полуоткрытый рот, из которого сочилась вода.

На месте носа – следы рыбьих зубов, но второй глаз цел. И это было самое невыносимое. Глаз наблюдал за ней, неотрывно; лицо колыхалось, но пристальный взгляд оставался неподвижен.


«Я сплю, – повторяла она, – это всего лишь сон».

Но сны видят с закрытыми глазами, а ее глаза были открыты; она лежала на спине и вглядывалась в сумерки. С ясным, неспящим сознанием. И вот лицо принимало окончательные очертания в рассеянном свете – такое же, как всегда.

Язык прилипал к нёбу, разбухая мертвым звериным тельцем.

– Ханс-Петер, – шептала она, но тихо-тихо, чтобы он не услышал.

Глава б

Йилл проснулась от шелеста дождя. Тело помнило движения судна: Йилл казалось, что ее все еще качает. Она лежала, вытянувшись, в светлой комнате и, несмотря на беспокойную ночь, чувствовала себя отдохнувшей. Они остановились в новом отеле с маленькими опрятными номерами. В ванной был пол с подогревом, на котором Йилл нравилось стоять по возвращении из очередного похода.

Они решили снять двухместный номер на всю неделю отпуска, ведь Йилл и Тор были как брат и сестра. О другом не могло быть и речи. Тор – муж ее пропавшей без вести подруги.

Тор спал, измученный вчерашним морским переходом. Йилл почувствовала укол совести. Он лежал на боку, повернувшись к ней худой спиной, храпел, и Йилл ночью несколько раз пришлось поддеть его ногой, чтобы он перестал.

Она потратила немало времени, уговаривая Тора выбраться из дома и поехать вместе с ней. Ему нужно было развеяться. После исчезновения Берит он перестал работать и, хотя прошло уже немало лет, все еще числился в неоплачиваемом отпуске по болезни. Если бы не наследство, доставшееся ему от родителей, то неизвестно, на что бы он жил.

В нем была какая-то маниакальная отчаянность. Он не сдавался, не желал смириться. Йилл не раз думала, что все было бы гораздо проще, если бы Берит погибла в автокатастрофе или умерла от тяжелой болезни. Тогда осталось бы тело, с которым можно попрощаться, и траур рано или поздно закончился бы.


Всю сознательную жизнь Йилл мечтала побывать на Лофотенских островах. А еще на Шпицбергене, но это намного дороже. Да еще и опасно из-за белых медведей. Туда отправляются с оружием, а это Йилл не нравилось, все существа имеют право на жизнь. К тому же дикие животные появились в тех краях раньше, чем человек.

Коллега Йилл, парень по имени Даг, рассказывал, как работал инспектором на Шпицбергене. Восемь летних недель он проверял документы прогулочных судов, считал белых медведей и птиц. Однажды утром он повстречал старика, который проснулся от грохота в доме и, вскочив, обнаружил в комнате медведя. Ружье висело на стене позади медведя, добраться до него не было возможности. Старик инстинктивно бросился на пол и притворился мертвым. Он мог закричать и замахать руками, чтобы испугать медведя и прогнать прочь, но знал, что это может оказать на зверя прямо противоположное действие и спровоцировать нападение. До смерти перепуганный, старик слышал свистящее дыхание и прочие звуки, издаваемые зверем, чувствовал прикосновение шершавого носа. Голодный белый медведь – смертельная опасность. Старику это было прекрасно известно.

Рассказывая эту историю, Даг обычно делал паузу именно здесь. Было заметно, что он наслаждается реакцией.

– Наконец зверь убрался восвояси. Мы встретили старика сразу после – и отправились вместе с ним к его жилищу. Зрелище было – не приведи господь. Медведь нашел бочку старого сала и повсюду его размазал. Еще он разворотил небольшую купальню неподалеку. Старик жутко перепугался, жутко. Хоть и совсем не божий одуванчик был.


Йилл хотелось в туалет. Тихо ступая, она пробралась в ванную. Часы показывали шесть. Йилл спустила воду и вернулась в комнату. Тор спал. Она осторожно приподняла край занавески, чтобы взглянуть на зябкое утро. Птенец чайки за стеклом нахохлился, будто от холода. Ночью Йилл слышала его тонкий, пронзительный писк. Птенец и теперь пищал, словно выталкивая звуки всем телом. Озирался в поисках мамы, неспособный понять, что она сделала свое дело и теперь он предоставлен самому себе.

Тор зашевелился и внезапно открыл глаза. Посмотрел в сторону окна, будто ожидая увидеть кого-то другого, не Йилл.

– Доброе утро, – тихо проговорила она.

Он кивнул и закутался в одеяло. Как улитка, прячущаяся в домик.

– Который час?

– Можешь еще поспать.

– Нет, хватит.

– Как ты?

– Ну, так. Нормально.

– Больше не тошнит?

Он отрицательно покачал головой.

– А ты?

– Да вот смотрю на птенца чайки, которого мы видели вчера вечером. Все еще ищет маму.

– Хм.

– Надеюсь, выживет.

Тор не ответил. Она привыкла к этому. К его молчанию, к тому, как он замыкается, словно прячется внутрь себя. Через минуту он прокашлялся.

– Она снова мне приснилась.

– Берит?

– Да.

– Хороший сон? – осторожно поинтересовалась Йилл.

– Она жила в квартире. Я чуть с ума не сошел от радости, когда узнал. Позвонил в дверь, она открыла. Такая гладкая, округлившаяся. Не толстая, но будто округлая, холеная. Она сказала: это ты? Как будто не удивилась. И лицо точно фарфоровое.

– Фарфоровое?

– Такая красивая, накрашенная, она всегда была такая… – Он запнулся и натужно исправился: – Она всегда такая.

– Да, она всегда такая, – повторила Йилл.

Некоторое время Тор молча лежал, затем потянулся за сигаретами. Вытащил одну, покрутил в руках.

– Она стояла в дверях и улыбалась, приглашая внутрь, и губы у нее были, как всегда, такие красные, блестящие, но, как только она заговорила, я понял, что она нетрезва.

– Как это?

– Ну, пьяная. Напилась, но не так чтобы в хлам, а как будто… как будто я тоже пьянел, стоя на пороге и глядя на нее.

– Хм. Ты можешь как-то истолковать этот сон?

– Нет.

Йилл и сама порой видела сны о Берит – болезненные, тяжелые, – но теперь это происходило все реже. Ведь Берит пропала так давно. В глубине души Йилл знала, что надежды снова увидеть подругу нет.


Она знала, что никогда не забудет первый разговор. Рано утром в понедельник, на следующий день после исчезновения Берит. Она работала в ночную смену и только что вернулась домой. Машина не завелась, так что пришлось идти пешком в темноте всю дорогу. Тротуары покрывала корочка льда, и несколько раз Йилл чуть не упала. В голове шумело от усталости. Уже во дворе она услышала звонок телефона.

Это был Тор Ассарсон, муж Берит. Он был на взводе, практически рыдал в трубку.

– Но ты-то должна, должна знать, где Берит!

Должна! Как заклинание.

Они с Берит не виделись неделю, лишь раз наскоро поболтали по телефону. Договорились сходить в кино. Йилл незадолго до этого переехала в Сёдертэлье, и если допоздна задерживалась в Стокгольме, то оставалась ночевать у Берит и Тора, в Норра-Энгбю, в кабинете.

Тор приехал к Йилл поздно вечером в понедельник. Какой-то съежившийся. Йилл никогда не видела его таким. Она сварила крепкого черного кофе, но никто не стал его пить. Йилл только что закончила смену, за двое суток она спала всего четыре часа. От усталости внутри царила пустота. Йилл казалось, что Тор преувеличивает. Он схватил ее за руки:

– Она что-нибудь говорила тебе? Что она говорила?

– Тор…

– Обо мне, о нас!

Насколько откровенно следовало отвечать?

– Ну… что-то такое намекала, – пробормотала она.

Тревога пульсировала в висках, Йилл бросило в жар. Пришлось встать и открыть окно. Сырой февральский воздух ворвался в кухню.

Тор сжал пальцами виски. На щеках его пролегли серые полоски.

– Мужчина, муж всегда все узнает последним!

– Ты о чем?

– Я говорил с той женщиной, Дальвик. Та, что из Хэссельбю, больная, ну, у которой конфеты. Вы учились в одном классе.

– Жюстина? – еле произнесла Йилл.

– Да, Жюстина. Ну и имечко! Моя жена поехала к ней, чтобы облегчить совесть. И эта чужая баба из Хэссельбю рассказала, что Берит была несчастна со мной! Недовольна нашей жизнью.

Он закурил, не спросив разрешения.

– Не удивлюсь, если весь Стокгольм осведомлен о подробностях интимной жизни супругов Ассарсон. – И фыркнул, выпуская дым, – на этой стадии гнев еще брал верх над страхом.

– Это не так! – возразила Йилл.

– Откуда тебе знать? Что она сказала тебе? На что намекала? – Тор передразнил интонацию Йилл, затем встал и начал метаться от стола к раковине и обратно. Темно-синие брюки были ему коротковаты.

– Только то, что она… что-то насчет спячки…

Тор обернулся и посмотрел на Йилл покрасневшими глазами.

– Но это со всеми бывает, – поспешно добавила она. – Рано или поздно. Это скорее правило, чем исключение.

Он открыл кран, загасил окурок, произнес четко:

– Как ты думаешь, могла она уехать? Чтобы припугнуть меня?

– Зачем ей пугать тебя?

– Или не напугать. Разбудить. Если она считает, что я сплю. – Он сухо засмеялся, явно довольный своей шуткой.

– Но зачем она, в конце концов, поехала в Хэссельбю? – спросила Йилл. От этого названия ее пронзило острое беспокойство, даже спустя столько лет.

Глава 7

Когда Ханс-Петер добрался до гостиницы, термометр показывал двадцать пять градусов.

В метро было невыносимо жарко, Ханс-Петер подобрал бесплатную газету и принялся обмахиваться ею. Чем больше он думал о разговоре с Ульфом, тем больше портилось настроение. Ульф упомянул какую-то проблему, которую намеревался обсудить с глазу на глаз.

На улице порыв горячего ветра взметнул мусор и пыль. Из летних кафе тянулись разнообразные запахи еды. У Ханс-Петера сосало под ложечкой: он не успел поесть перед выходом. Перед ним шагала женщина с детской коляской. В ту секунду, когда Ханс-Петер уже приготовился открыть дверь, белую панамку малыша сорвало ветром и швырнуло в его сторону. Ханс-Петер почти рефлекторно вытянул руку и поймал панамку, прижав ее к стене. Молодая мамаша тут же подскочила к нему и вырвала панамку. На ткани остались следы пыли. Сердито нахмурившись, мамочка принялась тереть панамку о свою майку. Загорелые груди едва не вываливались из выреза.

– Всегда пожалуйста, – сказал Ханс-Петер. – Прямо «Унесенная ветром».

Женщина резко повернулась к нему:

– Что это вы несете?

Ханс-Петер ощутил резкий прилив гнева, точно в солнечное сплетение кулак вонзился. Захотелось прошипеть в ответ какую-нибудь гадость, обидеть. Но он промолчал – Ханс-Петер был не из тех, кто выплескивает злость. Ссоры в его жизни случались крайне редко. Даже давний разрыв с Лив прошел очень сдержанно. Лив приходилась сестрой его боссу, Ульфу. Иногда Ханс-Петер выслушивал рассказы о том, как нынче поживает бывшая жена. Лив оставила Ханс-Петера ради мужчины по имени Бернт. Переехала в его типовой коттедж в северной части Хэссельбю, нарожала целую прорву детишек. Однажды Ханс-Петер столкнулся с семейством в торговом центре в Окермюнтан.

– Нам надо поддерживать связь, – прошептала она, положив свою маленькую мягкую ладонь на его рукав. Бернт стоял рядом, выставив пивное брюхо.

– Конечно, заходи к нам, выпьем. Или просто кофе попьем. Мы почти все время дома.

Но Ханс-Петер так и не зашел. Разумеется.

А потом он повстречал Жюстину.


Не успел Ханс-Петер взяться за ручку как дверь резко толкнули изнутри. Это была Ариадна, уборщица, в руках она держала пакет.

– Ну ты и несешься! – воскликнул Ханс-Петер.

Опустив голову, Ариадна что-то еле слышно пробормотала и шмыгнула носом. Ханс-Петер обнял ее за плечи и увлек обратно в фойе.

– Ариадна.

Она сжала губы. Казалось, это причинило ей боль. Губы были припухшие, странного цвета.

– Что с тобой, господи боже?

Ариадна скривилась.

– Упадала с лестницы, дома.

– Упала?

– Да, на крыльцо. Спешила.

– Вот как.

– Хорошо, не поломалось у меня ничего.

– Да уж, похоже, тебе и так изрядно досталось.

Ариадна высвободилась, принялась собирать туристические брошюры, разбросанные по стойке администратора. Аккуратно сложила их в старую коробку из-под обуви, которую когда-то украсила цветастой самоклейкой, чтобы использовать именно для хранения брошюр. Ханс-Петер отметил, что коробка уже изрядно потерта.

– Нужно сделать новую коробку, – сказал он. – Эта уже свое отслужила.

– Если нужно, – глухо произнесла Ариадна.

