Детективы и Триллеры : Триллер : 1 : Мариус Габриэль

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58

вы читаете книгу




1


ИТАЛИЯ, ДЕКАБРЬ 1943

Они скрывались среди камней, припав лицом к земле, не столько боясь быть обнаруженными, сколько прячась таким образом от холодного декабрьского ветра.

Их было семеро: Франческо, Джакомо, Лудильщик, Венгр, малыш Паоло-дезертир, Дэвид и Джозеф. Джозеф держал скрюченными от холода пальцами детонатор. Он лежал за огромным валуном и думал о хорошо подготовленных солдатах в серой униформе.

Немецкий грузовик вмещает в себя до тридцати солдат, а это — нарушение главного правила войны: превосходство в силах равняется один к четырем. При условии, что из семи так называемых партизан только он, Дэвид, да малыш Паоло-дезертир до этого встречались с немцами лицом к лицу, — бесспорно глупая, почти сумасшедшая, затея.

Правда, с другой стороны, в руках у них оказалось пять килограммов взрывчатки, а за спиной дикие горы Ломбардии, где легко можно было скрыться, если бы все вышло вдруг из-под контроля.

Сообщение о немецком транспорте было слишком привлекательным, чтобы оказаться правдоподобным. Немцы давно уже не посылали грузовиков с солдатами без сопровождения. Если бы машина появилась вместе с бронетранспортерами или мотоциклистами, то смельчаки дали бы ей проехать мимо. Силы в таком случае были бы вопиюще неравными.

Вдруг Джозеф услышал свист и осторожно поднял голову. В ста ярдах вверх по холму он увидел Дэвида, который выразительно жестикулировал, указывая на изгиб дороги и давая понять, что слышит что-то. Другие тоже стали выглядывать из-за укрытий. Передатчика, конечно, у них не было. Поэтому приходилось рассчитывать только на обостренный слух Дэвида Годболда, который мог услышать звук мотора даже за холмом, то есть перед тем местом, где готовилась засада. Дэвид показал три пальца — этот жест означал, что осталось ровно три минуты. Джозеф кивнул головой и почувствовал, как чаще забилось сердце. Он еще плотнее прижался к валуну.

Ветер усилился и принес с собой запах снега с горных вершин: белые силуэты Альп отчетливо вырисовывались на фоне предрассветного неба, но которому плыло несколько облаков. Прекрасная погода, чтобы быть пойманным патрулем.

Наконец Джозеф разобрал характерный шум в порывах ветра: это из последних сил напрягался мотор. Грузовик явно ехал один. И вдруг Джозефу показалось, что все пройдет как задумано. Он убрал предохранитель с детонатора и глубоко вздохнул. Если Джозеф сделает свое дело хорошо, то успех гарантирован.

Казалось, прошло очень много времени, прежде чем на горизонте появился грузовик и медленно, с большим трудом начал взбираться на вершину. Грузовик — «опель» — был один, никаких мотоциклистов не появилось. Сообщение разведчиков оказалось точным. Грузовик с брезентовым верхом, и больше ничего. Прекрасная цель для засады.

Мотор работал так, будто готов был взорваться в любую минуту. И вдруг машина остановилась, не доехав до места предполагаемого взрыва.

— Вот дерьмо! — вырвалось у Джозефа в панике. Неужели немцы заметили партизан в тусклом свете? Неужели в ловушку попали они, а не враги? Джозеф полностью скрылся за валуном, его пальцы побелели от напряжения, сжимая детонатор. Мотор окончательно заглох, и водитель вместе с пассажирами выскочил из кабины. Шофер поднял капот, пока другой человек, вооруженный автоматом, напряженно оглядывался по сторонам. Ничего не было слышно, кроме свиста ветра да обрывков немецких фраз. Джозеф видел, что от натруженного мотора шел пар.

— Вот дерьмо! — повторил он еще раз и вновь спрятался за камнем. Сейчас он немного успокоился. Явно что-то случилось с радиатором. Скорее всего, они должны будут охладить мотор, прежде чем двинутся дальше. Джозефу оставалось только лежать и прислушиваться к тому, как с легким свистом выходит нар из открытого капота. Он даже ощутил на какое-то мгновение запах раскаленного металла. Солнце должно было вот-вот взойти, и его первые лучи уже позолотили ледяные вершины. Казалось, стало еще холоднее.

Послышались еще голоса. Джозеф приподнялся слегка, чтобы снова взглянуть на дорогу. Около дюжины солдат выскочили из грузовика, чтобы помочиться. Автоматы «шмайсер» болтались у них на плечах. Джозеф ясно слышал, как они откашливались и громко хохотали. Они не собирались обследовать местность, а только поворачивали головы в шлемах, осматриваясь. Солдаты были возбуждены: все-таки они во враждебной стране, несмотря на союз с Муссолини.

Надеясь, что шесть его товарищей не будут выглядывать из укрытия, Джозеф вновь спрятался за валуном и начал беззвучно шептать сквозь зубы детское заклинание, после которого ему всегда везло. «Наслаждайтесь жизнью, — подумал вдруг он. — Ведь вы умрете раньше других».


Хряк был слишком большой для военного времени. Как сказал Тео, он похож на нотариуса из Сало. Когда Кандида накануне очищала его от грязи, он постанывал от удовольствия, как человек.

— Иди сюда, дорогой. Иди, любовь моя. Они не причинят тебе зла. Вот так, маленький мой, вот так, — приговаривала Кандида, почесывая поросенка за ухом.

Когда животное стали выводить на двор, оно будто что почувствовало: голова склонилась к земле, а маленькие глазки забегали во все стороны. Уши опустились, а хвост скрутился пружиной. При виде мясника страшные предчувствия превратились для него в кошмарную реальность. Может быть, животное почувствовало что-то, заметив фартук, а может быть, ему в глаза бросились острые ножи, засунутые за пояс.

Во всяком случае, хряк принялся упираться изо всех сил, пытаясь вернуться назад в загон.

Поросенку было около девяти месяцев, и весил он около трехсот фунтов, а по силе был равен двум здоровым мужикам. На булыжниках намерзла легкая кромка льда, поэтому, помогая брату, Кандида неожиданно поскользнулась и упала на землю.

— Тео! — закричала Кандида, зажмуривая глаза. — Не дай ему завалиться на меня.

Но брат был инвалидом, поэтому он сам упал на одно колено. Тео ругался почем зря. Животное начало вопить и вырываться изо всех сил. Если бы не отец, то неизвестно, что бы из этого вышло. Винченцо повернул голову хряка почти на сто восемьдесят градусов, просунул руку под самое брюхо и ухватился за задние ноги: животное тяжело рухнуло на землю. Затем за дело принялся мясник с сыном, и очень скоро все было кончено.

Роза стояла, прижимая к груди огромный железный чан. Когда с поросенком справились, она поднесла чан к самому горлу животного.

Мясник полоснул ножом, кровь фонтаном брызнула наружу и начала биться о железные стенки посуды, словно язык в церковном колоколе.

Первые мгновения смерти были ужасны, но через короткое время огромное розовое тело перестало биться в конвульсиях и издавать пронзительный визг.

Кандида поднялась с земли и начала осматривать синяки и оцарапанные коленки. Больше всего ее огорчало разорванное платье. С одеждой в войну было очень трудно. Тео продолжал сидеть на булыжниках и потирать больную ногу. Он даже побледнел от боли.

— Сильно ушиб? — спросила Кандида брата. В ответ он кивнул, не произнося ни слова. Кандида знала, что работа мясника была невыносима для Тео, но он очень был нужен сегодня и прекрасно справился с делом.

Мать одной рукой придерживала чан, в который бежала кровь животного, другой гладила и гладила мертвую голову, шепча какие-то бессвязные слова. Мир вновь воцарился на крестьянском дворе. Небо перед закатом было великолепно, но ветер принес с собой холод.

Мясник зажег лампу и прикурил от желтого пламени, а затем принялся методично разделывать тушу. Кандида не могла смотреть на то, как умирают животные, и была рада, что эта смерть оказалась почти мгновенной. Емкость, в которую собиралась кровь, уже на три четверти наполнилась темной вязкой жидкостью. Это было самое срочное дело при забое скота, пока кровь не свернулась. Кандида взялась за другую ручку чана и помогла матери внести его в кухню. Огонь уже горел в огромном очаге. Зимой он горел и ночью и днем, запах дубовых поленьев и корней оливковых деревьев пропитал весь дом.

Женщины с трудом поставили чан на огромный дубовый стол. До этого они сварили ячневую крупу, рис и другие крупы, и белая масса была готова для того, чтобы смешать ее с кровью и приготовить сангвиначчио, или черный пудинг, который следовало намазывать на хлеб или просто добавлять в любую другую еду.

— Слишком много крупы, — с досадой отметила мать, накладывая кашу в чан с кровью. — Пудинг будет не очень хорош. Одной свиньи на такую массу недостаточно.

В начале года у них было три свиньи. Но одну забрали фашисты летом, а осенью украли вторую, когда искали в этих местах сбежавших партизан.

— Нам повезло, что осталась хоть одна, — заметила Кандида.

С этими словами она опустила руки в еще теплую кровь и начала смешивать ее с кашей. Образующаяся студенистая масса легко скользила между пальцами. Пальцы Кандиды перестало ломить от холода, но еще несколько дней ее руки будут пахнуть кровью.


Через двадцать минут Джозеф услышал, как водитель захлопнул капот. Джозеф поднял голову. Последние солдаты уже забрались в кузов. Мотор заурчал вновь. Теперь Джозеф приготовился к взрыву. Его худощавое лицо было бесстрастно в этот момент, только темные глаза смотрели напряженно. Он не отрываясь следил за движущейся машиной.

Она взревела, дернулась раз, потом еще. Пожалуй, грузовик ехал сейчас со скоростью тридцать километров в час. Ни о чем не думая, Джозеф резко вдавил ручку детонатора. Быстро убрав голову вниз, чтобы ни один осколок не поранил его, он на себе ощутил мощь взрывной волны. Динамит, казалось, поднял в воздух пол-Италии. Когда осколки перестали падать сверху, Джозеф вынул из-за пояса пистолет и приподнялся. В ушах еще звенело.

Было слишком темно, чтобы увидеть, что осталось от грузовика. Колесо продолжало катиться вдоль дороги, Ветер разносил дым. Машина приняла на себя всю мощь взрыва. Брезент догорал на железных перекладинах. Джозеф решил, что никто из солдат не должен был уцелеть.

Дэвид Годболд издал воинственный вопль, и все они пустились бежать вниз по склону к разбитому грузовику. Джозеф вдруг представил себя десятилетним мальчишкой. Точно так же он бежал на врага в Центральном парке, крепко сжимая в руках не настоящее, а деревянное ружье.

Когда он подбежал достаточно близко, чтобы использовать пулемет «стен», то остановился на секунду, прицелился и дал пулеметную очередь по развороченной кабине.

Он первым добежал до дороги и оказался рядом со взорванным грузовиком. В ответ никто не стрелял. Изувеченные тела валялись повсюду. Победа была полной, они даже не смели мечтать о таком. Троих немцев выбросило взрывной волной, и они лежали на другой стороне дороги. Десять или двенадцать других разорвало на куски.

Партизаны присоединились к Джозефу, осматриваясь по сторонам. Малыш Паоло обежал грузовик спереди, а затем выстрелил в разбитое лобовое стекло и радостно закричал:

— Tutti morti.[30]

— Здорово, мать твою! — закричал в ответ Дэвид Годболд и пнул ногой то, что совсем недавно было человеком.

Но времени, для того чтобы праздновать победу, не оставалось. Через несколько минут могли появиться немцы.

— Сматываемся, едрена мать! — скомандовал Джозеф.

— А оружие?! Оружие?! — запричитал Франческо. — У них же остались «люгеры».

И с этими словами итальянец принялся обыскивать мертвых. Немецкие «люгеры» были надежными пистолетами и хорошо шли на черном рынке. Джакомо, Паоло и Лудильщик быстро присоединились к Франческо, и Джозеф по опыту знал, что остановить их невозможно. Дэвид подбежал к изгибу дороги и встал на часах.

Джозеф проверил свой пулемет. Сладковато-тошнотворный запах смерти становился невыносимым. Джозеф все-таки преодолел себя и еще раз взглянул на людей, которых ему пришлось убить. Ему хотелось как можно скорее убраться отсюда, чтобы перестать думать о содеянном.

Теперь начнутся репрессии против мирного населения. Немцы угонят тысячи итальянцев в концентрационные лагеря, и еще больше людей они замучают и расстреляют, а затем сожгут несколько деревень. Эсэсовцы заранее брали в заложники гражданских лиц, а затем публично казнили их в момент новой атаки партизан.

Но об этом уже давно никто не думал в отряде. Ведь нацистов все равно не перевоспитать.

Вдруг Джозеф заметил связку гранат на поясе одного из мертвых солдат. Нервно сглотнув, он заставил себя подойти к трупу. Если детонаторы не повреждены взрывом, то сама начинка могла стоить дорого. Негнущимися от холода пальцами Джозеф начал переворачивать немецкого солдата, как вдруг заметил, что его голова неожиданно дернулась. Окровавленное лицо повернулось, и немец посмотрел прямо на Джозефа чистыми голубыми глазами. Невероятно, но человек оказался жив. Всего несколько минут назад Джозеф убил бы немца не задумываясь. Но сейчас он просто застыл от ужаса. В руке у человека оказался пистолет, и он направил его прямо на Джозефа. Джозеф отпрянул в последний момент.

Удар ощутило сразу все тело, а затем по желудку разлилось жгучее пламя, и Джозеф понял, что его ранили.