– То есть как?

– Не знаю. Просто чувствую так.

– Ульф что-то сказал тебе?

– Нет. Не сказал.

Ариадна была родом из Греции. Она прожила в Швеции больше пятнадцати лет, но до сих пор говорила с довольно сильным акцентом. Ханс-Петер пытался исправлять ее ошибки. Сама она особо не старалась выучить шведский получше.

– Мой муж говорит, ему нравится, когда я так говорю, – повторяла она. – Он говорит, это экзотика.

Ариадна была замужем за полицейским по имени Томми.

Раньше она часто брала с собой на работу дочь Кристу, когда та была помладше. Девочка родилась слепой, как котенок, ей было не суждено видеть мир.

– Так что ты имеешь в виду?

Она откашлялась.

– Не знаю. Но воздух такой. Сегодня не так хорошо, я жалко.

Иногда слова Ариадны было сложно понять. Впрочем, ясное дело, кому может быть хорошо с таким разукрашенным лицом.

– Наверное, гроза надвигается, – сказал Ханс-Петер.

Ариадна наморщила лоб:

– Не знаю.

– Ты уходишь? – Ханс-Петер указал на пакет в ее руке.

Ариадна одернула футболку, обтягивающую грудь и пухлые бока. Джинсы тоже были в обтяжку. Казалось, ей нравится носить светлые тесные брюки, которые делают ее еще полнее.

– Надо купить новые тряпки, – пробормотала она и заправила за уши жесткие курчавые волосы. – Тряпки кончились, знаешь, которыми мыть.

– Конечно, понимаю.

– Я не могу убирать, должна убирать.

– Ладно, не буду задерживать.

Ариадна сделала пару шагов и остановилась.

– Ты сегодня ранний, – сказала она, будто лишь в эту минуту осознав, что обычно Ханс-Петер приходит вечером.

– Рано, – поправил он.

Ариадна попробовала улыбнуться. Изуродованные губы дрожали.

– Да, рано.

– Уффе хотел поговорить со мной. Ты его видела?

– Наверху. – Ариадна указала на лестницу.

– Ладно, тогда пойду к нему.

Она снова приготовилась открыть дверь, но остановилась. Печально покачала головой.

– Что такое? – участливо спросил Ханс-Петер.

– Нет, ничего. Я скоро обратно.

Глава 8

Тепло вернулось на той неделе, когда они уехали из Швеции. Душная, внезапная жара, от которой люди расслабились и сбавили темп, хотя было уже поздно. У большинства отпуск закончился. Почти все лето прошло под дождями.

– Ловкий расчет, – смеялись коллеги Йилл в диспетчерской. – Наконец-то в городе нормальная погода, а ты уезжаешь.

Йилл закончила свою смену и уходила в девятидневный отпуск. Ей давно уже опостылели курорты. Вместо этого она решила отправиться вместе с Тором в одно из тех мест на Земле, где рождаются циклоны.

Нужно ли это ему? – думала Йилл, когда самолет опускался через дождевые облака к Тромсё. Может, ему больше по душе бокал «сангрии» на жаркой тесной улочке, где на веревках, протянутых от дома к дому, сохнет белье, а в тени дремлют собаки?

Прочитать его мысли сложно, не поймешь, чего он хочет.

– Сядешь за руль? – Она протянула ему ключи от автомобиля, взятого напрокат.

Тор кивнул. Едва сев в машину, он вывернул ручку обогрева до максимума.

С пассажирского места Йилл могла исподволь рассматривать Тора, не смущая его. Он всегда был худым, на вид заядлый курильщик. Острые морщины печальными скобками пролегли от носа к уголкам рта, узкие губы в мелких трещинках. Ему пятьдесят четыре – на два года больше, чем ей. Брови с возрастом стали жесткими и кустистыми. Слишком длинные волосы редкими прядями спускались за воротник. Тор сидел, напряженно приподняв плечи и чуть склонившись вперед. Йилл посмотрела на его руки, лежащие на руле, и едва сдержалась, чтобы не прикоснуться к ним.

– Здесь удивительно много зелени, – проговорила она. – Так… плодородно. Я не ожидала.

Клевер и колокольчики. Сочная колышущаяся трава. Лиловые заросли иван-чая. Она сорвала цветок, когда они остановились на обочине.

– Его нельзя ставить в воду, – сообщил Тор.

– Да ну?

– Большой любитель свежего воздуха. Вянет, как только поставишь в вазу.

Тор взял цветок из рук Йилл и указал на гроздь бутонов на верхушке:

– Знаешь, что по ним можно проследить ход летних месяцев?

– Как?

– Цветение начинается снизу. Они цветут по очереди: сначала нижние бутоны, а верхние ждут. Вот, смотри. Когда эти, нижние, отцветут и увянут, следующий ряд сможет расцвести. Ну а когда распустятся самые верхние – все, конец лета.

– Какая обреченность…

Тор еле заметно улыбнулся.

– Откуда ты это знаешь? – спросила Йилл. Ей казалось, что Тор не из тех, кто впитывает такие знания. – Откуда ты все это знаешь?

– Бабушка рассказывала. Она из Буртрэска.

– Ой, у тебя была бабушка, я никогда и не думала.

– Она давно умерла. Я подолгу жил у нее. Когда у отца с матерью были проблемы.

– Какие проблемы?

– Обычные. Такое и в лучших семьях бывает.

Йилл почувствовала, что Тор хочет сменить тему. Она взглянула на красно-лиловое море цветов.

– Она хорошо знала растения? Так и вижу старушку среди грядок с душистыми травами.

– Хороший образ. Постепенно она и стала старушкой. Но грядок с травами у нее не было. В домах престарелых они нечасто встречаются.

Йилл наклонилась и понюхала цветок. Он не пах.

– У нас, похоже, еще осталось немного лета, – сказала она. – Подумать только, оказывается, природа придумала себе собственный календарь.

Он рассмеялся.

Номер в отеле они заказали заранее через Интернет перед въездом в Вестеролен. На снимках гостиница выглядела красивой и ухоженной, да и расположена была недалеко от берега. Подтверждения бронирования им не прислали, и Йилл несколько раз звонила, но безрезультатно.

Затем она решила, что все образуется на месте.

Был вечер, еще светлый.

Добравшись до гостиницы, они уже издалека заметили: что-то не в порядке. Здание располагалось так, как обещали снимки, и Йилл с Тором видели крупные буквы слова «Отель» с торца. Но входная дверь была заколочена. Тор въехал во двор, заваленный игрушками, велосипедами и ржавыми остовами кроватей. В окно на втором этаже выглянул темнокожий человек и тут же быстро задернул занавеску.

Йилл и Тор заперли автомобиль и вошли внутрь. Пустые коридоры, обшарпанная стойка администрации. Они замерли в нерешительности. Откуда-то доносились звуки работающего телевизора: развлекательная программа с искусственными взрывами хохота. Заглушая смех, плакал младенец, тонко и безутешно. Тор приоткрыл дверь, за которой виднелся бильярдный стол и безжизненная барная стойка.

– Пойдем отсюда, – торопливо сказал Тор.

– Ладно, – прошептала Йилл.

Они обернулись и обнаружили у себя за спиной невысокую женщину азиатской внешности, одетую в водолазку и брюки. Она смотрела на Йилл и Тора широко раскрытыми глазами, полными такого ужаса, что они окончательно растерялись. Некоторое время все стояли как парализованные.

Тор очнулся первым. Он шагнул к азиатке:

– Извините, а это разве не отель?

Женщина медленно подняла руки, сцепив их под подбородком. Она не отвечала.

– На вывеске написано «Отель», – продолжал он. – Написано так, и мы подумали…

И тут женщина стала мотать головой – сначала медленно, затем быстрее. Все это время она не сводила с Йилл взгляда – умоляющего, полного немого, невыразимого ужаса. Йилл был знаком этот взгляд, она узнала его, этот безумный страх. Она видела его у свиней, которых вели на скотобойню, и у Панды, ее любимой лошади в ездовой школе, когда та сломала ногу. Видела Йилл этот взгляд и у Жюстины, в детстве, когда они с Берит заставили ее забраться в бочку с водой на кладбище Хэссельбю. «Ты рыбка, Жюстина, а рыбки что едят? Что рыбки едят? Червяков». А теперь этот же взгляд – у женщины в пустом помещении.

Йилл почувствовала, как Тор взял ее за локоть.

– Пойдем, это какая-то ошибка.

Она собралась сделать шаг, чтобы преодолеть оцепенение. В эту минуту женщина открыла рот, чтобы закричать. Но крика не последовало, лишь мяукающее нытье. Рот, распахнутый до самой глотки, язык и короткие зубы. И глаза – как белые, испуганные ящерицы.

Вернувшись к машине, Тор и Йилл увидели ранее не замеченную вывеску: «Лагерь для беженцев».

– Да как можно селить людей из дальних стран на таком севере! Неудивительно, что они становятся странными. – Тор завел машину, рука дрожала.

Йилл тоже дрожала, всем телом. Сосущее беспокойство уже заглушало радостное предвкушение.

Глава 9

Обычно он ставил машину на одной из маленьких улочек в районе вилл, а остаток пути шел пешком. Вообще, он не знал, что ему нужно. Может, просто увидеть ее. Может, этого окажется достаточно.

В пригороде было так усыпляюще тихо, вокруг лишь слепые фасады. Лето еще не ушло, но меж деревьев не было видно движений, не было слышно голосов и смеха. Разве у них мало поводов для шумной радости – у этих жильцов роскошных вилл? И машины у них крутые. Не то что его ржавая развалюха.

Натан, его отец, их презирал.

«Ты был когда-нибудь в шведском пригороде вечером в воскресенье? Тихо как на кладбище. Где все люди, позвольте поинтересоваться. А они сидят в своих бункерах и пялятся в телик. Или что там еще. Мы никогда не станем такими, Микке. Обещай, что никогда не станешь, как они».

Он был таким сильным и настоящим. В его теле не было и намека на смерть.

«Я покажу тебе полную противоположность, парень. Мы поедем в занзибарскую деревню, вот там – жизнь. Поедешь со мной, Микке, как только закончишь с учебой. Тогда я возьму тебя с собой. Самое крутое бюро путешествий в мире, понимаешь, не для слабаков. Микке, ты будешь моим компаньоном».


Дом этой женщины был построен из камня, чуть в стороне от остальных, на берегу озера Мэларен. Он видел, как она ходит по лужайке с ножницами в руках. Подобравшись ближе, разглядел, чем она занимается: женщина разрезала пополам слизняков. Микке следил за ее лицом, когда коричневые внутренности растекались по лезвиям ножниц: не дрогнул ни единый мускул.

Он приехал не в первый раз. Его тянуло сюда, и это желание не давало ему покоя. Он наблюдал, укрывшись в густых кустах. Она должна увидеть его, только если он сам того захочет.

Однажды, очень давно, он был в ее доме. Сразу после ее возвращения из той роковой поездки. Она вернулась одна, без его отца. Она бросила его в джунглях и уехала домой.

В тот раз Микке хотел услышать рассказ от нее. Пусть ее лживые женские уста произнесут: «Мне пришлось бросить Натана, мы не могли его найти. Что мне было делать? У меня не оставалось выбора».

Той весной, когда отца бросили в джунглях, Микке было шестнадцать.

«Ты еще слишком юн, Микке, сначала надо закончить учебу».

Вместо него отец взял с собой эту женщину. Свою новую женщину со странным именем Жюстина. Он взял ее с собой, в зеленый сумрак джунглей, оберегал ее и защищал, таков он был со всеми, кого любил. Поэтому она должна была остаться там, когда он пропал. Она не должна была возвращаться. Она совершила самое большое предательство на земле.

«Я никогда никого так не любила, как я любила твоего папу».

Он помнил слово в слово, и лицо ее помнил в ту минуту: слезы текли по щекам. Как она прижала его к себе, и кислый запах ее пота.

Никогда никого так не любила. Красивые, величественные слова. Как в песне. Он мог бы довольствоваться этим. Горевать и тосковать вместе с ней.

Но теперь в ее доме жил другой мужчина. Женщина в каменном доме предала его отца, и не один раз.

Глава 10

Тележка Ариадны, заполненная маленькими брусками мыла, бутылочками с шампунем, рулонами туалетной бумаги, чистящими средствами и стопками постельного белья, стояла у стены. Ханс-Петер чуть не упал, споткнувшись о гору грязных простыней на полу, и раздраженно ругнулся. Конечно, еще рано и постояльцев почти нет, но все же следовало перед уходом отправить белье в стиральную машину. Решится ли он сделать замечание, когда она вернется? Как она примет это, учитывая ее нынешнее состояние? Ханс-Петер вдруг понял, что совсем не знает Ариадну, несмотря на много лет работы бок о бок.

Прежде, когда она брала с собой дочь, это частенько раздражало его. Девочка лежала на кушетке в каморке портье и чавкала конфетами, оставляя повсюду липкие следы. Даже на его книгах. Но он молчал, понимая, что найти няню нелегко. Однако Ариадна явно считала, что брать с собой на работу ребенка позволено по умолчанию, и это его злило. Могла бы, по крайней мере, спросить.