Тут же раздались другие выстрелы, но Джозеф уже не мог пошевельнуться и лежал рядом с мертвым немцем, плотно зажав рукой рану.

Итальянцы что-то кричали ему, пытаясь отодвинуть его куда-то.

— Не надо, — только и шептал Джозеф, — не надо. Наконец у самого уха послышался голос Дэвида Годболда:

— Джо, дай я посмотрю.

Его перевернули на спину, кто-то начал расстегивать раненому рубашку. Джозеф чувствовал, что его тело от груди и ниже охватил огонь. Дэвид уставился на кровь и молчал.

— Плохо, да?

— Пока ничего нельзя сказать.

— Где рана?

— Под ребрами. Может быть, пуля задела легкое, может быть, прошла ниже. Тебя придется нести. Болит?

— Ужасно.

— Я тебе сделаю укол морфия, хорошо?

Джозеф только кивнул головой в знак согласия.

Лудильщик тут же принес медикаменты. Джозеф увидел, как он вскрыл ампулу и наполнил шприц. Но он даже не почувствовал, как игла вошла в руку.

Джозеф попытался приподнять голову, чтобы рассмотреть рану. Кровь была всюду. Перед глазами все поплыло, и Джозефу показалось, будто его уносит течение быстрой раскаленной реки. Боль не стихала, она просто переместилась куда-то. Он пытался держать голову прямо, чтобы горячий поток не захлестнул его, но тот нарастал с каждой секундой и вскоре поглотил Джозефа.


Понадобилось два часа, чтобы приготовить кровяной пудинг, а затем наполнить им свиные кишки, которые болтались теперь повсюду в кухне.

Когда поросенка разделали, мясник покинул дом. Ни одна часть туши не должна пропасть напрасно. Самое лучшее отвезут на рынок, остальное — засолят, а из печени сегодня приготовят праздничный ужин для всей семьи.

Одна свинья должна была теперь кормить многих всю тяжелую зиму, согревать и давать энергию молодым, а старикам гарантировать выживание. Кровавый ритуал перед вечерней зарей сейчас приобрел другой смысл. Свежевание свиной туши превратилось в значительное событие целого года крестьянской жизни.

Кандида всюду ощущала запах крови.

— Пойди, умойся, — велела ей Роза. — Ты достаточно потрудилась сегодня.

Кандида кивнула головой, налила себе кипятка в кувшин из большого чайника, висящего над огнем, и понесла горячую воду наверх.

Окно маленькой спальни Кандиды выходило на озеро. Вид из него напоминал радужную поздравительную открытку. Тяжелый туман стелился по воде, напоминающей сейчас полированную сталь. За озером были видны горы. В небе послышался звук мотора летящего самолета, и Кандида открыла окно. Два немецких самолета летели над озером, явно выслеживая кого-то. Их контуры были отчетливо видны в водной глади. Самолеты были покрыты зимней камуфляжной краской, и Кандида легко разобрала черно-белые кресты на фюзеляжах. За три года войны девушка научилась определять любую модель люфтваффе, и поэтому легко узнала самолет-разведчик «фейзлер стерч». Скорее всего немцы прочесывают горы в поисках партизан.

Шум моторов усилился, когда самолеты шли над Сало. Затем их маршруты изменились — одна машина взяла курс на Тормини, другая — на Дезенцано-дель-Гарда. Вскоре звуки в небе смолкли.

Наступила тишина. Кандида закрыла ставни и налила горячей воды в таз, чтобы вымыться.

Девушка расстегнула платье и стала внимательно рассматривать себя в зеркале. Кандиде только что исполнилось восемнадцать. Вся красота ее сосредоточилась во взгляде больших черных глаз. Ее взгляд выражал ум и наивность, что характерно для женщин от природы умных, но без достаточного образования. Нос у Кандиды был прямой, а губы мягкими, и ее улыбка напоминала чем-то улыбку Моны Лизы: что-то среднее между печалью и радостью. Когда девушка задумывалась и поджимала губы, то все равно рот казался большим по сравнению с другими чертами лица. Черные волосы густой копной спадали на плечи.

Груди были мягкими и нежными. Она взяла их в руки, избегая касаться сосков: в этом для нее было что-то греховное, ни разу не испытанное.

Она была простой деревенской девушкой, и ей, по-видимому, придется долго ждать, когда придет ее пора ухаживаний, свадьбы и замужества. Но она часто видела восхищенные взгляды мужчин. Ферма называлась «Ореховое дерево». В четырнадцать лет Кандиде пришлось оставить местную школу, и она вступила в мир, полный тишины и одиночества, словно попала в женский монастырь. Соседняя деревня находилась на расстоянии часа езды на скрипучей телеге или двух часов ходьбы. Ни Кандида, ни ее брат никогда не отлучались из дому больше чем на месяц и не уезжали дальше, чем в город Сало. Встреча с другими молодыми людьми всегда была редкой для этих мест радостью.

Когда Кандиде удалось смыть с себя кровь животного, она надела чистую рубашку цвета хаки — подарок брата Тео — и вязаную юбку. Затем достала дневник, который хранила в тумбочке у постели, перевернула страницу. Наверху она поставила дату: 20 декабря 1943 года. Почерк у нее был четким и красивым.

«Утром, — писала Кандида, — мы закололи поросенка. Он весил 130 килограммов и умер быстро». Кандида остановилась и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Девушке вдруг стало жаль животное: в хлеву от него было как-то по особому тепло. Кандида была настолько одинока, что даже дружба с поросенком доставляла ей радость, она всегда приносила ему объедки со стола.

«Много было взрывов ночью, — продолжала писать Кандида, — и много шума со стороны шоссе. Все говорят, что дела союзников идут очень хороню и немцев прогонят, наверное, к лету».

В сентябре, после поражения итальянской армии и ареста Муссолини, всех военнопленных выпустили на свободу, и показалось, будто Италия окончательно вышла из войны.

Но нацисты очень активно вели контратаки, и новая «фашистская республика» была провозглашена всего в нескольких милях от фермы, где жила семья Кандиды, — в курортном городке Сало.

Немцы укрепили позиции своих союзников и сеяли повсюду ужас. Италия вновь погрузилась в кровавый хаос гражданской войны между теми, кто еще верил в фашизм (или но крайней мере в победу нацистов), и теми, кто не верил ни во что.

«Война, кажется, никогда не кончится, — писала Кандида, — мира нет даже в наших сердцах». Девушка опять остановилась и затем записала фразу, которая была у нее постоянно на уме и слетала с губ: «Господи, помоги нам всем».

Когда Муссолини ввязался в войну на стороне Гитлера, Кандиде исполнилось всего пятнадцать. Говорили, будто в день объявления войны все перестали смотреть друг другу в глаза и молча разбрелись по домам. Казалось, люди предвидели те ужасные последствия, которые принесет Италии мировая война.

Кандида была почти ровесницей фашистского режима в Италии. Она была свидетельницей первых дней процветания, а затем и катастрофы.

Три года бойни и насилия поставили Италию на колени. Старший брат Кандиды, Тео. был послан в Грецию, и пуля снайпера серьезно повредила ему бедро. Он навсегда стал инвалидом — смешная походка персонажа комедии масок и вечно печальное лицо.

Кандида закрыла дневник и отложила его в сторону. Затем она еще раз посмотрела в зеркало и откинула челку со лба. Волосы Кандиды были мягкие, но обладали своенравным характером, поэтому она всегда затягивала их лентой на затылке.

Ночью ей снились очень странные сны. Кандида не помнила о чем, но знала точно, что о любви. Неясные картины тут же выветривались из памяти после пробуждения, но ощущение оставалось, и сердце билось как сумасшедшее. В такие моменты все тело девушки наполнялось сладкой истомой и напряжением. Если бы ей только удалось ослабить это напряжение, как пружину. Но она не знала, как это сделать. Наконец Кандида поднялась с постели и спустилась вниз.


Обед был событием для семьи, о котором говорили уже целый месяц. Вчетвером они должны были до обеда управиться с колбасой. И вот, все за столом, труды и лишения забыты наконец.

Роза зажарила печень в свином жире, смешав с сочной фасолью и репой. Об этом блюде они мечтали с самого начала войны. Приятный, дразнящий запах еды наполнил весь дом.

Медные сковородки у очага отражали яркий огонь. Огромный стол был центром большой кухни. От времени он почернел и прирос к полу. Стол был таким же старым, как и дом, построенный в 1750 году. Роза выставила на стол доброе вино, плоды летнего урожая — помидоры, чеснок, сладкий красный перец, грибы, оливки, белый козий сыр, огурчики. Хлеб испекли на прошлой неделе, но он еще хранил свежесть. Когда все было готово, семья устроилась за столом в теплом свете очага.

Винченцо и Роза Киприани были очень красивой парой. Винченцо — мужчина крепкого телосложения с гордой осанкой. Его лицо было лицом истинного ломбардца — с тяжелой челюстью и носом, похожим на длинный клюв. Нос достался «в наследство» и детям. Винченцо не имел счета в банке, но в доме всегда был достаток. Помимо хорошего старого дома, он владел оливковой рощей, виноградниками, стадом овец и дубовой рощей, где совсем недавно водились даже кабаны, пока фашисты не перебили их всех. Винченцо был человеком добрым и по отношению к людям, и по отношению к животным, а к семье он относился с каким-то особым почтением и уважением.

Именно поэтому Роза, жена Винченцо, никогда не выполняла тяжелой физической работы и не рожала детей одного за другим. Это может только убить красоту, как это и случилось со многими местными женщинами. Роза до сих пор сохранила горделивую осанку, красивую грудь. В ее облике было что-то нордическое. Роза была родом из Пьемонта, и итальянский являлся ее родным языком. Но она могла свободно изъясняться и по-немецки. Впрочем, за немку по ошибке ее принимали часто.

Во многих отношениях она была сильнее своего мужа и на несколько миль в округе вселяла людям почтение, почти страх.

Киприани словно срослись со своей землей и жили в соответствии с ее ритмами. Муссолини нарушил все. Не будь фашизма, Тео никогда не оказался бы в Греции, и война обошла бы стороной их дом.

Живя на земле, Киприани не голодали во время войны, в отличие от многих городских жителей, но рацион стал очень скромным в последние годы. Поэтому мечты о яствах мирного времени жили в сознании Кандиды и превратились постепенно в легкую манию.

Все произнесли короткую молитву и принялись за еду. Обед удался на славу, и говорить ни о чем не хотелось.

Шум у дверей прервал трапезу. Минуту никто не шевелился. Все подумали, что это немцы. Сердце Кандиды замерло от волнения.

В дверь вновь постучали, и раздался вдруг приглушенный возглас:

— Винченцо! Винченцо!

Винченцо встал с места и вытер губы ладонью:

— Кто это?

— Я, Паоло!

— Паоло? — муж вопрошающе взглянул на жену.

— Дезертир, — пояснил Тео. Он узнал голос.

Винченцо поднял брови. Паоло был кузеном Тео и воевал вместе с ним в Греции. Его, как и тысячи других итальянцев, которые отказались сражаться на стороне нацистов после капитуляции, объявили дезертиром. Поэтому парню пришлось скрываться в горах. Поговаривали, будто он присоединился там к партизанам.

— Не отвечай ему, — приказала Роза мужу.

— Как я могу не ответить?

Он подошел к двери и открыл ее ногой. Паоло просунул голову внутрь. Его лицо было бледным и грязным, а глаза жадно бегали из угла в угол огромной кухни. Парень прошептал, обращаясь к Винченцо:

— Пойдем. — И тут же убрал голову.

Пожав плечами, Винченцо бросил взгляд в сторону жены и вышел во двор, закрыв за собой дверь. Холодный воздух все-таки успел проникнуть в теплую кухню.

— Это не обещает ничего хорошего, — коротко произнесла Роза. А Кандида тут же вспомнила о немецких самолетах, которые она видела утром над озером. Все сидели молча и ждали Винченцо. Он вернулся, и выражение лица было озабоченным, тяжелые веки опущены.

— Чего он хочет? — спросила Роза.

— У них ранили товарища.

— У кого «у них»? Кто это «они»?

— Партизаны. — Винченцо выпятил нижнюю губу, что он делал всегда, прежде чем принять серьезное решение. — Они взорвали немецкий грузовик, и одного из их отряда подстрелили. Американца. Парень потерял много крови.

— Матерь Божья, — запричитала Роза. — Надеюсь, они не собираются оставлять у нас раненого?

— Раненый уже здесь, — спокойно ответил Винченцо. — Его положили в сарае.

Роза поднялась с места, побледнев в одну секунду.

— Винченцо, если немцы найдут партизана в сарае, то им останется только повесить всех нас. Раненого надо убрать отсюда.

— Нельзя. Американцу нужна помощь, или он истечет кровью.

— Нет.

— Я не могу прогнать нуждающихся в помощи, — спокойно сказал Винченцо. — Они борются и умирают за всех нас.

— Нет! Они сражаются за Сталина.

— Ему нужен доктор. Здесь есть только один человек, которому можно доверять. Я пойду приведу его.

Роза ничего не сказала мужу, но ее молчание было красноречивее всяких слов. Винченцо оставалось только развести руками.

— Я не могу отвернуться от умирающего, Роза. Тео, пошли со мной.

Тео молча поднялся с места и пошел за отцом. После Греции его нервы всегда были на пределе, и струна, казалось, вот-вот должна лопнуть. Кандида знала, что это не трусость, а только болезнь.

— Я тоже хочу помочь, — слова Кандиды прозвучали как решение и вопрос одновременно. Она взглянула на мать, ожидая сопротивления. Лицо Розы даже посерело.