Иногда Ханс-Петер пытался поболтать с девочкой, чтобы как-то сблизиться. Он плохо разбирался в детях. Та обращала к нему слепые глаза, но не отвечала. Жесткие, спутанные волосы на подушке. Ее звали Криста. Сколько же ей сейчас лет? Почти подросток?

Все номера располагались этажом выше. В два ряда: курильщики с окнами во двор, некурящие – на улицу Дроттнинггатан. Их разделял длинный коридор без окон, теперь перекрашенный в нежно-абрикосовый цвет. На уровне пояса стену украшал бордюр с узором из античных амфор. Ариадна просияла, увидев этот рисунок, взгляд ее устремился в невидимую даль. Узор повторялся и на каждой двери, где оливково-зеленые цифры номера были вписаны в светло-серое изображение амфоры.

Ханс-Петер ногой затолкал грязные простыни под тележку уборщицы. Дверь пятого номера была приоткрыта, оттуда неслась бодрая танцевальная музыка. Ариадна часто включала радио во время уборки, а иногда и подпевала. У нее был сильный, звучный альт. Но сегодня, видимо, не такой день. Не до песен ей сегодня.

Ханс-Петер распахнул дверь и заглянул внутрь. В туалете был включен свет, а мокрые следы на полу свидетельствовали о том, что постоялец не задернул как следует занавеску принимая душ.

– Ульф, – позвал Ханс-Петер, хоть и видел, что комната пуста.

Ответа не последовало.

Он повернулся и пошел прочь по толстому яично-белому ковру, который сегодня еще не пылесосили, это было очевидно. Ханс-Петер в очередной раз пожалел, что они не выбрали другую расцветку. Но их с Ульфом одурачил продавец в торговом центре Маркарбю, заявив, что именно это покрытие как нельзя лучше подходит для публичных мест.

– Мусор совсем незаметен, он словно сливается с ворсом, но вместе с тем его легко собрать любым приличным пылесосом. И как отсвечивает, посмотрите! Эксклюзивный ковер, рай для ног, – по-моему, можно позволить себе, раз уж вы затеяли большой ремонт!

Ариадна нередко возмущалась, орудуя пылесосом:

– Смотри, все нитки. Идут к ковру как электрические! – имея в виду, что статическое электричество притягивало к ковру мусор. Ханс-Петер видел, как она ползает по ковру, словно огромный младенец, и руками собирает нитки и волоски.

Однажды постоялец из восьмого номера уронил на тогда еще совсем новый ковер бокал красного вина, и, несмотря на усердные попытки оттереть пятно солью и денатуратом, избавиться от него не удалось. Ханс-Петер отчетливо видел пятно и сейчас и внезапно почувствовал прилив усталости.

Он позвал снова, на этот раз громче:

– Уффе, да где ты пропадаешь?

В конце коридора с щелчком открылась дверь десятого номера для некурящих. Шеф выглянул в коридор, из одежды на нем было только полотенце, повязанное вокруг бедер. Мокрые волосы торчали в разные стороны. Ханс-Петер никогда не видел шефа одетым во что-либо, кроме костюма или аккуратного блейзера с брюками, и сейчас понял, что глазеет на Ульфа самым беззастенчивым образом.

– Просто принял душ, – непривычно язвительным тоном пояснил тот и жестом пригласил войти. – Мозг закипает на такой жаре. Входи.

Что-то было в нем новое, беззащитное, отчего настороженность Ханс-Петера усилилась. Безволосая грудь с выступающими ребрами выглядела жалко, руки висели плетьми, будто лишенные мускулов. Кожа на плечах казалась стянутой и желтоватой, как у узника лагеря.

– Ты как? – выдавил из себя Ханс-Петер.

Вместо ответа Ульф пощелкал языком.

Затем стал теребить полотенце.

Кроме номеров постояльцев и каморки портье, в гостинице не имелось помещений, где можно было скрыться от посторонних глаз. Даже в маленькой столовой на первом этаже, которая раньше была частью холла, окна выходили на оживленную улицу, чтобы постояльцы из сельской местности могли наслаждаться видом толп спешащих на работу столичных жителей. Ульф разместил там несколько столов, стульев и отдельный кухонный стол, на который выставляли завтрак. Очень простой завтрак, никаких излишеств, как в более изысканных отелях-конкурентах. Простокваша, хлопья, два сорта хлеба, домашний апельсиновый мармелад, колбаса, сыр плюс термосы с чаем и кофе. Престарелая матушка Ульфа взяла на себя обязанности по приготовлению завтрака. Ей было уже за восемьдесят, но она оставалась бодрой и деятельной. Она даже заменяла Ариадну, когда та болела.

Десятый номер еще не был убран. Ульф разгладил постель и жестом пригласил Ханс-Петера присесть. Пододеяльник и простыня были в бело-голубую клетку, это должно было создавать видимость роскошной постели. Одежда Ульфа висела на кресле: черные брюки с отутюженными стрелками, белая рубашка, льняной пиджак и галстук. Отвернувшись, Ульф принялся натягивать пестрые трусы. Полотенце соскользнуло на пол, Ханс-Петер увидел худые ягодицы босса. Он смущенно сглотнул и поджал ноги, откинувшись к стене. Спина чуть ныла. Такое бывало, когда он не мог толком расслабиться.

– Ну и жара, как в аду, – снова пробормотал Ульф.

– Да уж. Но скоро погода переменится, вчера слышал прогноз.

Ульф засмеялся. Взяв одежду, он скрылся в душевой. Дверь осталась открытой.

– Да они чего только не говорят.

– Это точно. Летом вот сколько трещали про антициклон. А были сплошные дожди.

– Ну да. Кстати, спасибо, что пришел пораньше.

– Да ладно.

Из душевой доносилось шуршание одежды.

– Видел сегодня Ариадну, – сказал Ханс-Петер.

– И?

– Ты ее видел?

– Да, а что?

– Вид у нее был так себе… говорит, упала.

Ульф снова появился в комнате, заправляя рубашку в брюки и затягивая ремень.

– Вот как.

– Да. Мол, с лестницы, дома.

– Может, и так, – без всякого интереса произнес Ульф.

Ханс-Петер сменил позу.

– Но это уже не первый раз. Так?

– Ну да. Но она неповоротливая, сама говорит. Даже шутит над собой.

– Интересно, как у нее дома дела.

Ульф пожал плечами:

– Не знаю.

– Ты ее мужа видел?

– Когда-то видел.

– Он полицейский, по-моему?

– Да, вроде как. С девочкой им, конечно, не повезло. Много трудиться приходится, надо думать.

– Ну да. Это точно.

Ульф полностью оделся. Усевшись в кресло, он закинул ногу на ногу. Мягкие кожаные ботинки, черные носки. С улицы, через приоткрытое окно, доносился вой сирен, жесткий и торопливый. Вскоре он затих, теперь был слышен только гул голосов, перестук каблуков, смех. Ханс-Петер посмотрел в окно. Мимо пролетел голубь, опустился на крышу дома напротив. Ульф сидел, уставившись на свои руки, вращая большими пальцами.

– Ты упомянул о какой-то проблеме, – осторожно напомнил Ханс-Петер.

– Точно.

– Что-то с Ариадной?

– С Ариадной? Нет. Скорее, со мной.

Внутри все похолодело.

– Да?

– Да. Хотя в перспективе это отразится и на ней. И на тебе. На всех, кто работает в моих гостиницах, к сожалению.

Подняв голову, он посмотрел прямо в лицо Ханс-Петеру. Голос звучал остро и звонко.

– Понимаешь, я узнал, что болен.

– Что?

– Да, вот так. Они нашли опухоль в таком месте, где лучше бы опухолей не иметь. Дела плохи, если честно.

– Что… что ты говоришь… где?

Ульф постучал себя пальцем по затылку.

– То есть… в мозге?

– Да.

– Вот черт.

– Да, вот так вот.

– А что ты… они ведь должны…

– Оперировать?

– Ну да…

– Ну да. Но они говорят, что… этот эскулап мой говорит… – Голос сорвался, и Ульф будто уменьшился, съежившись в кресле, затем подался вперед и упал с глухим, деревянным звуком. Поднявшись, он остался на коленях перед креслом.

Ханс-Петер замер перед ним, неловко протянув руки:

– Ульф?..

Тот сглотнул, на шее обозначились жилы.

– Все в порядке, – хрипло ответил он. И, помолчав, добавил: – Они говорят, что эту чертову опухоль не удалить. Неоперабельная.

Он произнес слово по слогам: не-о-пе-ра-бель-на-я.

– Понятно, – прошептал Ханс-Петер.

Ульф громко хлопнул в ладоши и встал.

– Но это мы еще посмотрим. Они еще не поняли, с кем имеют дело.

Внизу тренькал колокольчик: открылась входная дверь. Затем послышалось тяжелое дыхание Ариадны, поднимающейся по лестнице. Ульф вышел в коридор, двигался он точно механическая кукла.

– Ты тоже зайди к нам! – крикнул он.

Лицо Ариадны блестело от пота. На розовой футболке проступили пятна.

– Да? – глухо произнесла она.

Ульф поднял полотенце, лежавшее у порога. Его длинные бледные руки бесцельно теребили материю.

– Я продам все! – выкрикнул он. – Я болен, понимаете – у меня опухоль в мозге. У меня там грызун сидит, понимаете, там рак сидит и поедает мой мозг. Но я им покажу. Я им покажу! Есть специалисты, в Америке есть такие специалисты, они в этом понимают, не то что в Швеции, и я им заплачу, и они мне помогут. И я снова буду здоров.

Глава 11

Ульф ушел. Ульф Свантессон, ее босс. Никто из них не посмел его остановить, они не смогли даже открыть рот, чтобы задать вопросы, которые теснились в голове. Он ушел прочь по коридору, вниз по лестнице и далее на улицу. Звонок растерянно звякнул, когда за Ульфом захлопнулась дверь.

Ариадна подошла к окну, или, точнее, ее ноги подошли – отекшие ноги, потрескавшиеся пятки. Она стыдилась своего тела, а ведь так было не всегда.

Она выглянула в окно, но без крика, без слов, просто смотрела. Как ее шеф быстро, семенящей походкой пробирается через толпу. Сверху шея казалась слишком худой и слабой для круглой головы, которая будто бы увеличилась в размерах из-за живущей внутри опухоли. Пиджак через плечо: бумажник! – пронеслось у нее в голове, смотри не потеряй!

Ее словно окатило волной, израненные губы горели.

Издалека, словно шипение, до Ариадны донесся голос Ханс-Петера:

– Что нам делать? Что делать?

Ариадна с трудом повернулась к нему, разлепила распухшие губы.

– Он умрет? – прошептала она. – Ханс-Петер, Ульф умрет?

И при звуке этого короткого, страшного слова она заплакала.


Ханс-Петер был добрый человек. Она всегда так считала. Он помогал ей убирать комнаты и пылесосить ненавистное ковровое покрытие. Ариадна хорошо запомнила, с каким довольным видом Ульф и Ханс-Петер расстелили покрытие в коридоре. Если бы ее взяли с собой в магазин, она немедленно сказала бы «нет». В первую очередь из-за цвета: разве можно стелить светлый ковер там, где люди ходят в уличной обуви? Мужчины в таком не разбираются. Они непрактичны.

Ариадна сварила кофе и сделала пару бутербродов из хлеба, оставшегося от завтрака. Завтра утром Бритта принесет новый. Или не принесет? Как все теперь будет? Неужели она потеряет работу и пойдет на биржу труда? Она ведь больше ничего не умеет. В этом отеле она как дома, он не слишком большой, ей как раз хватает сил. И Кристу можно взять с собой, если нужно, раньше Ариадна так и делала. Здесь все было знакомо и надежно.

– Все образуется, – утешал Ханс-Петер. Он словно читал ее мысли.

Он впился зубами в бутерброд, откусил и принялся жадно жевать. Ариадна вдруг поняла, как они похожи – Ханс-Петер и Ульф. Почти одного роста, худые, угловатые. Но Ханс-Петер – брюнет с карими глазами, как она сама. Поднеся чашку к губам, она сделала осторожный глоток. Хотя уже не брюнет, отметила она, а седой. Наверное, он седел медленно, вот Ариадна и не замечала, потому что видела его почти каждый день. На макушке волосы поредели, скоро образуется лысина, как у Ульфа. Как почти у всех мужчин, с возрастом. Однако не у Томми. У него густые, коротко стриженные волосы, которые и не думают выпадать.

– Он поедет в Америку, там ему помогут, – сказал Ханс-Петер. – Там потрясающие врачи, в онкологии они давно нас обскакали, я про это читал и по телевизору видел.

– Онкология, – повторила Ариадна. Это было знакомое слово.

– Они его вылечат.

– Да, но деньги. Ему нужны деньги. В Америке врачу надо платить.

И тут Ариадна вспомнила, что Ульф говорил о продаже.

– Отели. Тогда деньги.

– Посмотрим, как все сложится.

– А мы? Что будет с нами? Он и нас продаст?

– Давай не пороть горячку. Все образуется. Так всегда бывает.

Ханс-Петер налил еще кофе себе и Ариадне. Часы показывали половину пятого. Ариадне пора было собираться домой. Она попыталась встать, но не смогла. Ханс-Петер улыбнулся ей.

– Не волнуйся так, Ариадна, – спокойно произнес он.

Она сделала глубокий вдох.