— Поступай как знаешь. И оставьте меня в покое, — еле слышно произнесла она.

Кандида знала, что мать не лукавит, говоря так. Она взяла с полки мыло, а чистую простыню — из спальни. Затем наполнила таз горячей водой из чайника и взглянула еще раз на мать. Роза неподвижно сидела на своем месте и молчала. Она внезапно словно постарела. Кандиде стало жаль мать, и она коснулась рукой ее плеча, будто снимая с псе бремя.

Сарай находился в двухстах ярдах от дома. Одна створка ворот была открыта настежь, и холодный ветер с силой рвался внутрь. В сарае хватало места для целого стада овец, которое должно было скоро спуститься с гор. Здесь же стоял и старенький трактор «фиат», не работавший и спокойно ржавевший уже несколько лет. Как раз за ним, словно за баррикадой, и укрылись партизаны.

Кроме Паоло, здесь находились еще двое, в одном из них Кандида узнала человека по прозвищу Лудильщик. Ее поразило, что в партизанском отряде могли быть такие незначительные люди, как Паоло-дезертир и Джакомо. Но третий человек оказался особенным: высокий, хорошо сложенный, с голубыми глазами. Раненый внимательно следил за Кандидой, когда она несла таз с горячей водой, и все время сжимал пулемет «стен».

— Ты кто? — спросил партизан.

— Ее зовут Кандида Киприани, — ответил Паоло, — дочь Винченцо.

Раненый лежал на соломе. Он тихо стонал, глаза были полуоткрыты. Когда Кандида встала перед раненым на колени, в нос ударил сильный запах пота и крови.

— Он в сознании? — спросила девушка.

— Ему вкололи морфий, — ответил Джакомо. — Не трогай его. Вот-вот должен прийти доктор.

— Доктор когда еще придет, а рану надо промыть.

У раненого было смуглое лицо с ястребиным носом. Его выцветшая рубаха и куртка почернели от запекшейся крови. Ну и день выдался — опять кровь! Но это отличалось от того, как забивали свинью. Кандида осторожно начала расстегивать пуговицы, и никто не пытался ее остановить.

Обнажился мускулистый торс мужчины. Живот и грудь раненого покрывали черные волосы, выпачканные кровью. Рана казалась ужасной, и кровь не останавливалась. Казалось, это неминуемо кончится смертью. Несколько минут Кандида не могла пошевелиться.

— Благодатная Мария, благословенная Ты в женах, яви свою милость, — слова буквально застыли на губах девушки. — Благословен плод чрева Твоего — Иисус Христос, Господь с нами.

Кандида коснулась пальцами бровей и щеки больного: щеки пылали.

Молитва словно придала девушке силу. Она разорвала на части простыню, окунула чистую тряпку в кипяток и намылила ее, чтобы промыть рану. Кандида старалась не причинить боли, но раненый стонал.

— Простите. Простите меня. Я так стараюсь.

Человек слегка кивнул в ответ. Его глаза были полны страдания, а взор прикован к ее лицу.

Промытая рана выглядела намного лучше. Пуля разорвала тело на части, и ожог был достаточно большим. Пуля вышла со спины и сзади торчал кусок раздробленной кости, словно лепесток цветка, вылезший наружу. Кандиде показалось также, что задеты легкое и ребра. Девушка почти не сомневалась, что раненый обязательно умрет.

— У вас кровотечение, — сказала Кандида страдальцу. — Очень сильное. Если я перевяжу вас, может быть, кровь не станет течь так сильно. Но это будет очень больно для вас.

Кандиде показалось, будто раненый вновь кивнул в ответ. Голубоглазый коротко произнес:

— Давай.

Тогда девушка сделала что-то вроде подушек, наложила их на рану и оторвала от простыни еще две полосы, чтобы наложить большую повязку.

— Приподнимите его! — скомандовала девушка. Паоло и другой партизан помогли ей. Кандида завязала узлы так сильно, как могла. Раненый застонал, когда его укладывали на место.

Кандиде показалось, будто ей пришлось преодолеть марафонскую дистанцию. Девушка уложила голову раненого на колени и стала гладить его волосы. Его лицо было в испарине, щеки ввалились. Чувство жалости и беспомощности переполняло сердце Кандиды.

— Это все, что я могла сделать, — прошептала девушка, чувствуя, что холодный ветер хозяйничает в сарае. — Он замерзнет здесь.

Паоло снял пальто, и Кандида укрыла раненого.

— Ты сделала все как надо, — сказал голубоглазый незнакомец и предложил ей сигарету.

— Я не курю.

— Не беспокойся, с ним все будет в порядке, — произнес, закуривая, мужчина. — Он вынослив, как волк.

— Как его ранили?

Незнакомец посмотрел на девушку:

— Была небольшая стычка с немцами.

Кандида отметила его акцент и вдруг спросила:

— Ведь вы не итальянец. Вы бежавший военнопленный, да?

— Не бежавший, а освобожденный. И он тоже. Нас освободили в день капитуляции, и мы сразу же ушли к партизанам.

— Вы англичанин?

— До кончиков ногтей. — Незнакомец кивнул в сторону раненого, голова которого покоилась на коленях Кандиды. — А он — американец.

— Вы хорошо говорите по-итальянски.

— У нас было много времени, чтобы выучить язык. Два года в лагере и пять месяцев среди партизан — этого оказалось вполне достаточно, чтобы научиться говорить.

Руки англичанина казались большими и сильными, а на костяшках пальцев отчетливо виднелись рыжие волоски. Но сигарету он держал элегантно.

— Вы офицер? — спросила Кандида. Незнакомец тут же отдал салют.

— Так точно, мэм.

Непонятно было, шутит англичанин или нет. Малыш Паоло хихикнул при этом.

— Кажется, вас не очень волнует судьба друга, — заключила девушка.

— Напротив, просто я вижу, что он оказался в надежных руках. Джозефу всегда везло по этой части, и его бутерброд никогда не падал маслом вниз.

Паоло вновь хихикнул.

— Джозеф? — Кандида внимательно посмотрела на того, чья голова лежала у нее на коленях. Она продолжала гладить раненого по волосам, иногда касаясь бровей. Глаза американца были закрыты, но девушке почему-то казалось, что человек в сознании. Интересно, он сам-то понимает, что должен умереть?

— Что вы собираетесь делать с ним?

— На несколько дней он должен остаться здесь, если позволите, конечно.

— Если овцы окажутся рядом, то пожалуйста, а так — он обязательно замерзнет.

— Мы придумаем что-нибудь. Как, ты сказала, тебя зовут?

— Кандида.

— Как у Вольтера.

Девушка пожала плечами, явно не понимая, о чем идет речь:

— А ваше имя?

— Дэвид. — Незнакомец многозначительно посмотрел на девушку. — Паоло сказал, что вашей семье вполне можно доверять. Это правда?

— Никто не приглашал вас сюда, — ответила девушка, задетая вопросом. — Вы сами решили довериться нам.

Ответ явно понравился англичанину.

— Кандида, у нас не было выбора. — Он загасил сигарету каблуком и продолжил: — За поимку партизан обещали ведь награду.

— Знаю. Две тысячи лир за каждого.

— Если немцы схватят нас, обязательно убьют. Но наши друзья ровно через шесть недель смогут отомстить вам как предателям.

Кандида продолжала рассматривать своего собеседника. Красивые волосы, квадратный подбородок со впадинкой. Темно-голубые глаза как бы дополняли картину. Если бы отмыть этого человека от грязи и пыли, он был бы настоящий красавец. Американец казался менее привлекательным, но это, скорее всего, из-за тяжелой раны.

— Не надо угрожать нам, — произнесла Кандида тихим ровным голосом.

— Она права, — вмешался Паоло. — Киприани — хорошие люди. Даже Роза, несмотря ни на что.

Вдруг Кандиду поразила внезапная догадка.

— А где, вы говорите, у вас произошла стычка с немцами?

— Зачем тебе это?

— Они могут проследить ваш путь сюда, к нашему сараю.

— Не смогут.

— Почему вы так уверены?

— Поверь, я знаю, что говорю.

— Сегодня утром я видела два самолета-разведчика.

— Правильно. Поэтому безопаснее будет находиться под крышей до наступления ночи.

Глаза раненого неожиданно открылись, и он прошептал одно-единственное слово. Кандида склонилась над страдальцем.

— Тише. Не говорите, пожалуйста.

Глаза у раненого оказались черными как уголь.

— Собаки. Они пустят их по следу, — прошептал умирающий.

Кандида со страхом взглянула на англичанина:

— Он сказал, что у немцев есть собаки.

— Иногда есть, иногда нет. Надеюсь, что в этот раз обойдется.

— Что ж, так думать очень удобно для вас, — резко проговорила девушка. Англичанин снисходительно посмотрел на нее. Кандида начала постепенно выходить из себя: — Вы говорите, что мы способны предать вас. Но вы сами очень легко можете скрыться в лесу. А мы останемся здесь. Что, если немцы обыщут все вокруг, дом за домом, как раньше? И если нацисты найдут раненого, всю нашу семью повесят.

— Значит, надо спрятать Джозефа так, чтобы его не смогли найти, — сказал англичанин и погладил себя по животу. — Господи, как же я проголодался. Может быть, нас покормят здесь?

Паоло занервничал.

— Старуха — скряга, настоящий дракон.

— Я видел полпоросенка во дворе, духом чую хорошую жратву. Так пойдем и победим дракона.

Англичанин бросил взгляд в сторону Кандиды и вышел. За ним последовали Паоло и Джакомо — они по опыту знали, что значит связываться с Розой Киприани.

Наступило молчание. Кандида неподвижно сидела, держа голову раненого на коленях. Она думала сейчас только о немецких овчарках на длинных кожаных поводках с красными высунутыми языками, обнюхивающих все вокруг.

Прошло часа два, прежде чем Винченцо и Тео появились наконец с доктором. Это был человек небольшого роста с лицом пьяницы, большим животом, нависающим над ремнем. Доктор носил кличку «мясник», потому что именно он делал всю грязную работу в округе.

Коротышка быстро вошел в сарай и посмотрел на раненого американца.

— Американец. Ясно. Думаю, его хорошо напичкали свинцом. Он сегодня что-нибудь ел или пил?

— Ничего с прошлой ночи.

— Кто перевязал его?

— Она. — Джакомо указал пальцем на Кандиду. Доктор уставился на девушку налитыми кровью глазами, которые чем-то походили на поросячьи глазки.

— Убирайтесь. Все убирайтесь отсюда.

Мужчины повалили наружу, оставив Кандиду наедине с доктором. Девушка начала осторожно снимать повязку. Доктор передал ей ножницы.

— Режь здесь, — приказал он.

— Но повязка еще понадобится.

— Режь, глупая.

Кандида сделала то, что ей приказали. Рана продолжала кровоточить.

Врач осмотрел изуродованную плоть, продолжая жевать незажженную сигарету.

— И что же, черт возьми, я должен с этим делать? А?

— Он умирает, да?

— Я не архангел Гавриил. И не гений. Ты полагаешь, я могу заштопать этого несчастного?

— Но вы все равно должны что-то сделать.

Какое-то мгновение Кандиде казалось, что доктор вот-вот защелкнет свой саквояж, развернется и уйдет, предоставив американцу возможность спокойно отойти в мир иной. Но лекарь только издал неясный звук, похожий на храп, затем достал бутылочку с какой-то оранжевой жидкостью и начал протирать рану.

— Если он не истечет кровью, если ты не успела накормить его чем-нибудь и пуля не задела селезенку или другой жизненно важный орган, один шанс из тысячи у бедолаги остался.

С этими словами врач наполнил шприц и закатал рукав раненого. Американец лежал с закрытыми глазами. Доктор приподнял пальцем веко и посмотрел в зрачок.

— Больно все равно будет, сынок, поэтому держись. Слышишь?

Но ответа не последовало. Врачу оставалось только отойти от больного и помыть руки.

Неожиданно американец приоткрыл глаза и начал искать взглядом Кандиду — так младенцы обычно ищут мать. Девушка погладила раненого по щеке.

— Все будет в порядке. Он хороший доктор и сделает все, что сможет. А я буду молиться за вас.

Врач вскоре вернулся с мокрыми руками, рукава были засучены.

— Все хорошо, девочка. Переверни его на бок и покрепче держи голову.

Кандида сделала, как он приказал. Врач открыл кожаную сумку и достал оттуда большой скальпель. А затем решительно провел лезвием через всю рану.

Американец скорчился от боли, из его горла вырвался хрип. Зрачки закатились. Кандида запричитала:

— Поосторожнее, ради Бога, он же в полном сознании.

— У меня есть только морфий и больше ничего. Я всего лишь сельский врач, а не хирург с именем. Понадобится — он сможет обратиться позднее и к лучшему врачу, если выживет, конечно.

Врач начал быстро делать что-то своими стальными инструментами в глубокой кровоточащей ране. Каким-то чудом Кандида не упала в обморок. Американец продолжал стонать, а лицо его стало потным и бледным как полотно. Девушка по-прежнему держала голову раненого у себя на коленях, прижимаясь щекой к его щеке. Она не переставала шептать в самое ухо американцу молитвы, обращенные к Пресвятой Деве Марии. Она ощущала, как билось в конвульсиях тело несчастного, словно гончая бежала по пересеченной местности, а доктор между тем продолжал ковыряться во внутренностях больного. Боль, которую испытывал сейчас несчастный, даже трудно было вообразить, но он не издал ни единого звука. Может быть, у американца уже не было сил, и он находился сейчас при смерти, в блаженных сумерках перед самой кончиной?

Через какое-то время доктор сказал вдруг:

— Подними повыше голову, девочка, а то ты залезла своими волосами прямо в рану.

Кандида взглянула наконец на раненого. Тело американца было распорото, как распахнутый кожаный саквояж. Тошнота подступила к горлу, и все поплыло перед глазами.

— Что, плохо? — еле спросила она.

— Могло быть и хуже, — произнес сквозь зубы врач, по-прежнему посасывая незажженную сигарету. Доктор был настолько уверен и вел себя так, будто свершаемое им являлось делом обычным, будничным. Он спокойно разрезал человека на части и теперь любовался своей замечательной работой. Кандида чувствовала, что сейчас у нее начнется истерика. Но врач вовремя взглянул на девушку и предупредительно спросил:

— Тебе плохо, девочка?

— Нет.

— Я видел, как вы утром закололи свинью. Сегодня у вас денек мясника, не правда ли?

Кандида молча кивнула.

Врач вновь начал разглядывать рану.

— Селезенка не задета — иначе ему бы не выжить. И артерии не повреждены. Но ребра поломаны и мышечная ткань разорвана. Видно, пуля была маленького калибра.

— Я не знаю.

— Этот поросенок, в отличие от того, что был утром, оказался счастливее. Будет немного болей в желудке, но в живых останется.

Глаза Кандиды наполнились слезами:

— Господи, благодарю Тебя.

Доктор только саркастически улыбнулся:

— Что? Этот герой войны — твой любовник?

— Нет. Я даже не знаю его.

— Теперь ты его даже слишком глубоко изучила. Ты видела то, что никогда не видела его собственная мать. Он в сознании?

Кандида еще раз взглянула на американца:

— Не думаю.

— Тем лучше. Тогда замолчи и не мешай мне.

Двадцать минут доктор молча накладывал швы. Работал он быстро и уверенно. Вдруг Кандида ощутила чье-то присутствие у себя за спиной и обернулась. Это был Тео. Он положил руку на плечо девушки и молча продолжал следить за тем, что делает доктор. Кандиде вдруг стало интересно: а там, в Греции, с ногой Тео проделывали нечто подобное или нет? Время от времени американец вздрагивал, но был без сознания.

Доктор закончил работу, шов оказался таким большим, что раненый был похож на вспоротую куклу, которую наспех набили опилками.

Врач наложил повязку и передал Кандиде еще две упаковки стерильных бинтов:

— Держи их в чистом месте.

— Хорошо, доктор.

Тео молча передал врачу бутылку вина. Лекарь сразу же припал к горлышку, и на лице его было написано несказанное блаженство. Сам он напоминал сейчас пожирателя огня на ярмарке. Затем врач взглянул на бутылку — та опустела на треть — и убрал ее в саквояж.

— А на закуску — свининки, пожалуйста, — миролюбиво заявил лекарь и наконец-то закурил.

— Какой свининки? — переспросил Тео, высоко подняв бровь.

— Мой гонорар. Не думаешь же ты, что эта компания оборванцев, называющих себя партизанами, в состоянии хоть что-то заплатить мне?

— Это нас не касается, — смущаясь, сказал Тео.

— Нет, касается. — Доктор сверкнул своими поросячьими глазками.

Тео только вздохнул.

— Мать сойдет с ума, если услышит. Партизаны уже набили свои рубахи колбасой. Думаю, я смогу дать вам килограмма два свиных ребер.

Раненый неожиданно издал стон.

— Вы сказали, что вколете ему дозу морфия после операции, — взмолилась Кандида.

— Ему нужно что-то посильнее, чем морфий. — Доктор достал сразу четыре ампулы, аккуратно завернутые в газету. — Эти две с морфием, а две другие — с пенициллином. Знаешь, что такое пенициллин?

— Думаю, да.

— Он поможет ему выжить. Это все, что тебе следует знать. Смотри, девочка.

Врач показал Кандиде, как наполнять шприц и как потом делать укол в руку, всаживая иглу в голубую вену в изгибе локтя.

— Завтра введешь ему еще одну ампулу пенициллина. Если боль станет нестерпимой, вколешь половину ампулы морфия. А другую половину — позднее. Завтра вечером занесешь шприц ко мне домой. К этому времени я успею найти еще одну ампулу с пенициллином. Но запомните, это будет стоить килограмм колбасы.

— А он уже может есть?

— Сегодня вечером лучше его не кормить. Затем два дня — только жидкая пища, потом можно приготовить омлет на молоке. И держать его надо на этой диете до тех пор, пока желудок не начнет нормально работать.

С этими словами доктор встал и направился к выходу, даже не взглянув в сторону раненого, чью жизнь он только что спас.

— А теперь дайте мне то, что причитается, и доставьте как можно скорее домой, пока нацисты не появились здесь.

В этот момент в сарай вошел англичанин. Он бросил быстрый взгляд в сторону своего друга.

— Когда нам можно будет забрать его?

— Забрать? — Врач пожал плечами в недоумении. — Только когда он поправится.

— Сколько придется этого ждать?

— Несколько недель.

— Но он не может оставаться здесь так долго, — вмешался в разговор Тео.

— Выбора нет. Если вы, конечно, не хотите, чтобы американец умер у вас прямо на огороде.

Мужчины вышли, продолжая переругиваться. А Кандида осталась сидеть с американцем, глядя ему в лицо. Голоса постепенно затихли во дворе. Девушка начала соображать, где можно было бы спрятать несчастного. Лицо раненого было теперь спокойным и умиротворенным. Наркотик разгладил маску боли, и теперь стало заметно, что американец молод и кажется не намного старше самой Кандиды. И, по представлениям девушки, раненый совсем не был похож на американца. Его лицо напоминало скорее маску древнего воина. Рот был полуоткрыт, и видны белые, слегка искривленные зубы. Черные мокрые волосы прилипли к высокому лбу.

Появились откуда-то две кошки и, не отрываясь, смотрели на раненого зелеными глазами: наверное, им очень хотелось полизать эти бурые пятна на бинтах. Несчастный, казалось, находился в глубоком забытьи, поэтому девушка укрыла его пальто, оставленным Паоло, отогнала кошек и решилась оставить несчастного на короткое время.

На кухне спор был в самом разгаре. Кандида ясно слышала голос матери:

— За сокрытие партизан — смертная казнь, Винченцо. Что здесь еще объяснять?

— Но раненый умрет, если не оставить его, — возразил Винченцо. — Разве у нас есть выбор?

— Есть. Ты только посмотри на них. Они ходят здесь как хозяева, берут без спроса еду. Значит, им ничего не стоит забрать с собой американца.

Три партизана, небритые, покорно стояли, прислонившись к стене и не ввязываясь в спор, только ждали, как решится участь их товарища.

— Мы можем спрятать американца в подвале, — вмешалась Кандида.

Роза тут же накинулась на дочь:

— Попридержи язык!

— Но она права, мама, — не удержался Тео. — Мы можем устроить раненому там постель. Всего на несколько дней. Немцы не догадаются заглянуть туда.

— Немцы не такие дураки, как ты, — рявкнула в сердцах Роза, и прядь ее белых волос непокорно вырвалась наружу, а лицо покраснело, что свидетельствовало о самой настоящей вспышке гнева.

— Нет, кое-что я знаю о немцах, — обиделся Тео, — но если никто не предаст нас, то раненый будет в полной безопасности.

— Думаю, что никто слова не скажет, — согласилась Кандида. Действительно, в деревне не было ни одного сочувствующего фашистам.

— Ты можешь спрятать его высоко в горах вместе с одним из своих придурковатых пастухов!

Винченцо даже поднял бровь от удивления.

— В горах? В декабре?

— Пусть он там попытается спастись. Зачем же рисковать нашими жизнями?

— Нет! Американец останется здесь, — спокойно, но твердо возразил супруг.

— Он уйдет!

Кандида хорошо знала, что гнев матери продиктован больше страхом, чем ненавистью.

Винченцо отрицательно покачал головой:

— Останется.

— Тогда немцы живьем сожгут нас в собственном доме.

Кандида невольно оглянулась вокруг, вглядываясь в грубые мазаные стены, которые хранили тепло зимой и прохладу летом. Огромное ореховое дерево когда-то росло во дворе, но буря сломала его, когда Кандида была совсем маленькой. Девушке это жилище казалось таким прочным, словно из гранита. Оно способно выстоять во всех бурях и даже — против нацистов.

Винченцо говорил спокойно, но в голосе его чувствовалась сила:

— Этот дом принадлежал моему отцу, и отцу моего отца, и деду моего деда, Роза. Поэтому я имею право сам принимать решения.

Розу всю трясло от его слов:

— Что ж, на одну ночь я согласна. Но завтра его здесь не будет.

— Я не отправлю парня умирать в лес, как паршивого пса. Я сам не смогу дальше жить с этим. Пусть раненого перенесут в подвал. Кандида устроит там все. Тео, ты останешься с американцем. — И, кивнув в сторону врача, Винченцо добавил: — Пойдемте, доктор, я отправлю вас домой.

Роза молча вышла из кухни. Кандида знала, что мать готова вот-вот расплакаться…

Комок застыл в горле и у самой Кандиды — она сочувствовала матери всей душой, но отец был прав. Прав, и подчиниться следовало ему, мама, ему… Они не могли выбросить раненого на улицу, не могли. Это был их долг, бремя, которое следовало нести до самого конца, каким бы тяжелым оно ни было. Кандида взглянула на партизан, по-прежнему жавшихся у стенки, и твердо сказала:

— Мне нужна ваша помощь.

Дэвид, англичанин, поднялся сразу.

— Вы, двое, шевелитесь! — приказал он итальянцам. — Встретимся через час на мосту.

Паоло и Джакомо неохотно сдвинулись с места. Кандида заметила, что ее брат Тео абсолютно прав: рубашки партизан топорщились от колбасы. Без сомнения, это только подлило масла в огонь во время спора.

Вход в подвал находился под лестницей — маленькая, незаметная дверь. Кандида зажгла лампу и повела англичанина во тьму.

Подвал был с низкими потолками, со всевозможными альковами и нишами. Здесь скопилось немало ненужных вещей, поэтому пришлось с трудом пробираться сквозь хлам, сгибаясь в три погибели, чтобы случайно не удариться головой. Но зимний холод здесь чувствовался намного меньше.

В самом дальнем и темном углу находилось что-то вроде крошечной комнаты, отделанной деревом. Здесь раньше хранили зерно, и комната была сухой и чистой. Еще детьми Кандида и Тео любили прятаться здесь, и если не знать, что в подвале существует еще одно скрытое помещение, то найти его было почти невозможно. Кандида показала укрытие Дэвиду.

— Дедушка рассказывал, что сто лет назад здесь итальянские повстанцы прятались от австрияков.

— Прекрасно, — заметил англичанин.

— Мы можем постелить матрас и принести одеяло. Если закрыть вход всякими вещами, никто не догадается, что раненый здесь.

— Тогда начнем.

Они принесли немного соломы и накрыли ее одеялом. Без света в комнате царил абсолютный мрак. Это могло бы и напугать, но Кандида надеялась, что американцу в течение нескольких дней будет не до таких мелочей.

Дэвид заметил волнение девушки и проговорил с улыбкой:

— Да не беспокойтесь вы так. Он силен, как волк, и все вынесет.

Кандида осталась довольна результатами их совместной с англичанином деятельности: найти раненого было почти невозможно.

Джозеф, американец, не шевелился, когда Кандида вместе с Дэвидом и Тео переносили его в дом, а затем — в подвал. Только в самый последний момент он застонал от боли. Одна рука слегка задвигалась, но другая продолжала безжизненно свисать вниз.

Работа оказалась не из легких, да еще при слабом освещении мерцающей лампы. Кандида молилась только о том, чтобы у раненого не разошлись швы.

Наконец несчастного положили на солому и укрыли одеялом. Его вид разрывал сердце девушки на части. Оставлять его одного в полной темноте казалось бесчеловечным, но другого выхода не было.

Дэвид и Тео загородили вход огромной пустой бочкой и направились к выходу. Все трое были покрыты пылью и грязью.

— Ну и денек, — произнес англичанин, расправив свои широкие плечи и позевывая.

— Ты уверена, что выбрала правильное место? — спросил Тео.

— Как только он чуть-чуть почувствует себя лучше, мы заберем его отсюда, — уверял Дэвид. — Думаю, нам даже удастся переправить его в Швейцарию. А может быть, к тому времени союзники окажутся совсем близко и Джозефа удастся перебросить через линию фронта. — При этом англичанин дружески похлопал Тео по плечу и спросил: — Кстати, где тебе удалось получить такую прекрасную деревянную ногу?

— В Греции, — коротко ответил Тео.

— Да. Это была роковая ошибка дуче. Спасибо ему за все.

Тео только молча кивнул в ответ. Кандида вышла вслед за Дэвидом во двор.

— Вы много убили немцев сегодня утром? — неожиданно спросила она.

Лицо англичанина выражало удовольствие.

— Вам понравится, если я скажу «да»?

— Нет. Брат говорит, что убийство — дело легкое. Дэвид коснулся своих губ кончиком языка, словно похотливый кот.

— Конечно, если знаешь, что делаешь.

— Куда сейчас отправляетесь? — спросила девушка.

— Назад, в горы. Но завтра я вернусь. Конечно, если нацисты не поймают меня до этого.

— Будьте осторожны.

— О, я готов пожертвовать многим, чтобы еще раз увидеть такую красивую девушку, как вы, Кандида.

Англичанин направился к лесу, где его фигура быстро растаяла в сгущающихся сумерках.

— Будьте осторожны! — успела прокричать ему вслед девушка.