– Хорошо.

– Обещай. Тревогами делу не поможешь.

Ариадна всхлипнула. Проклятые слезы. Как бы научиться не реветь по любому поводу. Она с усилием сглотнула.

Ханс-Петер сменил тему:

– Слушай, а как твоя дочь? Давно я ее не видел.

– Криста. Все хорошо.

– Уже большая девица, наверное?

– Шестнадцать.

– Ух ты, такая взрослая?

– Да. Старший класс. У нее, как это называется… ассистент, помогает ей.

Подумав о дочери, Ариадна заспешила: надо домой, сначала на метро до Броммаплан, потом на автобусе до Экерё, неблизкая дорога, а она устала. И все же опять не сдвинулась с места.

– Сейчас много вспомогательных средств, – сказал Ханс-Петер. – Правда ведь?

Ариадна кивнула. Она бы с удовольствием поговорила о помощи для людей с нарушением зрения, но не сейчас, когда мысли заняты другим.

– Его мать, – тихо проговорила она. – Бритта. Думаешь, она знает?

– Может быть.

– Мать знает, – торжественно произнесла Ариадна. – Мать всегда знает.

Она смахнула крошки со стола на ладонь и высыпала в свою полупустую чашку.

– У матери… как сказать… радар на ребенка. А Ульф ребенок для своей матери.

Ариадна словно воочию увидела Бритту, ее пухлые морщинистые руки, бодрые, лучащиеся радостью глаза. Увидела, как на них наворачиваются слезы. И заплакала сама.

Глава 12

Ha улице перед домом, где он жил вместе с Неттой, было тесно от машин. Нетта была его матерью. Нетта с колючей панковской прической. Нетта с драконом на животе: татуировка выглядывала из трусов.

Сегодня утром она опять завелась. Стояла у вытяжки и курила.

– Микке, тебе сколько лет?!

Как будто не знает. Сама его родила, роды длились сорок девять часов, после она целый месяц не могла ходить на горшок и уж точно не могла заниматься сексом, впрочем, ей и не хотелось. Все это он знал, до мельчайших подробностей.

– Ну чего тебе? – зло отозвался он.

– Черт, Микке, тебе уже двадцать два. Так больше нельзя. Пора тебе съезжать.

Его по-настоящему бесило, когда она так говорила. В каком-то смысле это тоже было предательство.

Машины вплотную стояли вдоль тротуара, ни малейшего просвета. Он немного покружил, заранее зная, что шансов нет. В конце концов Микке сдался: поставил «шевроле» почти у самого шоссе Кварбаксвэген, хоть отсюда за ней не присмотреть, кто угодно мог испоганить. Такое случалось раньше: какой-то дебил сломал зеркало и краской из пульверизатора написал fuck на капоте. Надпись проступала, несмотря на попытки Микке закрасить ее. Интересно, кто это был. Может, та же банда, что малевала на многоэтажках тридцатых годов вдоль Дроттнинг-хольмсвэген. Не успевали каракули удалить, как они появлялись снова. Микке подумал, что можно было бы спрятаться и выскочить, когда они придут, чтобы как следует навалять. Вытрясти бы из них все дерьмо. Он бы на месте владельцев домов так и сделал.

Направляясь к дому, он увидел Нетту, выходящую из метро. Черные бриджи, высокие каблуки, на которых она еле ковыляла. Два пакета продуктов из магазина «Ика». Микке тут же почувствовал, что проголодался.

До подъезда они добрались одновременно. Микке открыл Нетте дверь, она буркнула «спасибо».

Вместе со знакомой Нетта держала «секонд-хенд» на улице Флеминггатан. Назывался магазин «Одежда и розовые штучки». Правда, многие розовые штучки были совсем другого цвета. Например, в витрине красовался выводок смертельно уродливых ядовито-зеленых фарфоровых кошечек. «Вы что, дальтоники? – язвил Микке, заглядывая в их магазин. – Назвали розовым, так продавайте розовое». Он знал, что Нетта любит, когда он приходит, ей нравилось хвастаться сыном и пререкаться с ним тоже нравилось. У Катрин, ее компаньонки, детей не было.

Но сегодня мать была не в настроении.

– Ну и чем ты весь день занимался? – язвительно поинтересовалась она, разбирая пакеты с продуктами. – Может, чем черт не шутит, работу нашел?

У него защекотало в ладонях, пальцы стали неметь. Микке взял пакет молока, чтобы поставить в холодильник, но Нетта вырвала его из рук.

– Ну? – взвизгнула она. Таким ее голос становился, только когда она была в очень плохом настроении.

Микке отошел к окну, оторвал листок какого-то растения в горшке и смял его так, что выступила влага.

– Хватит нудеть, – огрызнулся он. – Ищу уже, скоро устроюсь.

Нетта поставила на огонь сковороду и налила масла. Через минуту оно стало шипеть и дымиться. Микке слышал, как нож стучит по разделочной доске.

– Что значит – скоро?

– В киоск.

– В киоск?

– Да. На следующей неделе собеседование.

Хм.

Казалось, он ее не убедил. Нетта быстро, сердито перемешивала содержимое сковороды лопаткой. Натану она надоела. И Микке понимал почему. Натан и Нетта: хорошо звучит, как в детской песенке. Но не работает в жизни.

В одном из ящиков секретера лежала их свадебная фотография. В самом низу. Под ворохом бумаг. Иногда Микке доставал и рассматривал ее. Нетта в платье с вырезом и цветочками в волосах. Она была такой юной, с пухлыми детскими щеками. Натан в белом костюме и рубашке с расстегнутым воротом. Небритый, как из рекламы сигарет. Он обнимал ее своими широкими, грубыми руками. Такими же, как у него самого, у Микке.

Вскоре после свадьбы родились сестры-близнецы Ясмин и Юсефин. Они уже давно выросли и переехали. Микке редко их видел, но не особо скучал. Даже совсем не скучал.


Сразу после ужина Микке вызвался мыть посуду. Обычно это действовало на Нетту успокаивающе. По крайней мере, она переставала ныть. Крепкие пальцы держали щетку и чистили, и терли. Нетта болталась тут же, у раковины.

– Я ж не хочу тебя выгнать прямо сейчас, – умоляюще, с мукой в голосе произнесла она, – но ты бы хоть работу нашел. В твоем возрасте я уже давно работала. Сначала в «Гулинс», а потом в «Хеннес и Мауриц». Пока не родились девчонки. До самых родов. Прямо с работы на такси – и в роддом.

«Знаю, – думал Микке. – А через два года родился я».

Вслух он произнес:

– Найду, найду. Скоро, я же сказал.

Двадцать три года. На год больше, чем ему сейчас. Столько было Нетте, когда она, лежа на родильном столе, порвалась аж до самой огнедышащей пасти дракона. Ну, это, конечно, преувеличение, но все-таки. Микке не просил, чтобы его рожали, и все равно ее страдания словно вменялись ему в вину. Могла бы попросить кесарево!

Когда Карле Фэй Тукер было двадцать три, она зарубила двух человек с помощью pickaxe. Микке посмотрел в словаре: это было что-то вроде кирки. Разумеется, для нее определили наказание. Сначала черт-те сколько лет в камере для смертников. А потом, февральским утром, в самый обычный вторник, ее пристегнули к койке, и курчавые волосы рассыпались по белым простыням. Взгляд блуждал, сердце бешено колотилось. И вот вошел мужчина, мужчина принес шприцы.

Микке тогда было шестнадцать лет. Это был год, когда пропал Натан.

Он помнил обсуждения в школе на следующий день. Смертная казнь: «за» и «против». Эва Хультман, их учительница, принесла газеты, и весь класс участвовал в дискуссии. Око за око, зуб за зуб. Тот, кто лишил человека жизни, – есть ли у него право сохранить собственную жизнь?

Но как же, она ведь раскаялась, ведь она даже уверовала. Она вышла замуж за тюремного капеллана, стала другим, добрым человеком.

Нельзя судить ее по другим законам только потому, что она женщина, да еще белая, да еще и красотка. Какое тогда, к черту, равноправие?

Карла Фэй Тукер была красоткой, правда. Эва Хультман раздала копии статьи с фотографией. Густые курчавые волосы. Микке представил, как по ее венам растекалась смерть, и почувствовал странное возбуждение. Как она лежала с раскинутыми руками, пристегнутая, неподвижная. Как на распятии. Лежала в ожидании смерти.

Даже Папа Римский просил за нее.

Глаза Эвы Хультман блеснули за очками.

– Теперь послушайте внимательно! Был всего один человек, который мог избавить ее от казни. Кто-нибудь знает, что это за человек?

Руки взмыли вверх, рука Микке тоже.

– Губернатор Техаса, тот самый Буш.

– Верно. И знаете, что он сказал, мистер Джордж В. Буш? Несмотря на просьбы самого Папы Римского?

– Он сказал «не-а!».

– Именно. Он сказал: «Не-а!» Но мало того, он разыграл сценку, изображая, как Карла молится о спасении своей жизни. Голосом маленькой девочки он произнес: «Please don't kill me, pleeeeease don't kill me»[3].

В эту минуту Мадлен Хельсинг разрыдалась. Разревелась, уронив голову на парту.

– Я всю ночь думала о ней, – хлюпала она носом. – Как она лежала на матрасе в своей камере, как вы думаете, она спала в ночной рубашке? Она вообще могла уснуть?.. Подумать только, знать, что ты ложишься спать последний раз… что вот скоро откроется дверь камеры – и все, все окончено.


Ему нравилось думать об этом. Даже теперь, хотя прошло уже больше шести лет. Иногда он запирался в своей комнате, ложился на кровать, поверх покрывала. Вызывал в сознании образы смерти – с того момента, на котором разрыдалась Мадлен Хельсинг.

Карла Фэй Тукер сидит на своей койке. Рассвет. Рядом куча одежды, которую кто-то принес в камеру, – перед лицом смерти нужно быть достойно одетой. Ее руки дрожат. Она не справляется с одеждой, ей нужна помощь. Ее одевают, точно ребенка. Белая рубаха и брюки, белые резиновые боты. Она наклоняется, пытается их застегнуть. Одетая в белое, как святая, и абсолютно уничтоженная. Может быть, отворачивается на минуту, ее рвет. Может быть, прядь волос попадает в рот и впитывает гнилостный запах того теплого, маслянисто-живого, что извергается из ее нутра. Охранник в полной готовности. Почти смущенно трогает ее за плечо. Хорошо, она убийца, она зарубила по меньшей мере одного невинного человека, но таким утром, как это, он может позволить себе быть подобрее.

На часах четверть шестого. Что она пищит? Можно ли различить слова? «Я готова встретить Иисуса, я иду к нему. Я жду вас у Господа».

Дальше – путь в комнату смерти. Ей приходится останавливаться, опираться на стену холодными кончиками пальцев. Раз за разом, задерживаясь настолько, что охранники начинают посматривать на часы.

«Пожалуйста, миссис Тукер, пойдемте, все ждут».

Она берет себя в руки и делает то, о чем ее просят. Но последний отрезок пути им все же приходится ее нести. В конце концов они оказываются в комнате с кафельными стенами – той, которой она так долго боялась. Выглядит комната именно так, как она себе представляла. Пол голый и блестящий. Единственный предмет, в центре, что-то вроде носилок. Она сразу видит его и хочет повернуть назад. Тщетная попытка.

«Достоинство, миссис Тукер, сохраняйте достоинство!»

Один из охранников, тот, что помоложе, издает какой-то звук. Но Карла Фэй Тукер уже не противится, последние шаги к кушетке она делает сама.

Дальше – ремни, стягивающие ее грудь, руки и ноги.


Иногда он воображал, что сидит в одной из зрительских комнат с большими окнами для обзора. Что он один из репортеров, получивших разрешение присутствовать на казни, чтобы потом написать о ней. Он сидит в первом ряду, ему видны даже капли пота на ее лбу и как она трепыхнулась, будто рыба, когда в комнату вошел человек в докторском халате.

Он что-то сказал?

«Доброе утро, Карла. Пора. Вы ждали четырнадцать лет, и время пришло. Если посмотрите налево, увидите родственников ваших жертв. Вы можете попросить у них прощения, – возможно, вы даже получите его. Но этого недостаточно, покоя им не будет, пока приговор не приведут в исполнение».

Затем он склоняется над ней. Три инъекции.

Раз – она лишается сознания.

Два – она парализована.

Три – редкие удары ее сердца замирают.

Глава 13

Они прибыли в удивительный голубой городок. Промышленные и жилые постройки, даже фонари на дождливой набережной были выкрашены в голубой цвет. Позже, в отеле, девушка за стойкой администрации все объяснила. Был замысел превратить весь город в произведение искусства. Идея возникла у местного художника. До Миллениума здесь все было серым.

– Не знаю, – ответила девушка на вопрос Йилл о том, что та думает о перемене. – Хотелось бы выбирать самим.

– А вам не дали?

– Ну, споры были.


Отец этой юной леди принадлежал к наиболее враждебно настроенной фаланге и отказывался перекрашивать свой дом. Даже если краску дадут бесплатно, заявил он и стал заваливать редакцию местной газеты злобными письмами. В той же газете опубликовали текст о художнике, который изложил свое видение. Родом из этого городка. Учился в Кракове, где его чуть не свели с ума серые, удручающие постройки. Там он и придумал, что можно сделать.