Перед сном Кандида еще раз проведала человека по имени Джозеф. Глаза его были по-прежнему закрыты, а лицо слегка исказилось, когда яркий свет прорезал кромешную тьму. Кандида коснулась бровей раненого. Хотя она и укутала американца одеялом, он был совершенно холодным. Девушка не знала, что думать, — хорошо это или плохо.

— Ты в безопасности, — тихо произнесла она. — Мы надежно спрятали тебя в подвале. И хотя здесь темно и неудобно, но зато фашисты никогда тебя не найдут. А боль все такая же?

Американец ничего не ответил.

— Утром я вновь вернусь. Прямо на рассвете. У меня есть пенициллин и морфий.

Раненый не издал ни единого звука, не пошевелился. Тени лежали на впадинах его щек, над бровями, и девушка стала сомневаться: выживет ли этот человек, или, вернувшись утром, она найдет окоченелый труп. Она склонилась и коснулась губами висков несчастного.

— Сии спокойно, — произнесла Кандида.

Дом погрузился в тишину. Вдруг девушка подумала: а ведь пережитый день со всей этой кровью, страданием и ужасом — самое яркое событие в ее жизни. Как много теперь можно рассказать своему дневнику. Но отважится ли она обо всем написать?

Кандида посмотрела в окно и увидела холодное ночное небо и звезды, подобно алмазам, сверкающим на темно-синем шелке. Она ясно ощутила: ее прежняя жизнь теперь кончилась, впереди ждет что-то необычное и абсолютно новое.


* * *

Англичанин, как и обещал, вернулся на следующий день, в сумерках. Кандида сразу же провела его к американцу. Тот по-прежнему спал и не пробудился даже тогда, когда они направляли на него яркий свет керосиновой лампы.

— Кажется, он выглядит немного лучше, — заметил Дэвид.

— Я так боюсь за него, — призналась Кандида. — Мне чудилось, что он вот-вот должен умереть.

— Ерунда, — улыбнулся в ответ англичанин. — Он выживет. Обязательно выживет.

Уже в кухне Дэвид обратился к девушке с просьбой.

— Послушайте, вы не могли бы подстричь меня?

— Подстричь вас? — спросила с удивлением Кандида.

— Да. А то волосы развеваются как флаг. Слишком заметно, понимаешь. Паоло сказал, что вы умеете стричь.

— Умею, но…

— Тогда не будем терять времени.

С этими словами англичанин расстегнул рубаху и оголил плечи. Его торс был мускулистым и гладким одновременно, а кожа — молочно-белой, только из-под мышек выглядывали волосы. Дэвид поставил стул прямо перед огнем, уселся на него и приветливо улыбнулся Кандиде:

— Покороче у висков и сзади, мисс.

Тео неодобрительно посмотрел на них и сказал:

— Я пойду помогать готовить колбасу.

Кандида взяла в руки ножницы и начала изучать шевелюру Дэвида:

— Я, пожалуй, все испорчу, — предупредила она.

— Неважно. Стригите!

Он, видно, любил командовать, как и всякий офицер, и имел вид человека благородного. В его движениях не было ни капли смущения или природной неловкости, как в поведении Паоло и Джакомо. Но главное, Дэвид совершенно не боялся, что его могут схватить нацисты.

Какое-то очарование присутствовало во всем облике англичанина. Тео производил похожее впечатление до того, как его отправили с войсками Муссолини в Грецию, где изуродовали не только ногу, но и душу. Дэвид действительно был очень красив. Кандида заставляла себя не смотреть на его тело, но не могла не отметить мягкой, нежной, почти девичьей кожи, несмотря на твердые сильные мускулы. Стрижка началась.

— Почему вы все время убеждаете меня, что ваш друг очень выносливый человек? Неужели вы нисколько не волнуетесь за него?

— Он из тех, кто выживает, — улыбнулся в ответ англичанин.

— А выглядит таким… беспомощным.

— Ничего удивительного. Красновские — все такие.

— Это его фамилия?

Дэвид расхохотался:

— Зовите его просто Джозеф, или Джо, как я. Он то ли латыш, то ли поляк, то ли еще кто-то. У них у всех такие фамилии. В следующем поколении они уже будут называть себя Крофордами или Крабтри.

Кандида продолжала возиться с волосами англичанина:

— А ваша жена не знает, когда вы вернетесь в Лондон?

— Я живу не в Лондоне и не женат. А почему вы решили спросить про жену?

— Так просто. Если бы она у вас была, то очень беспокоилась бы за вас. Думаю, что и подружек у вас хоть отбавляй.

— Перед войной — да. Но ни одна из них не будет обо мне горевать. У них всех короткая память.

— Разве девушки не писали вам писем, когда вы были в плену?

— Нет. Писала только моя мать. Кстати, у вас прекрасные руки, Кандида.

— Серьезно? — удивилась девушка.

— Я всегда смотрю на руки. Они многое могут рассказать о человеке. Ваши — просто великолепны.

— И что же сказали вам мои руки?

— Что у вас глубокая чувствительная душа.

— Какая чепуха! Наклоните голову.

Но Дэвид не послушался своего парикмахера, а прямо посмотрел ей в глаза. Их взгляды встретились, и девушка уловила во взоре мужчины нечто такое, в чем она побоялась себе признаться. Кандида почувствовала, как предательски набухли и затвердели ее соски, и краска ударила в лицо.

— Вы правда офицер? — спросила она, пытаясь сосредоточиться на своей работе.

— Младший. Всего лишь капитан. А почему вы спрашиваете об этом?

— Паоло и Джакомо готовы выполнить любое ваше приказание.

— Естественное проявление признаков англосаксонской нации.

— Вы говорите как настоящий нацист.

Неожиданно на кухню вошла Роза. Ее губы были поджаты. Фартук крепко завязан вокруг поясницы. Роза плакала накануне, но сейчас взгляд ее был как обычно тверд и упрям.

— Что здесь происходит? — резко спросила она. Англичанин только обаятельно улыбнулся в ответ:

— Я пользуюсь вашим гостеприимством, простите.

— Меня попросили, чтобы я подстригла волосы, мама, — смущенно ответила Кандида.

— Запаршивели совсем в горах. Где-то на марше потеряли все мыло и лезвия для бритья. Спать приходилось в заброшенных сторожках в горах. Сами понимаете — это не очень комфортабельное жилище.

— Разве вы не слышали звука моторов? — мрачно спросила Роза. — Самолеты разыскивают вас повсюду, а вы спокойно занимаетесь здесь своим туалетом.

— Как только ваша очаровательная дочь закончит свою работу, я растаю во тьме, мадам. — Взгляд англичанина выразительно скользнул по контуру груди Кандиды под шерстяным платьем. — Не знаю, как отблагодарить вас за вашу доброту. Вы все замечательные люди, а ваш супруг — просто великий человек.

На это Роза со злостью поставила деревянную посудину на стол и начала сердито что-то в ней размешивать деревянной ложкой.

— Мой муж — глупец, а его доброе сердце способно только погубить нас всех.

— Когда союзники выиграют войну, то Черчилль всех вас наградит.

В ответ Роза только зло расхохоталась. Англичанин даже не знал, что нечто подобное произносили все немецкие мародеры, когда они опустошали соседние деревни.

Наконец Кандиде удалось справиться со своей работой, она выпрямилась и начала оглядывать голову англичанина.

— Как? Хорошо? — спросил англичанин.

— Совсем не похоже на то, что было.

— Это хорошо или плохо? — испуганно спросил Дэвид.

— Теперь вы вполне сойдете за жителя Пьемонта: говорите по-итальянски и прическа подходящая.

Кандида передала англичанину зеркало. И он начал внимательно изучать свое отражение:

— А бритвы у вас нет?

Роза неодобрительно посмотрела в сторону непрошеного гостя, а Кандида быстро достала из шкафа бритвенные принадлежности отца. Англичанин даже вздохнул от удовольствия, когда начал намыливать щеки и бриться бритвой Винченцо. Делал он это быстро, уверенно и очень скоро уже промокнул свое влажное лицо полотенцем. Затем надел рубашку, застегнул ее и закурил сигарету.

— Господи, как же хорошо! — выдохнул с наслаждением Дэвид.

Результат оказался потрясающим. Короткая прическа еще отчетливее подчеркивала миловидность англичанина, и сейчас, с сигаретой в длинных красивых пальцах, он был неотразим. Голубые глаза Дэвида засияли каким-то особым блеском. Даже Розу поразило такое неожиданное превращение, она явно забыла про свой гнев.

— Пожалуй, мне пора идти. — Дэвид взглянул на часы. — Мои собратья по оружию явно заждались меня. Спасибо за все. Вы просто ангелы.

Англичанин одарил двух женщин своей ослепительной улыбкой.

У ворот он задержался немного, склонился и поцеловал Кандиду в щеку.

— Я хочу вновь увидеть вас, — произнес англичанин выразительным шепотом. — Скоро я дам знать о себе.

Дэвид исчез быстрее, чем Кандида нашлась что ответить ему. Девушка еще постояла у ворот, чувствуя на щеке приятную влагу и тепло. Кокетство с таким милым мужчиной было для Кандиды столь редким и необычным событием, что ее сердце забилось в груди.

Медленно она вновь пошла на кухню, не совсем отдавая себе отчет, где она: во сне или в реальности.

Проснулась Кандида перед самым рассветом, сердце ее продолжало биться с неослабевающей силой. Но пробудили ее не сладкие видения, а крики и шум моторов с улицы.

Девушка подбежала к окну и распахнула ставни. Двор был заполнен немецкими солдатами. Их серо-зеленая форма ярко освещалась фарами грузовиков.

Кандида никак не ожидала такого вторжения.

Стук в дверь сотрясал весь дом. Команды отдавались по-немецки, но смысл их был понятен каждому. Немцы готовы были разломать дверь в щепки, если бы ее не открыли в следующую минуту. Кандида опрометью бросилась вниз, повторяя по дороге слова молитвы.

Родители и брат были уже на кухне. Они молча смотрели в глаза друг другу. Мать была белой как полотно, губы ее посинели. Тео, казалось, вот-вот упадет в обморок, его челюсть дрожала от волнения. Винченцо молча и спокойно снял засов с двери. Солдаты с грохотом ворвались на кухню, стуча коваными подошвами о старинные плиты пола. Их было человек восемь, и с ними в дом ворвался запах пороха, бензина и пота. Некоторые солдаты держали в руках ломы, а их лица были похожи на плакатные изображения немецких агрессоров: жесткий колючий взгляд холодных глаз и крепко сжатые губы.

Немецкий офицер был в черной униформе. Он пристально разглядывал всех присутствовавших. Как в кошмарном сне, Кандида не могла оторвать взор от двух металлических молний, прикрепленных к воротничку офицера. Перед девушкой стоял настоящий эсэсовец.

— Вся семья в сборе?

— Да, — ответил Винченцо упавшим голосом.

— Больше никого здесь нет?

— Нет.

— Тогда мы обыщем дом.

Офицер развернулся и отдал команду по-немецки. Кованые подошвы солдатских сапог застучали по лестницам.

Страх ощущался почти физически. Офицер внимательно изучал лицо каждого, словно пытался уловить малейшие проявления страха. Немец был молод, но лицо его выглядело не по годам жестоким и властным. Выражение холодных глаз не знало жалости — он достаточно нагляделся на расстрелы, виселицы и пытки. Наконец офицер картинно развернулся на каблуках и принялся изучать медаль Тео в рамке на стене.

— Чья это награда?

Кандида не узнала свой собственный голос:

— Моего брата. Он получил ее в Греции.

Офицер внимательно стал вглядываться в Тео. стоящего перед ним с видом идиота:

— Герой войны, да?

— Итальянский патриот, — вмешался Винченцо. Лицо немца не выразило ничего.

— Все равно итальянцам нельзя доверять.

Сверху слышался шум открываемых ящиков и шкафов. Солдаты бесцеремонно вываливали из них содержимое. Руки Кандиды дрожали, поэтому она спрятала их за спину. Но Кандида была не одинока: дрожали все члены ее семьи, и девушка ясно слышала прерывистое дыхание матери. Что же они натворили? Кандида вспомнила, с какой неосмотрительностью она решила ухаживать за раненым американцем всего два дня назад. Обнаружив раненого, немцы тут же поймут, что он партизан и. следовательно, участвовал в последней вылазке.

Девушка вдруг ясно представила себе, что они сделают с несчастным, если найдут его. А как они расправятся с семьей? Неужели кто-то предал их за две тысячи лир? Именно столько стоят их жизни?

Офицер между тем взглянул на часы:

— Мне бы хотелось чашку кофе.

Никто не откликнулся на просьбу — если в доме есть кофе, значит, имеешь дело с черным рынком.

— Мы готовим кофе из желудей. Он не очень хороший, — начал оправдываться Винченцо.

— Так сделайте, — приказал офицер и взглянул на потолок, с которого свешивались готовые колбасы. — Продукты конфискованы. Снимите их оттуда.

Семья сразу же пришла в движение: Роза отправилась делать кофе, а Кандида с Тео принялись снимать с потолка колбасы. Все двигались как марионетки, которых беспрерывно дергали за ниточки. Но если немца вдруг заинтересовали кофе и колбаса, то у них появилась слабая надежда: это обычный обыск, а не целенаправленный отлов по наводке.

Звуки тяжелых шагов наполнили весь старый дом. Повсюду слышалось, как падает на иол что-то тяжелое или трещит старая мебель. Роза вся позеленела от молчаливого гнева. Офицер молча выпил желудевый кофе, не спуская глаз с напряженных лиц членов семьи.

Наконец появились солдаты, чтобы доложить о результатах обыска. Офицер продолжал рассматривать людей. Затем указал на дверь, ведущую в подвал:

— Что это?

— Подвал, — прохрипел Винченцо.

— Откройте.

Побледневший отец повиновался. Офицер заглянул внутрь и начал принюхиваться, как ищейка. Это поведение оказалось настолько странным, что Кандида запаниковала:

— Там ничего нет. Только старые вещи.

И тут же она поняла, что совершила большую ошибку. Голос выдал ее. Офицер расстегнул кобуру и вынул Пистолет. Затем он щелкнул предохранителем:

— Покажите мне все сами. Нет, не вы, а старик. Девчонка же пусть несет фонарь.

Кандида взяла фонарь трясущимися руками и пошла впереди. «Господи. Господи, Святая Богородица, спаси наши жизни»!» — не переставая молилась девушка.

Офицер шел следом за Кандидой вниз по лестнице, с отвращением пытаясь пнуть каждую мышь, которая попадалась на его пути.

— Как можно жить в такой грязи? — обратился он к девушке. — Вы, итальянцы, просто не знаете, что такое чистота и порядок.

Кандида, не поднимая глаз, продолжала молиться. Офицер повернулся и позвал двух солдат. Они вошли и начали быстро расчищать дорогу. Держа пистолет наготове, эсэсовец продолжал обыск. Немцы последовательно обыскивали любое, даже самое малое укрытие, в котором, по их мнению, мог спрятаться человек. Кандида осталась стоять у самого основания лестницы, держа фонарь в трясущихся руках. Что, если Джозеф вдруг издаст стон? Или попросит воды?

Вдруг один из солдат направился прямо к укрытию. Девушка услышала, как заскрипели его сапоги. Он остановился, ударил тяжело по бочке, прислушиваясь к звуку.

Сердце Кандиды почти остановилось от ужаса. Нет! Так не должна кончиться ее жизнь и жизнь ее близких. В ушах появился какой-то непрекращающийся шум, а колени подкосились сами собой, и Кандида медленно начала сползать по стене — фонарь ударился об пол.

Во тьме испуганные голоса немцев стали походить на остервенелый лай овчарок.

Кандиду грубо подняли на ноги.

— Что с тобой?! — заорал ей в самое ухо офицер. — Почему опустила фонарь?

— Я… Я потеряла сознание, — запричитала девушка. Офицер с размаху дал ей пощечину:

— Почему?

— Тяжело дышать. Я не переношу закрытого пространства.

Немец выругался на своем языке. А девушка начала медленно подниматься наверх по направлению к кухне. Офицер же, чья фуражка оказалась вся увешана старой паутиной, испытывал теперь самый настоящий приступ холодного гнева.

— Ни один немецкий фермер не будет содержать свой дом в такой грязи, — при этом он даже плюнул в лицо Винченцо. — Вы все — свиньи!

А затем он принялся выкрикивать какие-то команды по-немецки.

Отряхиваясь от пыли, из подвала появились солдаты. Кандида чувствовала, что голова ее шумит после удара. Она никак не могла поверить тому, что укрытие так и осталось незамеченным. Каким-то чудом ее обморок отвлек внимание солдат и спас все дело.

Эсэсовец был похож сейчас на взбешенного пса, который в последний момент упустил попавшуюся было дичь. Он ходил взад и вперед по кухне.

— Вы уже знаете, что произошло накануне. Совершенно хладнокровно кто-то убил немецких солдат. Убийцы будут пойманы. Вы ведь знаете о наказании, которое ждет их. Да или нет?

— Да, — быстро ответил Винченцо.

— Любое предательство будет отплачено только кровью. Кровью самого изменника, а также кровью его матери, отца, жены и детей. — Здесь офицер резко развернулся и обратился к Тео. — Ты, герой войны. Ты ведь согласен, что мы проиграли войну только из-за вас, глупых итальяшек? Согласен или нет?

Тео продолжал стоять молча, уставившись в пол.

— Отвечай!

— Итальянцам эта война не была нужна. Не нужна она и сейчас.

Глаза офицера даже расширились от удивления. Затем он выкрикнул какие-то команды по-немецки. Без промедления два солдата выступили вперед, держа в руках по лому.

— Нет! — вскричала Кандида, бросившись между немцами и Тео. Мать успела схватить дочь за плечи и отбросить ее назад. Девушка видела, как согнулся брат, прикрывая руками голову. Тяжелое железо безжалостно начало крушить человека. Они свалили брата на пол, а он свернулся калачиком, стараясь прикрыть голову.

Роза прижала лицо Кандиды к своей груди, пытаясь помешать ей увидеть страшное зрелище. Но ничто не могло заглушить ужасных звуков.

Наконец эсэсовец дал отбой, и наступила зловещая тишина. Кандида, как малое дитя, вцепилась в мать, беспрерывно что-то причитая.

Тяжелые сапоги застучали по кухне, и моторы дружно заработали на улице.


Рассвет был серым и холодным.

Роза плакала над своим сыном. Но Тео, весь в крови и в синяках, приказал им не звать доктора.

— Мне ничего не сломали, — убеждал он, преодолевая боль, — благодарение Богу, и это счастье.

Отказываясь от помощи, он еле-еле добрался до постели.

Руки Кандиды перестали трястись, но внутренняя дрожь так и осталась. Счастливчики. Интересно, в чем же заключалось это счастье? Дом перевернули сверху донизу, Тео зверски избили, продукты, приготовленные на зиму, растащили. А в подвале по-прежнему оставался лежать раненый американец, как бомба замедленного действия, готовая в любую минуту взорвать всех. Неожиданно Кандида испытала приступ безотчетного гнева по отношению к несчастному страдальцу.

Ей понадобилось немало усилий, чтобы справиться с собой и спуститься вниз с флягой воды. Когда девушка отодвинула пустую бочку, свет фонаря упал на лицо раненого, и она поняла, что американец пришел в себя. Укрытие насквозь провоняло мочой. Кандида накануне оставила раненому ночной горшок, и сейчас он оказался наполненным.

— Это я, — сказала девушка, склоняясь над больным. — Как вы себя чувствуете?

Американец весь дрожал. Кандида подняла голову больного и дала ему попить из фляги. Он пил воду маленькими глотками, каждый из которых, казалось, доставлял ему нестерпимую боль. Кандида положила ладонь на лоб больного и почувствовала, что сейчас он горячий и сухой. Скорее всего, у раненого высокая температура. Кандида заглянула в ночной горшок, чтобы убедиться, что в моче нет крови.

— Что? Болит? — спросила девушка.

— Жжет как огонь.

— Я принесла морфий.

— Я слышал, здесь были немцы? Что случилось?

— Они подошли сюда, но я потеряла сознание и уронила фонарь. Немцы накинулись на меня, а потом ушли.

— Умный поступок, — одобрил американец, и его темные глаза встретились с глазами Кандиды.

— Но это у меня вышло само собой.

— Кто был у вас? Полевая жандармерия?

— СС. — Кандида увидела страх на лице раненого. — Попейте еще.

Она не отрываясь смотрела на американца, пока он пил. Казалось, он еще больше похудел за прошедшие сутки, и скулы сильнее выступили на лице. Губы были сухими и потрескавшимися. Кандида почувствовала стыд за свой недавний гнев по отношению к этому несчастному.

— Я слышал крик, — тихо сказал раненый.

— Это били моего брата. Ни за что. Как собаку…

— Простите. Простите… Это неправильно. Я должен покинуть вас, — запричитал Джозеф.

— Не валяйте дурака. Вы даже и шагу не сможете сделать в таком состоянии.

— Вечером. Сегодня вечером я уйду.

— Вы больны и не понимаете, что говорите. Во всяком случае, немцы ушли, и назад они пока не собираются возвращаться. Не вините себя понапрасну, — попыталась улыбнуться Кандида.

— Если бы меня нашли здесь, убили бы всю семью. Не надо было приносить меня сюда, не надо…

— Значит, ваши товарищи должны были оставить вас умирать в лесу, как собаку?

— Все равно это было бы лучше. Американец, казалось, был совершенно серьезен.

— Что сделано, то сделано, и изменить ничего нельзя, — заключила Кандида и, приоткрыв одеяло, решила осмотреть повязку.

Ночью кровотечение продолжалось, но сейчас оно, кажется, прекратилось. И запах крови не чувствовался.

— Я хочу ввести вам пенициллин. Укол морфия сделаю только по вашему желанию.

Джозеф только кивнул головой в ответ. Он смотрел, как Кандида наполняла шприц. Девушка сделала все так, как ее учил доктор: закатала рукав у больного и сразу же отыскала голубую вену…

— Сейчас вы почувствуете себя лучше.

Кандида внимательно смотрела в лицо больному. Через несколько секунд она увидела, как расправились напряженные морщины в углах рта, и боль начала отступать. Веки больного отяжелели, и он вздохнул:

— Вы нравы — так лучше.

Но американец все еще продолжал дрожать.

— Вы замерзли? — спросила его девушка.

— Собачий холод, — еле прошептал он в ответ.

— Вы горячий, наверное, у вас температура. Надо вызвать доктора.

— Нет! Не уходите! Не оставляйте меня.

— Но мне надо уйти. Я не могу здесь долго задерживаться.

— Не уходите, — взмолился раненый. — Побудьте еще немного.

Тут американец начал что-то быстро шептать по-английски. Его взор затуманился — по всей видимости, он уже не понимал, где находится.

Кандида укрыла раненого одеялом, готовясь уйти. Но как только она попыталась встать, американец вновь крепко схватил ее запястье.

— Поцелуй меня! — скомандовал он. — Поцелуй, прежде чем уйдешь.

Скорее всего он принял Кандиду за кого-то другого. За любовницу. Девушка почувствовала, как жар ударил в голову. Но она склонилась и нежно поцеловала раненого в бровь. Это его успокоило, и он поблагодарил, еле слышно.

Кандида заменила ночной горшок на другой. Уходя, она сказала:

— Вода у вас под рукой. Сейчас я не буду вас закрывать.

Американец смотрел вслед девушке, пока она не вышла из комнатки.


Доктор был поражен.

— Ты хочешь сказать, что он все еще жив?

Кандиде понадобилось три часа, чтобы добраться сюда, и она понимала, что обратный путь, вверх по холму, займет еще больше времени.

— Конечно, жив. Зачем ему умирать?

— Но шок, потеря крови, гангрена, сепсис. Дитя мое, он обязан был умереть.

Лекарь сидел в грязном доме со стаканом вина в руке, и вечная сигарета торчала у него во рту.

— Свинарник — не самое лучшее место, где человеку вскрывают внутренности, а потом убирают их на место. Вы спрятали его?

— Да. В подвале.

— Час от часу не легче. Там холодно, темно, сыро и грязно. Не лучшая палата после операции.

Кандида не отрываясь смотрела на доктора, может быть, впервые осознав в полной мере, через какие невероятные испытания пришлось пройти раненому американцу. В отсутствие всякой гигиены, без надлежащего медицинского ухода, под постоянной угрозой, что его могут найти нацисты, этот человек просто был обречен на смерть. Девушка будто вновь ощутила прикосновение горячих дрожащих пальцев раненого, увидела слабое движение его век в свете фонаря.

— Он выживет. Все равно выживет. Спрятать еще куда-то мы его не можем.

Врач пристально смотрел на Кандиду сквозь табачный дым:

— Я слышал, у вас были немцы прошлой ночью?

Кандида даже не удивилась такому вопросу. Новости в этих местах распространялись с головокружительной скоростью.

— Они обыскивали каждый дом в округе, не только наш. И ничего не нашли, — с этими словами она передала лекарю сверток с едой. — Немцы забрали почти все. Это то, что осталось.

Врач сделал движение, чтобы вернуть сверток, но Кандида предупредительно добавила:

— Вы сказали, что дадите еще пенициллина.

— Немцы все еще шарят в округе. У них убили четырнадцать солдат. — Врач затушил сигарету. — Если они найдут вашего американца, то вы выдадите и мое имя, следовательно, могут повесить и меня. — Мы ничего не скажем.

— О, смелое дитя мое, — произнес лекарь с иронией. — Конечно же, немцы начнут с тебя, потом примутся за мать. Знаешь, что они делают с такими молодыми девочками, как ты? Рассказать?

— Нет, — отрезала Кандида.

— А твой отец и брат будут смотреть на все. И тогда ты заговоришь.

Кандида нервно сглотнула.

— Значит, вы не хотите нам помочь?

Врач помолчал немного, все время глядя на девушку.

— Я ненавижу их, — произнес он наконец. — И не из политических соображений. Просто ненавижу.

Затем он тяжело встал с места и достал из закрытого шкафа три ампулы.

— Это весь пенициллин, который у меня остался. Вводи ему по одной через два дня.

— И еще нужен морфий, — взмолилась Кандида. — Ему очень больно.

— Какая ты заботливая сиделка, — сморщился доктор, но все-таки сжалился над девушкой и дал ей еще три ампулы. — То, что я тебе дал, не менее ценно, чем пенициллин, дитя. Но только давай это ему в самом крайнем случае. И с каждым разом уменьшай дозу. Понятно?

— Да. Спасибо.

— Кровь все еще выступает через бинты?

— Да.

— Тогда сделай перевязку, осмотри рану. Проверь, есть ли запах и выступил ли гной. И помни: чистота, чистота и еще раз чистота. Шприцы кипяти, мой всё. Мой руки, прежде чем коснуться раны. Мой его самого. Причем всего, без какого бы то ни было стеснения. Через несколько дней я сам осмотрю твоего американца и сниму швы. А пока не приходи сюда.

Лекарь проводил девушку до выхода и буквально вытолкнул ее на улицу.