– Он, наверное, считал, что здесь такое же уродство, что и в Кракове, – воскликнула девушка, исполненная негодования. – Как он мог? Он же родом отсюда, как и мы!

– Но что вы думаете о результате? – не отставала Йилл.

– Он здорово разошелся. Сначала говорил, что все будет готово еще в прошлом году. Ха! Да никогда не будет готово. Всегда найдется народ, который не захочет превращать город в какое-то Синюшкино.

А Йилл понравилось. Она ходила по городу и фотографировала голубизну, пытаясь поймать нюансы. Она видела перед собой Сёдертэлье: что, если бы такой эксперимент поставили и там! «Скания» и «Астра». Больница. Церковь Святой Рагнхильды и бетонное основание моста Мэларбрун. Вокзал… Даже тюрьма Халлфэнгельсет, расположенная за городом. Было бы здорово!

К пущему восторгу, Йилл обнаружила, что фасады некоторых зданий украшены надписями. На задворках портового склада она наткнулась на хайку Лapca Соби Кристенсена:

ТОЧКА СВЕЧЕНИЯ I


Садовник дрожит
Палец садовника дрожит
Над тяжестью розы

Пока Йилл читала, мимо прошла женщина с пакетом мусора и подозрительно покосилась на нее.

– Я просто читаю, – поспешила объяснить Йилл.

– Что?

– Ну вы посмотрите, так красиво, до слез. Какой потрясающий выход поэзии на улицу.

Женщина пожала плечами и усмехнулась. Она каждый день выносила мусор, но ни разу не замечала стихотворения.

– Не, я только вот это видела. – Она указала на неприличное словечко, намалеванное неподалеку. Понять его было несложно.

Женщина словно нехотя подошла к Йилл и стала читать тщательно выписанный текст.

– Ну, не знаю, – улыбнулась она уже по-новому, будто смущенно, – понимаете, как-то не успеваешь, времени на все не хватает.

Палец садовника дрожит над тяжестью розы. Йилл старалась запомнить строчки, чтобы рассказать Тору, который остался в голубом отеле. Утром он был такой замкнутый и молчаливый. Йилл не могла достучаться до него.

Точка свечения. Есть ли точка свечения в жизни того, кто утратил близкого человека столь незавершенным образом, как Тор? Йилл подошла к книжному магазину. Небольшой, в основном открытки и канцелярия. В витрине лежала раскрытая книга с пейзажными фотографиями. Фьорды и закаты. Силуэты горных массивов. Йилл купила альбом, попросив завернуть в подарочную упаковку. Выйдя на улицу, она обнаружила, что идет дождь. Пальцы и нос озябли.

В лифте отеля она посмотрела на отражение своего угловатого лица.

Пятьдесят с хвостиком. Я, Йилл Виктория Чюлен, тетка пятидесяти с хвостиком лет. Сморщившись, она потерла зубы краешком рукава. Добела их уже не очистишь, сколько ни три щеткой с солью – хваленый способ. Глаза голубые, но не такие насыщенно-голубые, как в молодости. Выцвели, как и волосы – жидкие и серые. Иногда она их подкрашивала хной, как настоящая климактеричка. Сейчас волосы висели посекшимися прядями. Может, постричься? Может, стара она уже для такой длины?

Когда Йилл вошла, Тор курил у открытого окна.

– Могла бы постучать, напугала ведь!

– Тор, – быстро произнесла она, чтобы не передумать. – Если бы ты увидел меня сейчас впервые. Если бы ты до этого меня никогда не видел.

– Что?

– Как ты думаешь…

К ее удивлению, он выбросил сигарету в окно и закрыл его, а после подошел к ней и обнял.

Глава 14

Поведение птицы изменилось, будто что-то ее беспокоило. Она сидела, прижав крылья к бокам, и кричала так, что от пронзительных звуков закладывало уши.

– Что такое с тобой? – шептала Жюстина.

Она стояла на верхнем этаже и смотрела вниз, в густую, непроглядную зелень. Близился вечер, но жара все висела, тяжкая и неподвижная. Жюстине мерещилось то верещание обезьян, то тонкий звон мелких насекомых. Она вслушивалась в эти звуки, когда остальные спали, а она одна бодрствовала. Шорох и гомон джунглей. Жюстина дрожала, мерзла в адскую жару.

– Иду, – крикнула она и поспешила вниз по лестнице.

Просторный вольер был выстроен вокруг дерева. И птица могла прыгать с ветки на ветку, даже летать, если захочет. Обычно она спускалась к Жюстине и, разевая черный клюв, добродушно скрипела. Но на этот раз птица молча подобралась к хозяйке. Жюстина прижала лицо к сетке и почувствовала птичье дыхание, точно ветер легонько коснулся верхней губы.

– Я принесу тебе яиц, – почти шепотом сказала Жюстина. – Яиц с маслом и мясом. Не грусти. Не грусти и не бойся.

Вольер из сетки и дерева построил Ханс-Петер. Жюстина и не знала, что он такой мастеровитый.

– Птица должна бывать на воздухе, – решил он. – Ей необходим ультрафиолет.

Конечно, он был прав в том, что постоянное пребывание в замкнутом пространстве губительно для живых существ.

– Солнце и ветер в перьях – вот что нужно этой проказнице.

Птица обвыклась в вольере с первого дня. Забралась наверх и уселась успокоенная. Жюстину тревожила мысль о кошках и других птицах, вдруг ее питомица испугается, увидев их. Иногда после дождя в траве у вольера скакали дрозды-рябинники, но обитательницу вольера они полностью игнорировали – как и она их.


Птица вдруг резко отлетела к противоположной стенке вольера, врезавшись в нее. Взъерошенные перья будто поблекли. Жюстина обернулась – кажется, что-то напугало птицу.

Все было как обычно. Пышная, тяжелая зелень, маслянистый блеск воды. Йилл увидела собственную машину, припаркованную у спуска. Она подумала, что если бы Ханс-Петер поехал на машине, то давно уже вернулся бы домой. Но на работу он предпочитал ездить общественным транспортом. Иногда Жюстина забирала его на машине. Случалось также, что она оставалась в гостинице и проводила ночные часы в его служебной каморке.

– Что такое? – тихо спросила она. – Если бы ты могла рассказать, что случилось.

Птица смотрела на Жюстину, разинув клюв. Может быть, хочет пить? Жюстина открыла дверцу и вошла в вольер. В плошке еще оставалась вода.

– В чем же дело? Может, ты чего-то боишься?

Резкий взмах крыльев – и когти вцепились в ее руку. Жюстина приподняла руку, чтобы птице было удобнее сидеть. Лапы были холодные, птица кричала, вцепившись в хозяйку, а та гладила ее по спине, но это не помогало.

Глава 15

Узнав об исчезновении Берит, Йилл сперва подумала, что произошло недоразумение. Обычная здоровая шведка среднего возраста не может просто взять и пропасть. Спустя какое-то время она поняла, что это была шоковая реакция. Фаза оцепенения, или отрицания.

Спустя несколько дней в вечерних газетах появились сообщения о ее лучшей подруге. Крупный заголовок: «Дело Берит», под ним лицо подруги. Йилл нехотя признала, что произошло нечто непостижимое. Фаза реакции захватила ее с головокружительной силой.


Несколько раз она выбиралась на поиски, беспорядочные и бестолковые. В лесу Юдарскуген и в Гримста, на прогулочных дорожках у Окесхов, на пустынных улочках и в перелесках Хэссельбю. Она тратила на поиски все свое свободное время, рассудком понимая, что ни к чему они не приведут. Все мыслимые места уже были прочесаны. Йилл знала, что Тор побывал и дома у Жюстины, с которой Берит, очевидно, встречалась незадолго до исчезновения.

Йилл наведалась и в издательство, где работала Берит. «Издательство Лудинга». До этого Йилл была там всего однажды – заезжала за Берит. Они собирались на спектакль в театр «Стадстеатерн», Йилл уже не помнила какой. Анни Берг, коллега Берит, тоже тогда пошла с ними. Тем вечером Берит пребывала в хорошем настроении. Хихикая, точно проказливая девчонка, она достала бутылку «шерри», спрятанную на стеллаже за книгами.

– Это для Сони Карлберг, когда подписывается контракт. Без него она отказывается. Но сегодня мы и себе позволим капельку снадобья.

Йилл знала, как непросто Берит приходится со знаменитой писательницей. С ней следовало вести себя предельно учтиво – ее книги всегда среди самых продаваемых. А настроение у писательницы было переменчивое, вот и приходилось ее задабривать.

В этот же визит Йилл в издательстве царила совсем другая атмосфера. Повсюду угадывались признаки скорого отъезда. Йилл почти сразу столкнулась с начальником Берит, издателем Куртом Лудингом. Он стоял за дверью и раскладывал коробки для упаковки вещей. Лудинг и открыл Йилл дверь. Рукава белой рубашки неряшливо висели, на волосах осела пыль.

– Вы к кому?

– Берит! – выпалила она. – То есть… я ее подруга.

Он опустил коробку и опустился сам.

– Берит, да, – глухо повторил он. – Вы что-нибудь о ней слышали? Что-нибудь хорошее? Ну скажите – да!

– К сожалению, нет.

– Понять бы, что она такое затеяла. Может быть, это чтобы проучить меня?

Йилл покачала головой.

– Мы переезжаем, все издательство переезжает на север, в Лулео. Представляю, какой для многих сотрудников это шок. Берит рассердилась, когда я рассказал ей, просто вне себя была от злости. – Лудинг утер нос пальцем, наморщил лоб. Йилл заметила, что очки ему не мешало бы протереть.

– Я тут осмотрюсь, – выдавила она. – Может, что-нибудь найду, какой-нибудь намек на то, что с ней могло произойти.

– То есть вы ничего не знаете?

– Нет. И у меня нет сил просто сидеть и ждать.

– Да. Это тяжело. Но знаете, в воскресенье она собиралась поехать в Хэссельбю – навестить могилы родителей, как я понял.

– Да, я тоже слышала.

– Но потом? Та женщина, Жюстина Дальвик, – почему Берит пошла к ней?

– Не знаю. – Йилл ощутила внутри холодок. – Понятия не имею.

– Я думал, что она затевает какой-то книжный проект.

– О чем вы? Какой проект?

– Удивительная женская судьба. Дочь «Карамельного короля», подумать только. И вдобавок – та ужасная поездка в джунгли. Кажется, тогда два человека погибло? Девушка, как ее звали? – Мартина, вроде бы. Дочь Матса X. Андерссона, знаменитого пианиста. И руководитель группы, Натан, не помню фамилию. Он тоже. Невеселая история. В газетах писали – вы, наверное, видели. Может, Берит подумывала сделать книгу об этой Дальвик. С ней такое бывает – ходит, что-то выдумывает, никому не говорит. Вся такая загадочная. И потом выдает. И еще обижается, скажу я вам, если ты отказываешься сразу поверить в успех.

Из своего кабинета вышла Анни в старомодной белой юбке и цветастом переднике. В руках – стопка книг.

– Эти берете с собой? – устало спросила она, сунув книги Людингу под нос.

– Анни, я… – произнес он с умоляющим жестом, – выброси все это. Давно уже никому не нужно. Или подарить кому-нибудь? Хотя больничные библиотеки везде позакрывали… Нет, не знаю. Делай что хочешь.

Тут Анни заметила Йилл и переменилась в лице.

– Привет, – прошептала она. – Ты? Ты ведь не…

– Нет, нет.

– Слава богу. Я так испугалась, что ты расскажешь что-нибудь ужасное.

– Я хотела бы поговорить с тобой. Если у тебя есть время. Я просто хожу и смотрю. Никак не могу успокоиться.

Они сели в комнате Анни, где также царил беспорядок.

– Тут все вверх дном, как видишь, – бесцветным голосом произнесла Анни. – Не знаю, успею ли довести до ума книги, которыми сейчас занимаюсь, до отъезда.

– Вы уже сейчас переезжаете? Берит говорила что-то насчет конца лета.

– Он, – Анни кивнула в сторону коридора, – хочет, чтобы мы освободили помещение. Сам собирается уехать как можно скорее. Мы подтянемся, как только найдем жилье в лопарских болотах. Если решим ехать с ним, конечно. Так трудно, черт возьми. Никто не хочет уезжать – у всех тут жизнь, все обустроены. Но придется, наверное. Издательский мир – дело особенное, знаешь, тут все статично. Почти никогда нет новых вакансий. Здесь все решает работодатель.

Она стиснула зубы, и стал заметен дряблый второй подбородок.

– А ты? Ты уже решила, что будешь делать? – осторожно спросила Йилл.

– Нет еще. У меня два сына, ходят в школу. Надо и себя кормить, и их. Но просто взять и выдернуть их из привычной среды – друзья и так далее…

Она умолкла. Вдалеке зазвонил телефон.

– Насчет Берит… – произнесла Йилл.

– Да.

– Куда она, черт возьми, могла деться?

– Необъяснимо. Просто исчезла – и все, и не возвращается. Я так беспокоюсь.

– Как ты думаешь, это… из-за работы? Людинг сказал что-то такое. Что она могла нарочно спрятаться.