Оказавшись за дверью, Кандида высоко подняла юбку и спрятала драгоценные ампулы прямо в трусы, а затем начала свое долгое восхождение но холму, к тому месту, где когда-то росло ореховое дерево.

Девушка вдруг вспомнила об обещании Дэвида Годболда проведать ее на ферме. Она ясно представила себе его и нежный поцелуй в наступающих сумерках зимнего вечера. Англичанин казался таким красивым, что даже подумать о нем было приятно.

Джозеф представлялся ей совсем другим. Кандида не могла бы в точности объяснить это ощущение. Американец был такой больной, такой беспомощный, что один вид его разрывал сердце девушки на части. Его темное лицо не соответствовало идеалу мужской красоты, который сложился в сознании Кандиды. Во всех этих странных чертах чувствовалось что-то необычное и чуждое девушке.

Когда же она смотрела на Дэвида, ей казалось, будто она видит свою мечту. Вид Джозефа вызывал в душе Кандиды иное чувство, скорее страх.

Как вообще столь странные и непохожие люди могли оказаться друзьями?

Быть может, во всем действительно виновата только болезнь? И боль исказила человеческие черты настолько, что в лице появилось волчье выражение? Эти горящие жадные глаза, которые буквально пожирали Кандиду. В них чувствовалась какая-то животная жажда жизни. Кандида представила себе измученное тело американца с завитками черных волос на животе. Тело же Дэвида было само совершенство, обтянутое нежной девичьей кожей молочного цвета, с мускулами сильного породистого скакуна. Кандиде вдруг очень захотелось коснуться этого тела, ощутить ладонью мягкую нежную кожу.

Ампулы от ходьбы выскользнули из-под резинки и сейчас начали тереться о бедра. Быстро оглядевшись вокруг, она вытащила их из потаенного места и спрятала в карман. Девушка шла так быстро, что стала задыхаться, а лицо пылало, несмотря на холодный зимний вечер.

Она остановилась на несколько мгновений, чтобы отдышаться, а потом вновь двинулась в путь.

Когда Кандида вернулась на ферму, первым она встретила Паоло-дезертира. Он сидел прямо во дворе перед домом, попивая на ветру и холоде красное вино из стакана.

— Я пришел проведать раненого и передать вот это, — словно оправдываясь, произнес он.

Видно, парень уже успел получить свое от Розы. Вещи Джозефа были сложены в рюкзаке, что лежал у ног парня.

— Дэвид пришел с тобой? — поинтересовалась Кандида.

— Он просил передать тебе привет. Его просто раздирает на части желание встретиться с тобой вновь.

Кандида с трудом скрыла радость, захлестнувшую ее при этих словах.

— Когда?

— Послезавтра, думаю. Ты знаешь старый заброшенный сарай на холме?

— Да.

— Тогда там, около четырех.

— Я попробую. — Девушка почувствовала, как румянец заливает щеки. — Что, так смешно?

— Да нет, ничего. Как американец?

— Лучше. Я принесла для него пенициллин от доктора. Он сказал, что через несколько дней придет проведать Джозефа.

— Я скажу об этом Дэвиду. — Допив вино, парень добавил. — Ну, а теперь прощай.

— Уже уходишь?

— Твоя мать не хочет пускать меня в дом. Я остался только потому, что так приказал Дэвид.

— Как он… В безопасности?

— Вполне, — пожал плечами Паоло, — мы, знаешь, разбежались.

— Как разбежались?

— Ну, демобилизовались, что ли. В общем, нашей группы не существует больше. Каждый ушел своей дорогой. Так легче спрятаться от нацистов.

— И Дэвид тоже? — с тревогой спросила Кандида.

— Может быть, я не уверен. А ты сама у него спроси. Передай американцу его вещи. Это сделает его счастливым. Он ведь сумасшедший у нас. Хочешь передать что-нибудь Дэвиду?

— Скажи ему, чтобы был поосторожнее. Да и все вы тоже берегите себя.

Паоло кивнул головой и исчез. Он крался настолько подозрительно, что Кандида подумала: будь она немцем, обязательно арестовала бы этого парня. Да, с Дэвидом у них обязательно будет свидание. И не важно, как это может выглядеть в глазах других: ее счастье было выше всякой морали. Кандида взяла рюкзак и отнесла его на кухню, где мать что-то готовила с непроницаемой маской на лице.

— Этот шалопай ушел?

— Да, мама.

— Тебя не было полдня, — с укором заметила Роза.

— Я ходила за лекарствами, ты же знаешь. Как он?

— Ты думаешь, у меня было время, чтобы спуститься вниз к твоему партизану? Впрочем, с ним все в порядке. Он даже спрашивал о тебе. Дом полон бездельниками, которые только и делают, что справляются о моей дочери.

Сгорая от любопытства, Кандида положила рюкзак Джозефа на стол и открыла его. Здесь была одежда, немного денег (меньше чем тысяча лир), пять книг. Как необычно заботиться о каких-то книгах здесь, в горах, в самый разгар войны.

Девушка открыла одну из них и увидела, что печатные страницы почти все испещрены карандашными пометками. Читать эту книгу было просто невозможно. Тогда Кандида раскрыла другую — она оказалась на итальянском языке. Это была «Божественная комедия».

— Паоло сказал, что он сумасшедший, — заключила Кандида, покачивая годовой.

— Что это? — поинтересовалась Роза.

— Смотри, Данте. — Кандида положила книгу назад в рюкзак. — Думаю, что читать он сейчас все равно не сможет, но я отнесу книгу ему — пусть будет счастлив.

Сказав это, девушка спустилась в подвал, желая проведать своего пациента. В свете лампы Кандида увидела, что раненый забрался в самый дальний угол. Девушка пристроилась рядом. Американец попытался прикрыть глаза от яркого света:

— Что там, наверху?

— Ничего особенного. Все в порядке.

Темные глаза американца, казалось, ввалились еще больше, и он был возбужден:

— Я подумал, что уже умер и лежу в гробу.

— Нет. Вы живы. И как только немного поправитесь, мы найдем для вас местечко получше.

Кандида коснулась лба раненого — он был горячим. От американца пахло псиной.

— Я принесла вам вашу одежду. Но сначала сделаю укол морфия.

— Немцы еще раз вернутся или нет? — неожиданно спросил американец.

— Не думайте о них. Просто лежите спокойно и все. Мне нужно здесь кое-что собрать.

Затем Кандида вернулась на кухню, вымыла тщательно руки и прокипятила шприцы, как ее учил доктор. Потом она наполнила таз горячей водой и достала новый кусок мыла.

Мать внимательно следила за всеми этими приготовлениями дочери.

— А сейчас что ты собираешься делать? — поинтересовалась она.

— Доктор сказал, что американца надо обязательно переодеть.

— Устраивать баню для незнакомого мужчины — это не занятие для девушки, Кандида.

— Но я уже не ребенок, мама. Да и раненый не в силах сейчас ничего со мной сделать.

— Я сама его помою.

— У тебя и так достаточно работы. Я уже взрослая, мама. — Кандида открыто встретила напряженный взгляд матери.

Роза отвела взор:

— Делай что хочешь. Отныне со мной здесь никто не считается.

С момента появления в доме американца Кандида действительно ощутила, как возросло значение ее личности.

Она не могла вспомнить, когда ей раньше приходилось перечить матери. Сейчас же девушке казалось, что она это делает постоянно, и матери уже нечего возразить. Но ощущение того, что она теперь оказалась в состоянии сама принимать решения, одновременно и возбуждало, и пугало Кандиду.

— Это неправда, мама. Мы все тебя очень любим. И ты сама знаешь это. Я просто пойду и передам ему чистую одежду.

Осторожно девушка перенесла все вещи в подвал. Она сделала раненому инъекцию.

— Доктор велел каждый раз сокращать порции морфия, чтобы вы не привыкали к нему.

— Наркоманом я никогда не стану.

— Все равно, дозы я сокращать буду.

Раздеть раненого оказалось делом непростым. В конце концов пришлось старую рубашку разрезать ножницами. Избавиться же от старых бинтов было еще труднее. Несмотря на морфий, раненый продолжал испытывать острую боль от каждого движения, и Кандида вскоре сама покрылась жарким потом, одновременно и сострадая несчастному, и сердясь на свою собственную неумелость. Знала ли она в точности, что делает? А если рана вновь откроется и начнет кровоточить?

— Простите! Я делаю все, что могу.

— Ради Бога, перестаньте извиняться, — произнес американец сквозь стиснутые зубы.

Девушка смачивала и смачивала засохшие бинты теплой водой, пока они, к радости Кандиды, не отстали от тела.

Кандида внимательно стала разглядывать рану. Она почернела, но запаха или гноя не было. Скорее всего, это действовал чудодейственный пенициллин. Девушка почувствовала явное облегчение. Если бы все оказалось намного серьезнее, то Кандида вряд ли смогла помочь несчастному. Она намылила больное место так осторожно и аккуратно, как только могла.

— Вы поправитесь. Это чудесно.

Американца начал бить озноб.

— Где Дэвид? — спросил он.

— Он в безопасности. Не беспокойтесь о нем.

— Я должен поговорить с Дэвидом. Надо срочно переправить меня отсюда. Он не должен подвергать риску ваши жизни.

— Лежите спокойно. Немцы уже были здесь и ушли ни с чем.

— А если им вздумается вернуться?

— Не вернутся.

— Кто знает.

Несмотря на слабость, от этого человека исходила удивительная энергия.

— Мне нельзя здесь оставаться.

— Вы мой пациент, — сказала Кандида, — и я сама решу, когда вас можно будет перевозить.

— Но это бремя слишком тяжело для вас.

— Я достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать решения.

— Сомневаюсь.

Кандида намылила губку. Голый, американец оказался намного привлекательнее, чем в рубашке. Его тело не было таким мускулистым, как у Дэвида, но в нем чувствовалась элегантность и сила.

— Паоло принес ваш рюкзак, — говорила Кандида, пытаясь успокоить американца. — Ваши книжки оказались сплошь исписанными карандашом. Когда я училась в школе, то учителя обычно били нас по пальцам, если мы хоть что-то писали в книге. Поэзию я никогда не читала. Расскажите мне что-нибудь о Данте.

— Я не учитель, — бросил американец куда-то в стену.

— Значит, вы не будете бить меня по пальцам.

Кандида продолжала мыть раненого. Раньше ей не приходилось видеть обнаженное мужское тело. Даже такое — раненое и беспомощное — оно создавало некую интимность. Впрочем, когда касаешься чужой плоти, то интимность почти всегда присутствует, как и нежность.

— Я любила ходить в школу. Но меня рано отправили работать на ферму. Вы счастливчик. Вы такой образованный.

Когда Кандида принялась отстегивать ремень Джозефа, он остановил ее.

— Не надо.

— Но я должна полностью вымыть вас.

— Нет.

Кандиде пришлось вступить в борьбу с американцем. Она была удивлена его поведением. Бесстрашный партизан, читающий поэзию и стесняющийся собственного тела.

— Просто расслабьтесь.

— Нет. Я вымою себя сам.

— В таком-то состоянии?

— Да. Дайте только губку.

Наверное, ему надо было дать большую дозу морфия. Кандида уступила и передала губку:

— Позвольте хотя бы помочь вам.

— Нет. Отвернитесь, — скомандовал раненый. Это задело Кандиду.

— Неужели вы думаете, что я фурия какая-нибудь, которая только и ждет подходящего момента, чтобы наброситься на свою жертву.

— Отвернитесь.

— С медсестрами в госпитале вы бы так себя не вели.

— Но это не госпиталь, а вы — не медсестра. Отвернитесь, пожалуйста.

Кандида повиновалась и села, уставившись в противоположную стену. Она прислушивалась к тем звукам, которые издавал Джозеф, пытаясь раздеться.

— Вы невозможный человек. Я ведь хотела только помочь вам.

Американец ничего не ответил. Кандида слышала только, как он с большим трудом совершал обряд омовения.

— Мне жаль вас. Вы, наверное, очень плохо думаете о женщинах, если так себя ведете.

Кандиду сжигали гнев и досада. Неожиданно Джозеф взревел от боли. Девушка обернулась. Его бедра были в мыле, а из раны текла черная кровь.

— Глупый человек, у вас же разойдутся швы. Ложитесь на спину.

Без дальнейших церемоний, девушка выхватила губку у больного и закончила омовение.

— Не знаю, что с вами? — не унималась задетая за живое Кандида. — У меня есть брат, и у вас нет ничего, чего бы не было у него.

Затем Кандида переодела американца в чистое белье. Может быть, там, у него в стране, все стесняются своего тела, кто знает?

— Ну вот и все, — примирительно произнесла девушка. — Теперь я должна вас оставить с миром.

Лицо американца не выражало ничего. Он избегал встречаться взглядом с Кандидой.

— Спасибо. Спасибо за все.

Кандида уже уходила, когда произнесла неожиданно для себя:

— Вы уже не просите меня поцеловать вас перед уходом?

Джозеф посмотрел на девушку. Улыбнулся. И вдруг лицо его совершенно изменилось, словно осветилось изнутри:

— Поцелуйте, если хотите.

Кандида почувствовала, будто вся тает внутри, и горячий воск капает прямо в сердце. Она наклонилась и быстро поцеловала американца не в щеку, а в губы.

— Вы очень смелый, — прошептала девушка при этом. Затем она встала и оставила Джозефа одного во тьме. Отец уже вернулся с работы. Он стоял у самого огня, пытаясь согреть руки. Вид у него был мрачный.

— Как там наш американец, девочка?

— Лучше, — тихо произнесла Кандида, чувствуя какую-то вину перед отцом.

— Схожу вниз. Надо поговорить с ним.

— Скажи ей, — вмешалась неожиданно Роза.

— Скажи что? — недоуменно переспросила Кандида.

— Что твои замечательные партизаны натворили. Скажи, скажи, Винченцо.

— Это были эсэсовцы. В отместку за смерть немецких солдат они вчера повесили в Сан-Вито около двадцати человек.

— Всех мужчин, — добавила Роза, — от подростков до стариков. На площади немцы соорудили настил и повесили всех на глазах у женщин. Никому нельзя было уйти с этого проклятого места, пока последний несчастный не перестал биться в судорогах.

Кандида опустилась на стул, чувствуя, что теряет сознание. Сан-Вито — маленькая деревушка, которая находилась неподалеку от места, где произошел взрыв. Даже для эсэсовцев это была слишком жестокая месть.

— Но почему? — прошептала девушка.

— Кто знает. Расскажи об этом своему американскому другу. Расскажи, скольких женщин он сделал вдовами, а детей сиротами своим дурацким взрывом.

— Роза, — спокойно вмешался Винченцо, — ты не можешь винить партизан в том, что сделали эсэсовцы.

— Я ненавижу их всех, — сказала женщина и вновь принялась за работу. — Тео был прав. Нам не нужна была эта война в 1940 году, и мы не хотим ее сейчас. Пусть убивают друг друга где-нибудь в другом месте.

— Другие места тоже заняты, — мрачно произнес Винченцо и направился к двери, ведущей в подвал. — Мы сами позволили Муссолини тащить нашу телегу в течение двадцати лет. А сбросить его оказалось делом не таким уж и легким. Значит, Роза, мы должны следовать своей судьбе.


Кандида сидела в заброшенном сарае уже с полчаса, прежде чем она услышала шаги Дэвида.

Он появился в дверном проеме, полностью закрыв его. Сначала он просунул голову, пытаясь привыкнуть к темноте.

— Вы пришли слишком рано. Леди себя так не ведут.

— Почему? Мне что, следовало опоздать? — переспросила, смущаясь, Кандида.

Она никому не сказала о своем свидании. Впервые мужчина назначал ей встречу, и это свидание казалось ей делом огромной важности. У нее не было ни косметики, ни духов, но она все равно тщательно готовилась и, расчесав свои красивые черные волосы, перевязала их сзади красной бархатной лентой. Кокетство было у Кандиды в крови.

Дэвид опустился прямо перед ней на землю. Он не брился с того последнего раза, и его щеки были покрыты сейчас золотистым пушком. Он улыбнулся Кандиде снизу:

— На свидания леди всегда должны опаздывать, Кандида, чтобы мужчина чувствовал, что он у нее не один.

— Но вы же один, — смущаясь, начала девушка. — Я специально постаралась, чтобы не опоздать.

— Что ж, я очень тронут. Но долго я не могу с вами оставаться. Всего несколько минут. Я очень рисковал, придя сюда.

— У вас все в порядке? Немцы как с ума посходили.

— Пока меня не схватили.

— Паоло сказал, что вы расстались.

— Джакомо вернулся в свою деревню в Венето. Мы слышали, что некоторые из англичан ушли в Валле-д'Аоста, в Швейцарию. Другие добрались до Доломитовых Альп, куда немцы не сунутся.

— А вы?

— Я не собираюсь замерзать в горах или проводить остаток войны где-нибудь в швейцарском отеле.

— Но вы же совсем один.

— Ничего. Присоединюсь к другому партизанскому отряду. А пока мне все помогают. Меня кормят, укрывают. Прекрасная жизнь.

— Вы уверены, что никуда не уйдете?

— Уверен, потому что знаю, что делаю. Не беспокойтесь обо мне, — лениво произнес англичанин.

— Вы слышали, — нерешительно начала Кандида, — что случилось в Сан-Вито?

— Да. Этого и следовало ожидать. — Англичанин прикрыл свои тяжелые веки.

— Я так беспокоилась о вас. Где вы спите, кто вас кормит? Возьмите. Я принесла это для вас.

— Что это? Хлеб, колбаса, сыр. Добрая девочка. Я умираю с голоду. — Англичанин начал раскладывать еду прямо на полу. — Как там Джозеф?

— Лучше. Завтра его осмотрит доктор. Он говорит, что Джозеф выжил только благодаря чуду.

— Паоло мне рассказал, что вы ухаживали за раненым как настоящая медсестра.

Кандида улыбнулась от удовольствия.

— Многому пришлось учиться па ходу. Сначала я была так напугана.

— Не принимайте все близко к сердцу.

— Почему?

— Потому что женщины всегда влюбляются в того, за кем ухаживают как медсестры.

Кандиды вспыхнула от этих слов:

— Я не стану влюбляться в Джозефа. Он хотел увидеть вас. Он настаивает на том, чтобы вы забрали его от нас.

— Мы слышали, что немцы были у вас в доме, что они жестоко избили вашего брата.

— Да. Они могли просто убить Тео.

— Если бы нацисты хотели это сделать, то, поверь, вы бы уже оплакивали брата.

Дэвид начал жадно есть, а Кандида внимательно следила за ним.

— А на что похожа ваша страна — Англия?

— Прекрасная страна зеленых лугов. Но в нашем краю довольно мрачно и сурово.

— А где это — в вашем краю?

— Нортамберленд. Последнее место, куда успели добраться ваши предки, пока варвары не остановили их.

— Предки? Мои?

— Римляне.

— А…

— Император Адриан построил стену через весь Нортамберленд. — продолжал объяснять Дэвид с набитым сыром ртом. — Здесь и закончилась цивилизация. Крайняя граница империи. Как бы там ни было, но мои предки — Годболды — именно там основали свое фамильное гнездо.

— Это что — замок?

— Не совсем. Просто большое имение. Очень много места для охоты и рыбной ловли.

В голове Кандиды возникли странные образы — джентльмены в твидовых пиджаках и с ружьями под мышкой и леди в широкополых шляпах на фоне роскошных лимузинов. Этот мир она знала только по фотографиям из журналов.

— Вы что, очень богаты? — спросила девушка.

— Ну, не очень, — произнес Дэвид, закусывая колбасой, — но с хорошими связями.

— Что значит «хорошие связи»?

— Все семейства высшего общества приезжали поохотиться в наших краях, включая и принца Уэльского.[31]

Глаза Кандиды раскрылись.

— Это тот самый, который пожертвовал троном ради любви?

— Да. Тот самый.

Поначалу Кандида не поверила ему, но спокойный, уверенный тон Дэвида развеял ее сомнения.

— А миссис Симпсон вы встречали?

— Много раз. В Англии, а потом во Франции, после отречения.

Оставшуюся еду Дэвид убрал в рюкзак и закурил сигарету.

— Многие отвернулись от рода Виндзоров после отречения, но мы продолжали с ними знакомство.

Кандида была в восхищении.

— А она действительно такая плоская, какой выглядит на фотографиях?

Дэвид выпустил изо рта густые клубы дыма.

— Скажем так: она очень элегантная женщина. Она потратила на платья целое состояние. Как женщина, она нехороша собой, но очаровательна и буквально околдовывает людей.

— А как ей это удастся?

— Умеет вызвать сексуальное влечение и знает немало секретов по этой части. Долгое время провела на Дальнем Востоке. Это ее третий брак.

Кандиде очень хотелось подробнее узнать об ухищрениях богатой леди, но она постеснялась спросить впрямую.

— Что, впечатляет? — спросил Дэвид.

— Если это все правда, то да.

— Зачем мне лгать? — улыбнулся англичанин. — Этот мир уже принадлежит прошлому, и после войны вряд ли что-нибудь останется прежним.

— Конечно.

— Годболды были богаты, когда я был мальчиком. Мой дед разбогател на колониях: он сколотил целое состояние. Дальше мы только тратили нажитое. Мой отец изо всех сил укреплял связи с королевской семьей, хотел получить титул баронета. Но для этого надо было часто устраивать охоту и празднества. Высшее общество стоит немалых денег. Но отцу не везло: он всегда ставил не на ту лошадь. Связался с принцем Уэльским, а тот возьми да и отрекись от престола.

— Но ваш отец ведь не оставил принца.

— Нет. Он был верен выбранному пути. Мне исполнилось двадцать два года, когда я узнал об отречении. Никогда не забуду этого дня. Тогда я понял, что все кончено. Нам следовало прервать эту связь, как это сделали другие. Но отец решил истратить последние деньги, чтобы продемонстрировать свою лояльность. Сейчас уже все позади. Род Виндзоров отправился на Багамы, Франция оказалась в руках нацистов, а отцу суждено было умереть в одиночестве и бедности в своем Нортамберленде. Как раз началась война. Это избавило меня от прозябания в бедности.

— Похоже на фильм, — вмешалась Кандида.

— Да. Какая-то пошлая комедия. Остается только одно средство, чтобы вновь вернуть состояние семьи. — Дэвид встал и отряхнул пыль с колен.

— Какое же?

— Жениться на богатой невесте.

— О нет! Вы не должны так поступать. Жениться следует только по любви.

— По любви? — Дэвид внимательно посмотрел на Кандиду, и она поняла, что сейчас он поцелует ее. Девушке показалось, будто она начала падать куда-то в бездну Дэвид коснулся ладонями лица Кандиды и жадно впился в ее мягкие губы.

Поцелуй был страстным, и на своих щеках Кандида ощущала тепло ладоней Дэвида.

Затем его рука скользнула по шее девушки и легла на грудь. Пальцы начали теребить соски, и все ее тело словно пронзил электрический ток. Кандида страстно хотела и боялась всего этого одновременно. От неожиданности ее словно отбросило назад. Но Дэвид не отпустил ее, наклонился вперед, и сладкий ужас охватил все существо девушки.

Как раз в этот момент где-то вдали, в долине, раздалась автоматная очередь, которую перебили одиночные выстрелы. Дэвид замер, и лицо его тут же изменилось.

— Вот дерьмо!

— Что случилось? — спросила в страхе Кандида.

— Не знаю, но мне лучше убраться отсюда.

— Когда я увижу тебя вновь? — спросила в замешательстве девушка.

— Дня через три. В четыре и здесь же. Хорошо?

Кандида кивнула головой. Ей так хотелось обнять Дэвида, покрыть лицо поцелуями, умолять его быть осторожнее, но она не осмелилась, боясь показаться навязчивой.

— Посиди здесь еще час, — скомандовал неожиданно Дэвид. — Понятно?

Кандида молча кивнула в ответ, а Дэвид исчез во тьме. Голова девушки кружилась, она повторяла про себя слова молитвы: «Сладчайшая и благословеннейшая Дева Мария, защити его». Радость короткого, почти мимолетного поцелуя будоражила кровь, как крепкое вино. Кандиде хотелось и плакать, и смеяться одновременно. Ее разрывало на части от ощущения счастья и страха. Никогда еще она не испытывала ничего подобного в жизни. И никогда еще она не была так одинока.



Содержание:
 0  Маска времени The Mask Of Time : Мариус Габриэль  1  ИТАЛИЯ : Мариус Габриэль
 2  ЛАТВИЯ : Мариус Габриэль  3  НОРТАМБЕРЛЕНД, АНГЛИЯ : Мариус Габриэль
 4  ИТАЛИЯ : Мариус Габриэль  5  АНГЛИЯ : Мариус Габриэль
 6  ЛАТВИЯ : Мариус Габриэль  7  I ЗОЛОТОЙ ГОРОД 1992 : Мариус Габриэль
 8  2 : Мариус Габриэль  9  3 : Мариус Габриэль
 10  1 : Мариус Габриэль  11  2 : Мариус Габриэль
 12  3 : Мариус Габриэль  13  2 : Мариус Габриэль
 14  3 : Мариус Габриэль  15  4 : Мариус Габриэль
 16  5 : Мариус Габриэль  17  6 : Мариус Габриэль
 18  7 : Мариус Габриэль  19  2 : Мариус Габриэль
 20  3 : Мариус Габриэль  21  4 : Мариус Габриэль
 22  5 : Мариус Габриэль  23  6 : Мариус Габриэль
 24  7 : Мариус Габриэль  25  III ПРИЗРАК В МАШИНЕ 1992–1993 : Мариус Габриэль
 26  2 : Мариус Габриэль  27  3 : Мариус Габриэль
 28  4 : Мариус Габриэль  29  5 : Мариус Габриэль
 30  6 : Мариус Габриэль  31  1 : Мариус Габриэль
 32  2 : Мариус Габриэль  33  3 : Мариус Габриэль
 34  4 : Мариус Габриэль  35  5 : Мариус Габриэль
 36  6 : Мариус Габриэль  37  IV ОРЕХОВОЕ ДЕРЕВО 1943 –1944 : Мариус Габриэль
 38  2 : Мариус Габриэль  39  3 : Мариус Габриэль
 40  4 : Мариус Габриэль  41  вы читаете: 1 : Мариус Габриэль
 42  2 : Мариус Габриэль  43  3 : Мариус Габриэль
 44  4 : Мариус Габриэль  45  V ОХОТНИЧЬЯ БАШНЯ 1992–1993 : Мариус Габриэль
 46  2 : Мариус Габриэль  47  3 : Мариус Габриэль
 48  4 : Мариус Габриэль  49  5 : Мариус Габриэль
 50  6 : Мариус Габриэль  51  1 : Мариус Габриэль
 52  2 : Мариус Габриэль  53  3 : Мариус Габриэль
 54  4 : Мариус Габриэль  55  5 : Мариус Габриэль
 56  6 : Мариус Габриэль  57  ЭПИЛОГ ИНЫЕ ДАЛИ 1993 : Мариус Габриэль
 58  Использовалась литература : Маска времени The Mask Of Time    



 




sitemap