Анни посмотрела в глаза Йилл, прямо и серьезно.

– Нет, не думаю. Я боюсь, Йилл. Я боюсь, что с ней случилось что-то страшное.


Спустя несколько дней с Йилл связалась полиция. Позвонили ей на работу, где она была новенькой, поэтому Йилл насторожилась, когда Фред протянул ей трубку.

– Мы хотели бы побеседовать с вами. – Это прозвучало не как просьба, а как приказ.

Йилл переехала в Сёдертэлье, сняв квартиру в одном из красных многоквартирных домов у залива Бергвик. Квартира располагалась на первом этаже, так что Йилл не видела устья канала, но это ее не расстраивало: воды ей хватало и на работе, на шлюзовой вышке. Зато по ночам она часто слушала звуки проходящих мимо больших торговых судов, направляющихся к Сальтшён или Мэларен. Йилл пыталась узнать их по звучанию, и нередко это ей удавалось. «Марина» из Кингстоуна шумела сильнее всех, даже стекла дребезжали.

Йилл только что рассталась с Пелле, с которым эпизодически жила последние девять лет. Это были сложные отношения. Они никогда не жили вместе по-настоящему, иначе бы поубивали друг друга. Так обычно думала Йилл. У нее была квартира в Ракета, у него в Альвике. Оба работали на предприятии «Хаглундс Рёр», где Йилл была единственной женщиной. Она сидела в офисе, принимала телефонные звонки, высылала счета и выплачивала зарплату дюжине других сотрудников, а также варила кофе и всячески заботилась о коллегах, пока в один прекрасный день не поняла, что все это ей смертельно надоело. Тогда она уволилась, представления не имея, чем займется дальше, а потом выбрала совершенно новый путь. Смотритель шлюза. Или «оператор СДС», как это называлось официально. Служба Движения Судов.

К этому моменту она уже привыкла жить одна. Йилл могла вдоволь налюбоваться за тем, что творит с людьми брак. Или, точнее, что люди могут сотворить с браком. Берит и Тор. Ее лучшие друзья.

В начале расследования Тор значился в списке подозреваемых. Йилл знала, что говорит статистика. В случае насильственной смерти преступником часто оказывается кто-то из близких. Поэтому она и насторожилась, когда полиция вызвала ее на допрос. И все же рассказала все как есть. Тор и Берит переросли друг друга.

– Вы давно знакомы, так? – Вопросы задавала женщина-полицейский. Молодая девушка с косичками и веснушками.

– Я знаю Берит с детства, мы учились в одном классе до конца школы.

– И жили обе в Хэссельбю?

– Да.

– А Тор? Ее муж?

– Он появился намного позднее.

– Ясно. Вы знаете, как они познакомились?

– У него была лодка, моторка с парусом. Берит подрабатывала в кафе, летом. И он заглянул туда выпить кофе. Так они и познакомились.

– Чем она занялась, окончив школу? Стала учиться дальше?

– Да, изучала языки.

– Вот как?

– Да. Она не знала, чем хочет заняться. Ну а языки всегда пригодятся.

– Конечно. Потом она познакомилась с Тором Ассарсоном и они стали парой.

– Да.

– Сколько они уже женаты?

Йилл задумалась.

– С семьдесят пятого года. Они обвенчались в Копенгагене. В церкви Святого Густава. Я и друг Тора были свидетелями.

– Ага. И как бы вы описали их брак?

Йилл ответила не сразу.

– Что сказать… это довольно обычный брак.

– А что это значит?

– Hy, не знаю.

– Много ссор?

– Нет, не больше среднего. Но я помню, что в самом начале было непросто. Когда родились дети, они жили тесно. Мальчики у них – погодки. Они жили в маленькой однокомнатной квартире Тора. Я смотрела на них и думала, что с детьми можно было подождать, пока не найдут что-нибудь побольше. А сейчас у них свой дом, и они остались вдвоем. Надо было наоборот. – Йилл нервно засмеялась.

– Да уж, правда.

– Мне кажется, им неплохо вместе, – добавила Йилл.

– Неплохо?

– Ну, люди перерастают друг друга, а когда дети уезжают из дома насовсем, бывает, что уже и поговорить не о чем. И ты стоишь и думаешь: ну вот, приехали.

– Вы так думаете?

– Да. Становится спокойно и как бы… скучновато. Риск такой есть.

– А вы замужем?

– Нет. Потому и не замужем. – Йилл пыталась шутить, но девушка-полицейский даже не улыбнулась.

– Ладно. А как со спиртным?

– То есть?

– Тор и Берит. Как они пьют?

– Очень умеренно. Самое большое – бутылка вина субботним вечером, не больше.

– Вы уверены?

– Конечно. А кто-то говорил иначе?

– Нет, нет. Просто я должна была спросить.

– Да, конечно.

– Вам когда-нибудь казалось, что Берит боится мужа?

– Тора? Нет, никогда. Ни за что.

– Ясно.

– Тор не такой, он добрый и мягкий человек, он бы ни за что! – Йилл повысила голос.

– Я вас прекрасно слышу. А лодка у них, кстати, осталась?

– Нет, они ее продали и купили летний домик. На Вэтё. Но это вы, наверное, знаете. Кажется, Берит лодка особо не радовала.

– Не радовала?

– Сначала родились дети. Йорген и Йене. С маленькими детьми на лодке непросто. А потом, она понимала… что ничего не умеет. На лодке она чувствовала себя беспомощной. А это было не в ее стиле.

– Ясно. Вот мы и подобрались к следующему вопросу: как бы вы охарактеризовали Берит Ассарсон? Вы ведь знаете ее всю жизнь.

Йилл задумалась.

– Красивая, уверенная, умная, – произнесла она наконец. – Типичный лидер. Знает, чего хочет, не позволяет собой управлять. Заботливая. Мила с друзьями и семьей. Всегда отправляет открытки или маленькие подарки на день рождения. Забавные книги…

Девушка-полицейский сделала пометку в своем блокноте.

– Последнее время вы замечали какие-то изменения?

– Она была чем-то удручена. Беспокоилась насчет работы. Издательство переезжает на север, а она не хотела. Да, она была почти подавлена. Иногда она бывает такой, перед месячными, ну вы знаете. Жизнь такая штука – то вверх, то вниз. Такое дело.

– А враги у нее есть, как вы думаете? Кто-то, кто ее не любит.

– Может быть, и есть, но мне она ничего такого не говорила. Думаю, она мне сказала бы, я даже уверена в этом.

– Вы часто встречаетесь?

– Когда не встречаемся, то все равно поддерживаем связь. Звоним друг другу. Я переехала недавно, в Сёдертэлье. Географически расстояние увеличилось. Но это ничего не значит для друзей.

Девушка-полицейский теребила косички.

– Может быть, это странный вопрос, но насколько вы близки? Можете описать?

– Мы как сестры. Да, как сестры. Мы обе единственные дети у своих родителей, мы нашли друг друга в самый первый школьный день. И с тех пор дружим.

Глава 16

Какое-то время он так и стоял, обнимая Йилл. Она была почти одного роста с Берит, но в объятиях казалась совсем другой. Суровее. Как ствол дерева. Прямой и твердый. Волосы и лицо у нее были мокрыми.

– Если бы я увидел тебя впервые… – пробормотал он.

Йилл стояла, отвернувшись.

– Дождь идет, – хрипло произнесла она.

Тор кивнул. Ее волосы были мягкими на ощупь.

– Мы ведь сейчас в тех краях, где рождается циклон.

Они стояли так неподвижно, что Тор почувствовал слабую, почти незаметную дрожь, пробежавшую по телу Йилл.

– Ты замерзла, – произнес он, чувствуя, будто растет, будто внутрь, в те пустоты и впадины, где уже давно жила скорбь, вливается какая-то сила.

Тор медленно снял с Йилл куртку, опустился на колени и принялся расшнуровывать ее ботинки. Стопы у нее были длинными и ровными, без изъянов. Холодные, как две ледышки. Взяв Йилл за руку, Тор повел ее в ванную. Тепло пола заструилось от ступней вверх по ногами – его и ее. Он держал ее руки в своих, тер; у нее были круглые, коротко остриженные ногти, некрашеные. Так непохожа на Берит, совершенно непохожа.

– О чем ты спросила, когда вошла? – напомнил он. – О чем ты думала?

– Не знаю. Просто иногда я чувствую себя такой…

– Какой?..

– Неприметной.


Они сели в машину. Дождь перестал. Безветренная, но холодная погода. Воздух острее, чем вчера, заметил Тор.

– Куда отправимся, прекрасная дева?

Йилл не ответила, и в этом было что-то новое и загадочное. Он хлопнул в ладоши:

– Знаю! Просто поедем. На запад, как можно дальше. Расписания у нас нет, планов тоже. Можем делать что хотим!

Робкая, радостная улыбка.

Пейзаж беспрестанно менялся. Впечатляюще крутые и высокие горы и скалы сменялись овечьими пастбищами и белыми песчаными берегами заливов – уже пустынными, без единого человека. Короткое лето закончилось. Тор и Йилл проезжали мимо деревень и отдельно стоящих домов, под облезлой красной краской которых проглядывала серая древесина. Несколько заброшенных домов: пустые безжизненные окна. Дорога была новой – десятки километров идеального черного асфальта. Через несколько часов она прервалась. Внезапно, без предупреждения.

– Вот мы и оказались как можно дальше, – констатировал Тор. – На восток от солнца, на запад от луны.

Эта фраза просто всплыла в голове – выражение, которое он слышал когда-то давным-давно. Перед глазами тут же возникли белобрысые челки сыновей, причмокивающих сосками, слюнявых. Как легко было с ними управляться в те времена. Малейшее колебание голоса – и: «Папа, ты же не сердишься, папа?»

Они вышли из машины и заперли ее. Шагая по упругим бугоркам мха и вереска, они спустились к воде. Издалека доносилось бряцанье овечьего ботала. Солнце опускалось в медные полоски воды.

– Я бы с ума сошла с такой штукой на шее, – сказала Йилл. – Никуда не спрячешься от звона. Ты представь себе, как боль в виске, только снаружи, которую на тебя навесил какой-то недоброжелатель. Не исключено, что это вполне подпадает под статью об истязании животных.

– Они, наверное, реагируют не так, как мы, – отозвался Тор. – Не зря ж возникло выражение «тупой как баран».

– Хм. – Йилл очистила банан и откусила.

Среди камней у воды стайка трясогузок занималась летными учениями. Йилл наблюдала за ними.

– Скоро осень, – заметила она. – Станет темно и пустынно. Ты хотел бы жить здесь всю долгую зиму?

– Нет, конечно! А ты?

Йилл засмеялась:

– Нет. Наверное, надо быть очень сильным и с природой на «ты», чтобы жить здесь круглый год. А я не такая. Видимо, и ты тоже.

– Нет, нет!

– Каким ты видишь свое будущее? – спросила Йилл, и в налетевшем ветре она вдруг показалась почти уродливой: слезящиеся глаза, выступающий подбородок.

Он не любил говорить об этом. Во всяком случае, прежде. Все ждали от него смирения. Ждали, что он скажет: «Да, черт возьми, продам дом, соберусь с силами, начну новую жизнь».

У него была маленькая аудиторская фирма, но он уже давно не брал заказов. Денег, унаследованных от родителей, хватило на несколько лет, но потом пришлось продать летний домик. Жил он экономно, из излишеств позволял себе только сигареты.

Сыновья тоже намекали. Старший, Йорген, пошел и дальше: устроил настоящую сцену с сыновне-отцовской разборкой. Драматург Ларе Нурен отдыхает!

– Посмотри правде в глаза! Мама не вернется. Это ужасно и грустно, но, к сожалению, ты должен отпустить ее и двигаться дальше. Иначе тебе не выжить, пап, говорю тебе. Сам не можешь – иди к психологу. Это, кстати, давно пора сделать. Научился бы разговаривать, пап, а то ваше поколение…

Он был так похож на мать: ее глаза, ее рот. Широкоплечий, атлетичный – он уже был не маленький мальчик, их с Берит первенец, старший брат Йенса. Нет, теперь перед Тором стоял циничный незнакомец.

– Ты о чем? – воскликнул Тор, обескураженный внезапной атакой сына. Он успел привыкнуть ко всеобщей деликатности: никто не смел кричать на того, кто столь трагически потерял близкого человека. С ним все были предельно осторожны, не спорили, не критиковали.

Йорген сглотнул, издав сухое причмокивание.

– Мы же тебя вообще не видели, – произнес он, и голос его дал петуха, выплескивая все то, что накопилось внутри. – Мы тебя не видели! Тебя не было с нами. Мы с тобой хоть раз говорили по-настоящему, ты и я? Мы тебя когда-нибудь вообще интересовали? Мы с Йенсом тебе больше мешали. Ты вообще хотел детей? Нет, нет, это была мамина затея, точно. Но ты мог отказаться, это было бы более честно по отношению к ней и к нам.

– Что ты говоришь такое! Хватит нести чушь, когда ни хера не знаешь. – Тор стеснялся брани, но на этот раз он был загнан в угол. Собственным сыном.

Иорген продолжал – косящий взгляд, завиток челки на лбу:

– Или ты такой похотливый козел, что не мог оставить ее в покое! Хотя нет, в это поверить сложно. Вы вообще любили друг друга? Знаешь, что я помню из детства? Тишина! Эта атмосфера за обеденным столом – тишина. Вы не касались друг друга, не обнимали, не ласкали. Вам бы разойтись давно, всем было бы лучше. Нам бы это не повредило, поверь, нам было бы в сто раз полезнее вырасти с разведенными родителями, чем брать пример с вас, – вы могли нам навредить, вы могли заразить своей холодностью меня и Иенса. Но мы, слава богу, оказались сильнее и выросли нормальными…

Он умолк, но явно не закончил.

Это было весной, за окном на кусте сирени пиликала синица.

Тор открыл рот, чтобы ответить, но почувствовал острую боль в области сердца. И по сей день он помнил свою мысль в тот момент. Отлично, инфаркт. Получи, сопляк.

Глава 17

Она зашла в магазин на площади Броммаплан. Обезжиренное молоко, банка ветчины, овощи. Взяла немного конфет, подумала о девочке, и тут же головная боль точно удар тока впилась в глазные яблоки. За кассой, как обычно, сидела Цветастая – так Ариадна называла ее про себя. Цветастая, лет пятидесяти пяти, с красными пятнами на шее и щеках. Она сидела там с незапамятных времен, и все же они здоровались, точно незнакомые, каждый раз как впервые.

– Сто семьдесят три кроны, – озвучила Цветастая, и, доставая кошелек, Ариадна заметила тень неприязни на ее лице.

Ариадна опустила голову, прижав подбородок к груди, понимая, что это не поможет. Кассирша уже заметила ее опухшие от ударов губы. Ариадну захлестнуло желание что-то сказать, объяснить: «Это все лестница, дома, я упала и ударилась. Хорошо, что шею не сломала». Но она промолчала, принимая сдачу.


Автобус номер 305 все не шел. Тоже как обычно. Очередь все удлинялась, Ариадна стояла одной из первых – с тяжелым пакетом в руках. Уже седьмой час. Следовало прийти раньше. Ариадне удалось занять сиденье. Отвернувшись к окну, она смотрела на проносящиеся мимо деревья, луга, лошадей с тощими гривами. Криста просилась на занятия верховой ездой, но Ариадна противилась. Она боялась больших животных, их непредсказуемую силу, и понимала, что помогать Кристе на конюшне пришлось бы ей.

– Кое в чем себе надо отказывать, – пыталась она объяснить, избегая разговоров о главной причине – все и так было ясно. Криста отвернулась к стене, взмахнув длинными волосами. Из носа у нее текло.

Весной Томми возил их на конюшню, где держат полицейских лошадей. Обняв дочь за плечи, он подвел ее к Маре, старой жилистой кобыле, которую вскоре ожидала скотобойня. С пересохшими от волнения губами Ариадна смотрела, как лошадиные губы касаются ладони дочери в поисках съестного. Ариадна дала Кристе заранее припасенные морковки и прислушалась, как хрумкают большие лошадиные зубы.

– Я хочу, мама, хочу, – ныла девочка всю дорогу домой. Слезы блестели на круглых румяных щеках.

Томми молчал, вцепившись обеими руками в руль. Ариадна знала, о чем он думает.

Спустя полчаса автобус затормозил у остановки «Уголок Линдквиста». На часах было почти семь. Светлые брюки Арианды измялись, врезались в пах. Ариадне хотелось поправить их, но не делать же это на людях. Ступив на гравий, она почувствовала легкое головокружение. По полю бежала женщина с двумя собаками. Ариадна боялась собак, а одна к тому же была без поводка – та, что покрупнее. Ариадна зажмурилась, превозмогая боль, подхватила пакет и зашагала домой.


Дом стоял у дороги, но им это не мешало. Машины здесь проезжали редко – только соседские, а их было немного. Слева, совсем рядом с подъездом к их дому, жила недавно овдовевшая женщина, а справа, за пустующим двором, – тихое семейство с двумя детьми. На пустом дворе когда-то располагался заброшенный летний домик, который снесли после смерти владельца, но затем всякая деятельность прекратилась. Поговаривали, что взрослые дети никак не могут поделить наследство.

За дорогой раскинулся луг, где запросто разгуливали косули, зайцы и фазаны. Однажды ранним утром Ариадна видела даже огромного лося. Она позвала Томми, но когда тот пришел, лось уже исчез.

– Когда и эту землю возьмут в оборот, покоя нам не видать, – говорил Томми. Распаляясь, он рассказывал, как перед окнами их дома вырастут ряды типовых коттеджей, как скукожится их личное пространство. – Когда они начнут строительство, тогда, черт побери… – Желваки твердели, напоминая Ариадне резиновые мячики, которые Криста бросала об пол и никогда не находила после. Сердито двигаясь на ощупь вдоль стен, девочка сносила все на своем пути.

Дом был желтый, деревянный. Ариадна обрадовалась, увидев его впервые. Дерево – теплый, приветливый материал, непохожий на прохладный камень, из которого сложены стены греческих домов. В Швеции и без того прохлады хоть отбавляй. В этот дом они с Томми переехали вскоре после свадьбы. Он подхватил ее на руки, поднялся на крыльцо и перенес через порог, она помнила его руки вокруг своих бедер, она обнимала его за шею, смеясь и вскрикивая от страха: Томми, конечно, сильный, но она была тяжелой и нуждалась в бережном обращении, ведь они ждали ребенка.


Еще не войдя во двор, Ариадна заметила, что двери дома закрыты, окна тоже. По спине пробежал холодок. Она остановилась, провела рукой по лбу, громко откашлялась и закрыла глаза. Затем сделала глубокий вдох и двинулась дальше.

Машина стояла под навесом – значит, он дома. Зеленая «БМВ» с вмятиной на заднем крыле: на днях он задел камень, слишком быстро стартовал. «Я сейчас злой, так и знай!» На солнце фасад дома точно пылал. Ариадна поднялась на террасу, отметив, что растения в горшках совсем зачахли. Потрогав землю, она обнаружила, что дело не в недостатке влаги, – должно быть, гниль. Болезнь, возникающая ниоткуда и не поддающаяся лечению. Такое случалось часто. Ариадна не знала почему.

Входная дверь была заперта. Высокая коричневая дверь с латунным кольцом – лев с разинутой зубастой пастью. Подарок коллег Томми на сорокалетие. Спустя пару лет кольцо потускнело и подурнело, сколько Ариадна его ни чистила. Склонившись к сумке, чтобы достать ключ, она почувствовала, как в губах пульсирует кровь. Рука дрожала, не слушалась, но наконец ей удалось отпереть замок и надавить на массивную ручку.

В холле было душно. «Зачем он закрыл дверь?» – подумала Ариадна. За спиной раздалось пение птицы – той черной, с желтым клювом, которая любила сидеть высоко на березе, а зимой у кормушки. Томми был против того, чтобы Ариадна кормила птиц, уверял, что разбросанный корм привлекает крыс. Но Ариадна неизменно отвечала: «Разве норма, чтобы живые существа проживали в такой холод?» И Томми смеялся, становясь похожим на себя прежнего, взгляд его смягчался.

– Эй! – позвала Ариадна. И еще раз: – Я уже дома, эй!


Криста лежала в одном белье на своей кровати. Мягкий живот, стекающий набок, заношенный и застиранный бюстгальтер. Одна нога закинута на другую, ступня покачивается в воздухе.

– Криста? – позвала Ариадна. – Мама дома. Немного поздная.

Дочь не отвечала. Склонившись над ней, Ариадна заметила плеер. Она тронула дочь за ногу. Девочка вздрогнула и сняла наушники.

– Мама?

– Да, милая. Это мама. Я дома.

– Будем есть?

– Я только поварю картошку. А потом будем есть.

Девочка, слишком крупная для своих лет, неожиданно ловко вскочила. Ариадна подобрала с пола футболку. Когда она наклонилась, ей почудилось, что мозг сдвинулся внутри черепа.

– Жара, – хрипло произнесла она. – Хоть вечер, а жара все. Хорошо бы купаться.

Пляж находился в пяти минутах ходьбы от дома, но они давно уже не бывали там. Маленькой Кристе разрешали плескаться у берега, но ей это не нравилось – влага, ускользающая из-под пальцев. А когда мимо нее пробежал пятилетний мальчик, обрызгав водой, с ней случилось что-то вроде приступа астмы. Томми погнался за мальчиком, схватил его и принялся трясти так, что голова малыша моталась из стороны в сторону. Сломает ведь шею, подумала Ариадна, ой, сломает.

Она очистила несколько картофелин и налила воды в кастрюлю. Открывая банку с ветчиной, порезала палец. Капля крови упала на мясо, расползлась темным пятном.

– Железо, – пробормотала она по-гречески и засмеялась. – Дополнительная порция железа.

Девочка сидела за столом с мрачным, измученным видом. Приподнятая верхняя губа обнажала зубы. На подбородке зрел прыщ.

– Он ушел, – сказала она.

Ариадна вздрогнула.

– Что?

– Сначала он был дома, но потом ушел.

– Папа?

– Ага.

– Я делаю еду, скоро готово. Голодная, милая? Скоро будем.

Влажное дно кастрюли зашипело, коснувшись плиты, и вокруг распространился легкий запах горелого. Ариадна взяла тряпку и принялась протирать стол, плиту, лампу над столом. Везде налет жира – и как она только не замечала. Ариадна быстро сполоснула тряпку, выжала, посмотрела на свои руки с побелевшими костяшками, и вот открылась дверь, и он уже дома.

Глава 18

Ханс-Петер любил читать, когда гостиница затихала, а гости укладывались спать в своих номерах. В его каморке хранилась целая кипа книг, на которых теперь никто не оставлял липких отпечатков детскими ручонками. Никаких слепых девочек, вынужденных передвигаться на ощупь, пользуясь руками как глазами. Вытянувшись на кушетке, он повернул вентилятор так, чтобы прохладный воздух задувал прямо под воротник рубашки. О, как приятно!

На этот раз Ханс-Петер читал французского классика Альфонса Доде, «Письма с моей мельницы». С первых же глав он с наслаждением погрузился в описания прованских пейзажей, постепенно осознавая зарождающееся желание отправиться туда вместе с Жюстиной, на выходные.

Он и раньше пытался уговорить ее на путешествие, но Жюстина противилась: весь ужас, который она пережила в Малайзии, поселил в ней стойкое отвращение к самолетам и поездкам.

Только через год после знакомства Жюстина рассказала Ханс-Петеру, что тогда случилось, – отрывисто, заливаясь слезами. С ней там был мужчина, его звали Натан. Это он взял ее с собой в джунгли.

– Мы стали его первой группой. У него были большие планы. Он занимался экзотическими путешествиями, знаешь, когда люди отправляются в джунгли и живут там, спят и едят разные… ну, коренья и листья. И обезьян, они подстрелили обезьяну – один из местных. Из народа оранг-асли.

Жюстина помолчала, затем продолжила, запинаясь:

– Я больше никогда, никогда не хочу… эти скользкие узкие тела… впивающиеся в кожу… пиявки… слышишь, я больше ни за что, никогда!

Она любила Натана. Он повез Жюстину в джунгли, чтобы испытать ее силы. И однажды утром исчез. Они искали часы, дни напролет, но так и не нашли. В конце концов им пришлось принять страшное решение: уехать без него. На этих словах взгляд Жюстины стал пустым и мертвым.

– Мы были вынуждены оставить его там и уехать.

Когда они с большим трудом добрались до населенной местности, их ждала еще одна катастрофа. Чтобы Жюстина не чувствовала себя одинокой, ее поселили вместе с молодой шведкой из группы. Ее звали Мартина, она была фотографом и дочерью известного пианиста Матса X. Андерссона. Натан поручил Мартине сделать буклет о его фирме. И уже в первый день в номер пробрался грабитель и зарезал Мартину.

– Моим ножом. Парангом, – шептала Жюстина, уткнувшись лицом в пуловер Ханс-Петера. – Он взял мой паранг и зарезал ее. Я виновата, что он это сделал? Надо было избавиться от ножа? Да, надо было, ведь я больше не собиралась в джунгли, зачем мне паранг… нож для джунглей… я знала это… мне его подарил Натан, и я помню, что подумала тогда, что дарить острое – к беде.

Она стонала и плакала, ее побелевшие пальцы были холодны как лед. Ханс-Петер, обняв ее, баюкал, точно дитя.

– Ну конечно, ты не виновата и сама это понимаешь, ну зачем изводить себя такими мыслями.

Жюстина принимала душ, когда произошло убийство. Шок парализовал ее. Ханс-Петер догадывался, что с ней не слишком бережно обращались после убийства. Местные полицейские учинили жесткий допрос в комнате с решетками на окнах. Вел допрос худой человек с пронизывающим взглядом и лицом в оспинах.

От мысли, через что пришлось пройти Жюстине, Ханс-Петер ощутил гнев. Ей требовалась помощь психологов, люди с мягкими приветливыми голосами должны были помочь ей выговориться, выплеснуть свои переживания. Но такой ерундой в стране вроде Малайзии, конечно, не занимаются.

Потрясение сказалось на ее психике, надломило. И пусть уже прошли годы, Жюстине до сих пор снились кошмары.


Альфонс Доде. Ханс-Петер взял книгу, проглядел текст на задней стороне суперобложки, где рассказывалось о писателе. Он всегда делал так, чтобы познакомиться с классиком, представить, как он жил, каким был. Доде казался вполне преуспевшим человеком. Его книги печатали большими тиражами. Он был счастливо женат и со временем обрел немалое состояние. Но грех не остается безнаказанным: в молодости Доде был не слишком целомудрен и подхватил сифилис, который со временем набрал силу и усадил писателя в инвалидное кресло, а после и вовсе лишил жизни. Он умер в возрасте 57 лет, посреди обеденной трапезы.

Всего на несколько лет старше меня, подумал Ханс-Петер.

Этим вечером ему не хотелось читать. Слишком много мыслей теснилось в голове. Тревога об Ульфе и о будущем. Ариадна. Жюстина.

Не успел он произнести про себя имя Жюстины, как она позвонила. Голос звучал хрипло, был каким-то далеким, надтреснутым.

– Ты исчез, – произнесла она.

Ханс-Петер вспомнил, что забыл оставить Жюстине сообщение о том, что сегодня ему пришлось выехать раньше обычного.

– Ой, прости, пришлось по-быстрому уехать, я так спешил.

– Почему?

– Кое-что произошло, расскажу, когда приеду домой.

– Но, Ханс-Петер, если ты так спешил, то мог бы поехать на машине.

– Конечно, мог. Но не поехал.

Жюстина помолчала.

– Когда ты вернешься? – спросила она наконец.

– Завтра утром, как только уедут постояльцы. Как обычно, ты же знаешь.

Он слышал ее дыхание в телефонной трубке.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Она не ответила.

– Жюстина!

– Мне страшно, – выдохнула она.

– Послушай, тебе нечего бояться. Все, что было, давно прошло!

– Да.

– Вот и хорошо. Тебе надо двигаться дальше, мы же столько раз говорили об этом. Ты сильная, взрослая, ничто не может тебя испугать.

– А птица?.. – прошептала она.

– Что – птица?

– Она странно себя ведет.

– Как это – странно?

– Летает беспрерывно, не находит себе места.

– Может, заболела? Съела что-нибудь не то.

– Нет, кажется, она боится. Как будто там что-то есть…

– Ложись спать, милая. Уже поздно. Я приеду, как только освобожусь.

Жюстина молчала, Ханс-Петер услышал, как она сглатывает.

– Хочешь приехать сюда? – спросил он. – Садись в машину и приезжай, поспим вместе на кушетке.

– Нет, Ханс-Петер. Птица… я не могу оставить ее одну.

Глава 19

Некоторые воспоминания не стираются со временем. Бочка с водой на кладбище Хэссельбю была таким воспоминанием.

Саму игру придумала не Йилл, она никогда не была такой изобретательной, как Берит, больше поддакивала, следуя за подругой хвостиком. Но может быть, в тот день именно она предложила отправиться на кладбище. Смутно, с трудом припоминая, она все же заставила себя признать, что это был ее план – как способ выбраться из дальвикского дома.

Давайте посмотрим на могилу твоей мамы.

Сначала они были дома у Жюстины, в каменном доме у озера. Йилл не хотела туда, Берит тоже. В этом доме им чудилось что-то зловещее, от него мурашки бежали по спине до самой попы. Они не хотели заходить – казалось, что дом захватит их, сделает частью обитавшего там кошмара.

В доме умерла мама Жюстины. Просто упала на пол и умерла. В ее мозгу лопнул сосуд, наполнив кровью череп. Кровь потекла наружу через глаза и нос, уши и рот. Такая картина являлась Йилл по ночам, в кошмарах, и, крича от ужаса, она кидалась к маме, утыкалась в пропахшую потом ночную рубашку, а все из-за Жюстины. Могла бы и не тащить их в свой дом.

Она подкупала нас, вот почему она всегда оказывалась слабее. Мы учились в одном классе, мы с Берит нашли друг друга с первого взгляда, сошлись, срослись, как умеют только маленькие девочки, стали одним человеком. А Жюстина постоянно вклинивалась между нами. Так вспоминается это теперь. Никто не хотел играть с ней, с самого первого дня она была изгоем, который есть в каждом коллективе, большом и маленьком, детском и взрослом. Словно любой группе нужен козел отпущения.

Что же такое было в Жюстине, почему ее отторгали? На этот вопрос сложно ответить. Может быть, имя? Жю-юс-стин-на. Чудное иностранное имя. Но в классе были и другие дети со странными именами, пусть в их районе проживало совсем мало иммигрантов. Одну девочку из Венгрии звали Кинга. И ее принимали без вопросов. В параллельном классе учились финские близнецы Юсси и Кари. Несмотря на акцент, они вошли в костяк класса.

Может быть, дело в ее умершей маме? Но почему же ее тогда, наоборот, не взяли под защиту? Бедная сирота, навроде Белоснежки или Золушки. Но нет, дети мыслят не так, как ожидают взрослые. У нее ведь была новая мама. К тому же очень красивая. И жутко богатый папа. Ему принадлежал весь концерн «Санди», все фабрики, не только в Швеции, но и за границей. Жюстина набивала школьный ранец конфетами: «Дам коробку, если разрешишь играть с тобой». Прямо в лоб. Без церемоний. Она пыталась купить друзей. Конфеты буквально сыпались из нее. Иногда она прятала коробочки с пастилками, заставляя нас искать, ползать, унижаться.

А в остальном она была как мы. Только худее. Тощая и костлявая, уколоться можно. Если дотронуться. Но трогать ее не особо хотелось. Во всяком случае, с добрыми намерениями.


Бочка с водой… я помню тот день, он вдруг всплыл перед глазами. Стояла осень, учебный год начался несколько недель назад. Жюстина привела нас к себе домой. Мы сопротивлялись, даже ударили ее несколько раз, в живот и по щекам: «Оставь нас в покое!» – но она будто не чувствовала ударов. Наконец мы сдались и пошли с нею. Наверное, нам хотелось конфет. Что правда, то правда. Какие дети не любят конфеты?

Сначала мы прятались в кустах: Жюстина хотела убедиться, что новой мамы нет дома.

Ее звали Флора, она носила костюмы и блестящие чулки. Нам она казалась очень красивой. У нее была такая чудесная одежда, как в журнале «Мир женщины». Она села в машину, которая ждала ее у дома. Пахло выхлопными газами и духами. Как только автомобиль отъехал, Жюстина подошла к двери и отперла ее.

– Пошли! – приказала она, внезапно превратившись в сильнейшую из нас.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я умирала от страха. Ведь все случилось именно там, на втором этаже. Жюстина показала нам место, где ее мертвая мама лежала на полу. Жюстине тогда было четыре года, она все видела. Солнце светило на паркет. В ту минуту было трудно представить себе Жюстинину маму с пустыми глазами и кровь вокруг, но эти детали стали являться мне позже, ночами. Несколько месяцев подряд.

Я стояла на залитом солнцем паркете, в доме было тепло. И все же я мерзла.

– Пойдем, – прошептала я, вернее, заныла. – Пойдем, Берит, я хочу домой. Мы скоро ужинать будем, пойдем домой.

Берит не слушала. Она ступала мягким, хитрым зверьком, кралась по коврам: «Так где у тебя пастилки? Ты обещала пастилки, где они?»

Мне не терпелось выбраться из дома, паника нарастала, но Жюстина и не думала отпускать нас.

– Вот, – сказала она, приведя нас в свою комнату, где под кроватью хранился целый ящик пастилок.

Мы могли взять сколько угодно. Я запихнула несколько коробок в карманы – кажется, медовые и фруктовые, они нравились мне больше всего.

– Пойдем теперь домой. Мама будет беспокоиться.

Нет, она тянула нас за собой, она держала Берит за куртку, не отпуская. Я помню ее обкусанные ногти, заусенцы.

– Я покажу вам одну вещь в подвале!

Мы спустились по узкой лестнице. В одной из серых подвальных комнат стоял огромный котел для белья, какие водились раньше в больших домах. И, глядя на нас, Жюстина рассказала, что Флора делала с ней в наказание за плохое поведение. Она рассказывала почти с гордостью, высоко вскинув голову.

– Иногда она сажает меня в воду. Чтобы выварить из меня упрямство.

Мы уставились на Жюстину.

– Да ну! – выдохнула Берит.

– Ну да!

– Не ври.

– Ну и не верьте. А она так делает.

– А твой папа? Что он говорит?

Жюстина отвернулась и не ответила.

Пытка. Явное преувеличение. Она все придумала, чтобы произвести на нас впечатление. Потому что если бы это было правдой, то непременно вышло бы наружу – рано или поздно. Полиция узнала бы. Конечно, она врала. Ну конечно. Ведь это было бы заметно. На теле вздувались бы уродливые пузыри. Разве наша учительница, как же ее звали? – вроде бы на «М», – разве она не забила бы тревогу, если бы заметила? А как она могла не заметить? Учителя все видят.

Вот что было плохо в Жюстине. Она врала, все время врала. Не гнушалась никакими средствами, чтобы заставить нас жалеть ее. Чтобы заставить нас впустить ее в свой круг.

– Пойдем на кладбище, посмотрим на могилу!

Да, это предложила я. Но только для того, чтобы вырваться, – мы были как узники в этом доме. И Флора могла вернуться в любой момент – красавица Флора с прекрасным прямым носом и твердыми ногтями. Когтями, которые умеют впиваться в кожу.

Однажды нам пришлось бежать за Флорой – позже, когда Жюстина упала на горе. Мы помчались к их дому, она открыла нам, голова в бигуди.

Жюстина там, на горе, пожалуйста, пожалуйста, пойдемте!

Она явно разозлилась, что мы застали ее в таком виде. Флора повязала косынку, и голова ее вмиг стала похожа на огромный бугристый шар, натянула сапоги и кинулась за нами. Она была вне себя от ярости и всю дорогу ругалась: «Я же говорила вам не играть на скалах!»

Жюстина лежала там, где мы ее оставили, но ей удалось натянуть на себя большую часть одежды. Одна нога была вывернута странным, жутким образом. Мы вместе отнесли ее домой. Она не издала ни единого звука.

После ее долго не было в школе.


Я постоянно бегу от этого вопоминания. Я не хочу думать о том, как мы пошли на кладбище, – мне вовсе не нужно было спешить домой, как я говорила, я все придумала. Среди могил бродил старик, подметал то здесь, то там. Мы быстро отыскали могилу мамы Жюстины, она сразу вспомнила дорогу. Жюстина прислонилась к надгробию.

– Здесь лежит моя мама, прямо под нами, в земле.

Ярко светило солнце, поэтому страшно не было, ни капельки. Но я все же не могла не думать о том, как руки Жюстининой мамы роют землю, как вылезают наружу и хватают нас за лодыжки. Как тащат нас вниз, чтобы наказать за то, что мы не хотим играть с ее девочкой.

Жюстина дура, Жюстина дура, Жюстина дуррра, в штаны надула!

Эту дразнилку мы придумали сами, дети часто сочиняют такое. От могилы мы отправились к белому каменному домику, где обитали мертвые – те, кого еще не закопали в землю. Дверь была заперта – я помню, что Берит подергала ручку. Посмотрев в замочную скважину, она прошептала, что видит гроб. «Коричневый, крышка открыта. Внутри кто-то лежит».

– Дай посмотреть! – крикнула я. – Мне страшно захотелось почувствовать то же, что она, я хотела увидеть настоящую смерть. Отпихнув Берит в сторону, я прильнула к скважине. К моему разочарованию, меня ждала непроглядная тьма.

Я уже хотела что-то сказать, обвинить ее


Содержание:
 0  вы читаете: Тень в воде : Ингер Фриманссон  1  Глава 2 : Ингер Фриманссон
 3  Глава 4 : Ингер Фриманссон  6  Глава 8 : Ингер Фриманссон
 9  Глава 11 : Ингер Фриманссон  12  Глава 14 : Ингер Фриманссон
 15  Глава 17 : Ингер Фриманссон  18  Глава 20 : Ингер Фриманссон
 21  Глава 23 : Ингер Фриманссон  24  Глава 26 : Ингер Фриманссон
 27  Глава 29 : Ингер Фриманссон  30  Глава 32 : Ингер Фриманссон
 33  Глава 2 : Ингер Фриманссон  36  Глава 5 : Ингер Фриманссон
 39  Глава 8 : Ингер Фриманссон  42  Глава 11 : Ингер Фриманссон
 45  Глава 14 : Ингер Фриманссон  48  Глава 17 : Ингер Фриманссон
 51  Глава 20 : Ингер Фриманссон  54  Глава 24 : Ингер Фриманссон
 57  Глава 27 : Ингер Фриманссон  60  Глава 1 : Ингер Фриманссон
 63  Глава 4 : Ингер Фриманссон  66  Глава 7 : Ингер Фриманссон
 69  Глава 10 : Ингер Фриманссон  72  Глава 13 : Ингер Фриманссон
 75  Глава 16 : Ингер Фриманссон  78  Глава 19 : Ингер Фриманссон
 81  Глава 22 : Ингер Фриманссон  84  Глава 26 : Ингер Фриманссон
 87  Глава 29 : Ингер Фриманссон  89  Глава 1 : Ингер Фриманссон
 90  Использовалась литература : Тень в воде    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap