Детективы и Триллеры : Триллер : Золото крестоносцев Crusader Gold : Дэвид Гиббинс

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26

вы читаете книгу

Сокровища Иерусалимского храма.

Считается, что их разграбили крестоносцы при взятии Константинополя.

Некоторые артефакты в разное время всплывали в Европе, но никому так и не удалось узнать, что произошло с главной реликвией храма — гигантским золотым семисвечником-менорой.

Где она спрятана?

Как ее найти?

Подводный археолог и искатель приключений Джек Ховард уверен, что знает ответы на эти вопросы.

Шаг за шагом он приближается к цели, следуя указаниям, разбросанным по древним документам, которые хранятся в самых разных странах. Но за ним незримо следуют те, кто намерен воспользоваться плодами его усилий и уничтожить его самого…

Дэвид Гиббинс

«Золото крестоносцев»

ОТ АВТОРА

Выражаю глубокую благодарность Луиджи Бономи, моему литературному агенту, Харриет Эванс, моему издателю, а также всему коллективу издательства «Хедлайн Бук Паблишинг». Особенно мне помогли: Тесса Болшоу Джоунз, Гайя Бэнкс, Дженни Бэйптман, Алисон Бономи, Сэм Иденборо, Мэри Эсдейл, Никки Кеннеди, Ребекка Макивен, Тони Макграт, Аманда Престон, Ребекка Пуртелл, Джон Раш, Паппи Ширло и Энн Верриндер Гиббинс.

Как и в моем предыдущем романе «Атлантида», описанные события в этой книге базируются на моем собственном опыте, и я весьма признателен тем, кто мне помог его обрести. Прежде всего, я обязан своим родителям, которые, когда я еще был ребенком, показали мне Херефордский собор, а затем Рим. Также я весьма благодарен сотрудникам Британского института археологии в Анкаре, организовавшим мне поездку в бухту Золотой Рог, и председателю Биологического и технологического комитета при НАТО, пригласившему меня в Киев. Я также весьма признателен команде российского научно-исследовательского судна «Академик Иоффе», на котором я совершил увлекательное путешествие в Гренландию, побывав в Илулиссат-фьорде. Благодарю также сотрудников Управления национальных парков Канады, пригласивших меня в Ланс-о-Медоус. Большую помощь мне оказали Стив Айткен и Том Д'Антрамон, сопровождавшие меня в моем первом погружении подо льдом, а также мой брат Алан, погружавшийся вместе со мной в подземные пещеры на Юкатане. И конечно, с любовью благодарю Энджи, Молли и Л. Н. Г., побывавших вместе со мною в Стэмфорд-Бридже и на священном острове Айона.

Настоящая книга — литературное произведение. Имена персонажей произведения, названия учреждений, а также описанные события — плод воображения автора. Любые совпадения с реальными событиями, учреждениями или людьми, как здравствующими, так и ушедшими в иной мир, абсолютно случайны. Фактический материал, послуживший развитию действия, приведен в примечаниях автора в конце книги.


Военная добыча была огромной, но особенное внимание обращали на себя те предметы, что были изъяты из Иерусалимского храма: золотой стол, весивший много талантов, и золотой светильник, отличавшийся формой от тех, что бытуют в наших домах. Средина светильника представляла собою столбообразный стержень, из которого выступали тонкие ветви, расположенные в виде трезубца; на верхушках каждого выступа находилась лампадка; всего лампадок было семь, и они символически изображали седмину иудеев… По окончании празднеств [в честь победы римлян в Иудейской войне] и после восстановления полного покоя в империи Веспасиан решил воздвигнуть храм Мира… В этом храме были собраны раритеты, ради которых — чтобы только взглянуть на них — люди в прежние времена пускались в дальние путешествия. Здесь же стали храниться и сокровища, изъятые из Иерусалимского храма.

Иосиф Флавий. Иудейская война. Книга VII

ПРОЛОГ

Два орла неторопливо, но размашисто работая крыльями, медленно летели низко над городом, приближаясь к высокому подиуму, на котором в одиночестве стоял человек в лавровом венке. В блеклом свете наступившего утра тени птиц, скользившие по храмам и монументам римского Форума, представлялись огромными и казалось, что это два обитателя Гадеса прилетели занять свое законное место на постаменте победы. Человек, стоявший на подиуме, на какое-то мгновение ощутил легкое дуновение воздуха, вызванное взмахами крыльев приблизившихся орлов, чье оперение отливало золотом там, где его касались первые солнечные лучи. Эти птицы являлись потомками тех орлов, которых человек, стоявший на подиуме, привез в Рим птенцами несколько десятилетий назад из северных пределов империи. Но вот орлы повернули на север и полетели над центром города, поднявшись в восходящем потоке воздуха, нагревшегося от дыхания многих сотен людей, стоявших по обеим сторонам Священной дороги. В высшей точке орлы, казалось, остановились, замерли, словно сам Юпитер с небес принял их в свои благостные объятия. Затем, издав хриплый крик, они устремились дальше, потом пошли на снижение и полетели над Капитолийским холмом, а затем над Марсовым полем, сейчас уставленным легионами, и, наконец, исчезли из виду.

Все глаза устремились на подиум. Человек в лавровом венке поднял правую руку. Предзнаменование оказалось благоприятным, и пришло время невиданного триумфа. Раздался грохот многочисленных барабанов, и с Марсова поля двинулась праздничная процессия.

На подиум поднялся слуга и протянул человеку в лавровом венке серебряную монету.

— Только что отчеканили, принцепс, — почтительно произнес он.

Человек в лавровом венке взял монету, но, не желая ничего пропустить в начавшемся шествии, стал рассматривать ее так, чтобы ему была видна и триумфальная арка в начале Священной дороги, по которой двигалась праздничная процессия. Монетой оказался денарий, отчеканенный за счет военной добычи, доставленной в Рим днем раньше из Остии, города в устье Тибра. На лицевой стороне монеты было начертано: «ИМП. ЦЕЗАРЬ ВЕСПАСИАН АВГ.» — Император Цезарь Веспасиан Август, держатель трибунской власти, консул и великий понтифик. Он был императором меньше года, и надпись на монете взволновала его, заставив сердце учащенно забиться. В центре монеты Веспасиан увидел изображение человека с морщинистым лбом, крючковатым носом, выступающим подбородком, с мешками под глазами и складками вокруг рта. Этот человек не был красавцем, но Веспасиан остался доволен. Он умышленно приказал изобразить себя на монете без всяких прикрас, в манере, в какой писали портреты во времена Римской республики. Он нечета своему предшественнику Нерону, недоброй памяти императору, чьи портреты ему в угоду рисовали в греческом стиле, придавая изображению императора приукрашенный, да еще и изнеженный вид. Теперь эти портреты нещадно уничтожаются, чтобы стереть саму память о тиране и никчемном правителе, проводившем время в увеселениях. Веспасиан считал себя выдержанным, честным, земным человеком, настоящим римлянином прежних времен.

Он перевернул монету и устроил денарий так, чтобы серебро засверкало под солнечными лучами. На другой стороне монеты была изображена скорбно склонившая голову женщина, причесанная на восточный манер, за ней — знамя легионеров (точь-в-точь такое, какие сейчас развеваются вдоль всей Священной дороги), а перед изображением женщины кричало о себе всем своим видом слово, которое он повелел поместить на всех выпускаемых им монетах — слово, давшее повод для сегодняшнего триумфа.

IVDAEA.

Иудея покорена.

Тем временем грохот барабанов стал громче — праздничная процессия приближалась, и вот в триумфальную арку вступил африканский слон. Он медленно и важно поводил из стороны в сторону хоботом, так что стоявшие вдоль Священной дороги люди могли его коснуться. На слоне сидели два нубийских раба, слаженно бившие в барабаны, прикрепленные к бокам исполина. За слоном неторопливо шли шесть весталок в белых одеждах, от которых, казалось, исходил искрящийся свет, словно эти жрицы богини Венеры были посланницами небес. За весталками двигалась колонна преторианцев в черных нагрудниках и фиолетовых шлемах. Это была гвардия императора, состоявшая из бравых высокорослых солдат, лучших воинов Римской империи. За гвардейцами шествовали сенаторы, всадники и члены венценосной семьи, все в пурпурных тогах, вытканных золотом. Между ними одна за другой катились повозки, груженные военной добычей — сказочными богатствами, вызывавшими восторг собравшейся публики. На повозках высились позолоченные статуи богов и богинь Востока, лежали россыпью индийские алмазы и изумруды, покоились увесистые куски драгоценного шелка, которым славилась далекая страна Сим. Рядом с повозками шли рабы в тяжелых золотых ожерельях из Галлии и Германии. Веспасиан был доволен: теперь в Риме оказались собранными сокровища, ради которых — чтобы только взглянуть на них — люди в прежние времена путешествовали по миру.

Римляне любовались сокровищами, но лишь один император знал, что большинство этих сокровищ народ более не увидит. Веспасиан твердо решил за счет военной добычи возвести в Риме новые величественные постройки. Позади Веспасиана на подиуме лежал тонкий мраморный лист с планом новых сооружений, включавших огромную эллипсоидную постройку. Когда последняя повозка прошла мимо подиума, Веспасиан перевел взгляд на дворец Нерона, Золотой дом, как его называли, в вестибюле которого стоял Колосс, огромная статуя ненавистного императора. Веспасиан принял решение разместить в бывшем дворце Нерона имперские учреждения, а рядом с Золотым домом построить огромный амфитеатр, предназначенный для развлечений народа. Это было хорошее, взвешенное решение: постройкой амфитеатра земли, которыми пользовался Нерон, купаясь в безмерной роскоши, передавались народу.

За повозками двигались карлики и уродцы, доставленные в столицу на потеху народа со всех концов Римской империи. Толпа, собравшаяся у Священной дороги, с любопытством разглядывала людей с луковицеобразными головами, уродцев со ссохшимися конечностями или пораженных диковинной слоновой болезнью. Одни карлики и уродцы шли сами, других несли на подставках, словно зажаренных поросят, приготовленных для пирушки. Среди уродцев выделялся диковинный человек с единственным глазом в середине лба, схожий этим дефектом с легендарным Циклопом. За уродцами катила небольшая квадрига, запряженная не лошадьми, а козлами. Квадригой правил одетый греческим богом карлик в огромном, не по голове, парике золотистого цвета; с шеи карлика свешивался плакат со словами damnatio memoriae — «проклятой памяти». Это была пародия на ненавистного Нерона. Квадригу толпа встретила язвительными возгласами, шутками, смехом. Император последовал примеру толпы и громко расхохотался — он не отделял себя от народа. Веспасиан ликовал: вот он, долгожданный триумф, да нет, не триумф, а гораздо больше того — событие исторического масштаба.

Тем временем в арке показались два всадника, оба в лавровых венках, как и Веспасиан. Это были Тит и Домициан, сыновья императора. Толпа встретила их громом аплодисментов, после чего наступила полная тишина: за всадниками в триумфальной арке показались быки, запряженные в передвижные сценические площадки, каждая с высоким, расписанным по-своему задником, на фоне которого легионеры и пленники разыгрывали драматические сценки из недавно закончившейся войны. Все взгляды устремились на сценические площадки. Вот сельская местность, преданная римлянами огню и мечу. Вот легионеры с помощью стенобитных орудий пробивают брешь в крепостной стене, а защитники крепости атакуют неприятеля сверху. Вот поле сражения, устланное погибшими вражескими солдатами. Вот иноземный храм в клубах дыма и пламени. А вот одержавшие победу легионеры маршируют по превращенному в развалины городу, рядом пленники в кандалах и повозки с добычей. Сцены опустошения были настолько яркими, что римляне, хотя и отличались жестокостью нравов, рассматривали живые картинки в полном молчании и зашумели только тогда, когда повозки со сценическими площадками удалились.

За ними по Священной дороге под охраной легионеров шли пленники, скованные цепями, — мужчины, женщины, дети. На мужчинах были алые одеяния, скрывавшие рапы, полученные в бою. Пленные в таком виде казались серьезными, нешуточными противниками, одолеть которых было непросто. Веспасиан наклонился и устремил на них сосредоточенный взгляд. Эти пленники не походили на дикарей, которых он лично доставил в Рим несколько десятилетий назад после завоевания Южной Британии. Иудеи — люди иного сорта. Правда, его информатор Иосиф Флавий, иудей, перешедший на сторону римлян, сообщал, будто иудеи сочли, что их города и святилища разрушены римлянами по повелению Бога в отместку за моральное разложение. Но, глядя на пленных, Веспасиан пришел к мысли, что это — гордые люди, не тронутые раскаянием — они шли навстречу кончине с высоко поднятой головой. Среди пленных выделялся красивый, представительный человек с окладистой бородой, показывавший всем своим видом, что он презирает смерть. Это был Симон, предводитель восстания иудеев. Когда Симон проходил мимо подиума, он устремил на императора жгучий взгляд, заставив Веспасиана поежиться и даже почувствовать сожаление, но император быстро избавился от этого постыдного чувства.

Веспасиан перевел взгляд на триумфальную арку. Вот-вот должны показаться сказочные сокровища из Иерусалимского храма, о которых ему говорил Иосиф. А вот и они. Эти сокровища не везли, поместив в повозки, их несли на руках, отдельно каждую вещь, чтобы ее было можно как следует рассмотреть. Веспасиан увидел священный занавес, предназначавшийся для укрытия алтаря от остальной части Иерусалимского храма, роскошные одежды иудейских священнослужителей, украшенные сверкающими камнями, скрижали с «иудейским законом», который Иосиф называл Пятикнижием. За скрижалями несли многочисленные чаши, подносы, сосуды для омовения, все из чистого золота. Затем император увидел золотой стол, который несли четыре человека; по его углам курились лампадки, и Веспасиан даже почувствовал тяжелый запах кассии и корицы. Император прикрыл глаза, вспоминая свои молодые годы — годы солдатской службы, проведенные на Востоке, а когда он открыл глаза, то даже вскрикнул от непомерного удивления — в арке показалось невиданное сокровище.

Это была менора, семисвечник, символ иудейской веры. Из рассказов Иосифа Веспасиан знал об этом бесценном сокровище и все же не ожидал, что увидит колоссальное изделие из чистого золота в рост взрослого человека, которое пришлось нести на плечах двенадцати дюжим легионерам. Веспасиан уставился на менору. Из двухъярусного восьмиугольного основания исходил витой стержень с тремя симметрично изогнутыми кверху ветвями по обеим его сторонам; ветви эти достигали высоты стержня. Семисвечник походил на трезубец бога Нептуна, отличаясь по форме от него тем, что «зубцов» было семь и на каждом из них было установлено по лампадке. Когда менора миновала триумфальную арку, к светильнику приблизился раб и, подняв над головой факел, зажег все лампадки. Те стали куриться, и вскоре толпа, собравшаяся на обеих сторонах Священной дороги, окуталась белым дымом, словно предрассветным туманом. Веспасиан почувствовал запах ладана. Он знал, что менора — наиболее почитаемая святыня Иерусалимского храма. Об этом ему рассказал Иосиф, добавивший, что число семь имеет особенное значение для евреев, оно получило особую значимость еще во времена первых пророков, а менора для иудеев, по словам того же Иосифа, значит то же, что статуя Капитолийской волчицы для римлян.

Неожиданно начавшийся в отдалении шум отвлек внимание императора от созерцания семисвечника. Толпа утолила свое любопытство, сполна насмотревшись на захваченные трофеи, и теперь жаждала крови — зрелища, венчающего победу над неприятелем и бытующего со времен Рема и Ромула. Основная масса люден собралась у подножия Капитолия вокруг большой круглой ямы; напор толпы сдерживали гвардейцы с саблями наголо. В этом месте в свое время нашли смерть Югурта, враг Римской республики, Верцингеториг, вождь галльского племени, да и вожди бриттских кланов, в казни которых Веспасиан принимал непосредственное участие. Он видел, как пленников построили вокруг ямы, освободив от цепей. Вот стражники стали колоть одного из пленников копьями, травя его, словно зверя на арене амфитеатра. Иудей держался с достоинством, высоко подняв голову, но, когда с него сорвали хитон и набросили на шею веревочную петлю, он все же сорвался в яму под одобрительный гул толпы.

За спиной императора взошло солнце, поднявшись над храмом Марса, бога войны; менора засверкала под солнечными лучами. Еще одно хорошее знамение, подумал Веспасиан. Но тут он вспомнил жгучий неприязненный взгляд, брошенный на него Симоном, и обратил взор на запад.

Он положит конец насилию.

Тем временем из ямы, держа что-то в руке, поднялся человек в черном плаще с накинутым на голову капюшоном. Толпа неистовствовала. Пришел черед казнить других пленников. Веспасиан увидел, как детей вырывают из рук родителей и ведут к яме. Какая-то женщина потеряла сознание и упала; ее схватили за волосы и вмиг обезглавили. Та же участь постигла и бросившегося к ребенку мужчину. Детей подводили по трое к краю ямы и перерезали им горло; маленькие тела бились в конвульсиях. Затем наступила очередь взрослых. Мужчинам, построенным в ряд по несколько человек, отрубали головы гладиаторы в шлемах с закрытым забралом. Они орудовали острыми мечами под аккомпанемент барабана, действуя слаженно и под то же сопровождение, что и гребцы на галерах. Клинки сверкали под солнечными лучами, тела падали друг на друга. Толпа исходила восторгом, упиваясь кровавым зрелищем.

За казнью иудеев наблюдали не только римляне, но и семь пленных, соотечественников людей, предававшихся лютой смерти. Этим семерым пленникам даровали свободу, чтобы они вернулись на родину и рассказали своим согражданам о мести Рима за поднятое восстание, о том, что святыни Иерусалимского храма перешли к победителям, перестав изливать свет на прежних владельцев. Теперь иудеи не посмеют поднять восстание. Они жестоко наказаны. Таков путь Рима.

Наконец казни завершились, и Веспасиан вздохнул полной грудью. Впереди грандиозное народное празднество, устраиваемое за счет государства, ристалища и, конечно, богослужение. Сокровища иудеев отвезут в храм Юпитера, а янтарь и статую Капитолийской волчицы окропят жертвенной кровью первых казненных.

Веспасиан надел пурпурную мантию, поданную двумя слугами, собираясь покинуть подиум, чтобы присоединиться к своим сыновьям и возглавить группу священнослужителей, направлявшихся к храму Юпитера. Перед тем как уйти, он еще раз взглянул на план новых сооружений, которые намеревался возвести в Риме. Время завоеваний прошло, теперь он займется строительством. Он построит храм Мира, который затмит своими размерами все другие святилища. В этом храме будут храниться сокровища поверженных иудеев. Веспасиан снова вспомнил жгучий неприязненный взгляд, брошенный на него Симоном. Что же, он постарается сделать все, чтобы менора более никогда не принимала участия в церемонии, посвященной победе над неприятелем.

Веспасиан по-прежнему сжимал в руке серебряную монету, и перед тем как уйти, после короткого колебания, размахнулся и бросил монету вниз, вслед искрившейся на солнце меноре, которой со временем было суждено затеряться в круговороте истории.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Вроде что-то нашли!

Джек Ховард оторвал глаза от стола для прокладки курса, взглянул на минареты Стамбула, видневшиеся на линии горизонта, и перевел взгляд на бак, откуда послышалось возбужденное восклицание. Он быстро отложил в сторону измерительный циркуль и выглянул с мостиковой надстройки. Все утро он нервничал, надеясь на чудо вопреки всем сомнениям, и теперь, услышав радостный возглас, почувствовал, как сердце учащенно забилось. Заметив на баке необычное оживление, Джек бросился к трапу, стремглав преодолел три пролета и, оказавшись на палубе, устремился на бак, где и смешался с другими членами экипажа, впрочем, отличаясь от них одеждой — рыбацкой темно-синей фуфайкой; на других членах команды были комбинезоны, на которых красовалась эмблема с бросавшимися в глаза буквами ММУ — Международный морской университет.

— Что нашли? — спросил Джек.

В это время один из аквалангистов всплыл на поверхность у левой носовой скулы судна, и Джек перегнулся через фальшборт. Вынув изо рта мундштук, аквалангист возбужденно проговорил:

— Мы нашли пушку с венецианского корабля. Никаких сомнений. Я видел клеймо. — С этими словами он исчез под водой, чтобы присоединиться к группе своих товарищей, управлявших подъемной платформой.

«Морской бродяга», находившийся в районе оживленного судоходства, стоял на якоре, успешно справляясь с поверхностным течением в пять узлов, но при малейшем наклоне платформы течение могло смыть установленный груз. Джек прищурил глаза, устремив взгляд на волны, сверкавшие под солнечными лучами. За его спиной зашумел двигатель грузоподъемного крана, и собравшийся у бортового леера экипаж во все глаза уставился на канат, который, выбираясь, медленно пошел вверх, поднимая с тридцатиметровой глубины груз. Наконец показались цепи, прикрепленные к углам подъемной платформы, и Джек вздохнул с облегчением. «Морской бродяга» стоял левым бортом к течению, образуя у противоположного борта за счет приличной осадки судна своеобразную полосу заштиления, и теперь, когда платформа поднялась до этого уровня, опасность ей больше не угрожала.

В темной воде стал вырисовываться продолговатый объект. Джек пришел в привычное возбуждение, почувствовав выброс адреналина. Он не раз участвовал в археологических изысканиях, но, тем не менее, никогда не мог сохранить спокойствие при достижении долгожданного результата. Иначе и быть не могло, ведь каждая, пускай на первый взгляд незначительная, находка могла приоткрыть окно в прошлое, расцветить исторические реалии и даже установить подоплеку мифов.

Наконец показалась сама платформа; на ее углах сидели аквалангисты. Но собравшийся у леера экипаж смотрел не на них, все взоры были обращены на поднятый груз. Воздух огласился взрывом восторга. Месяцы подготовки к походу и последовавшая многодневная изнурительная работа принесли плоды.

— Бинго! — взглянув на Джека, провозгласил боцман. — Вы опять оказались правы.

— Только благодаря вашей помощи, — улыбнувшись, ответил Джек.

На платформе покоилась бронзовая, по меньшей мере трехметровая пушка; ее верх отмытый при подъеме водой от грязи, сверкал под яркими солнечными лучами. Джек тотчас определил, что пушка старинная — цилиндрическая казенная часть суживалась к восьмиугольному передку. Подобные пушки, правда, относящиеся к шестнадцатому столетию, он уже видел: одни были подняты с «Мэри Роуз», флагмана английской эскадры, затонувшего вблизи Портсмута, другие — с затонувших и потопленных кораблей испанской Непобедимой армады. Но эта выглядела старше, гораздо старше. Как только кран снял пушку с платформы и, переправив через леер, поставил на палубу, Джек, не обращая внимания на потоки воды, которой стали поливать пушку из шланга, приблизился к поднятому орудию.

— Лев святого Марка, — сказал он. — Пушка и в самом деле венецианская.

Джек ткнул пальцем в узор на казенной части орудия. Это было изображение изготовившегося к прыжку крылатого льва, окаймленного гирляндой из сплетенных цветов и листьев — один из наиболее известных символов средневековой Европы. Джек провел рукой по эмблеме, а затем по тылу казенной части орудия. Внезапно он поднял другую руку, давая матросу, поливавшему пушку водой из шланга, знак остановиться.

— На пушке и другое литье, — возбужденно произнес Джек.

— Какая-то дата, — отозвался боцман, вытянув шею и прикрывая глаза от солнца. — Это римские цифры, правда, едва различимые. М, С, D…

— 1453 год! — воскликнул одни из членов команды.

— Боже мой! — тут же подхватил Джек. — Да это же год Великой осады. — Далее можно было не пояснять. Эту дату он не раз называл, читая команде лекции по истории. В 1453 году произошло величайшее столкновение между Востоком и Западом, битва титанов на перекрестке дорог между Европой и Азией. На этот год пришелся предсмертный вздох Римской империи, владевшей за пятнадцать столетий до того большей частью известного мира. Прижимая руку к холодному металлу орудия, Джек на мгновение ощутил необычный прилив энергии. Скользнув взглядом по пушке, он перевел глаза на минареты и купола, видневшиеся на линии горизонта и походившие на мираж, представленный россыпью драгоценных камней. Джек соприкасался с историей, погребенной под пластами столетий, с той явью и непосредственностью, которые, изучая учебники, как ни старайся, не ощутишь.

Отрешившись от этих мыслей, Джек повернулся лицом к команде и произнес:

— Это — бомбарда, орудие, превышающее размерами корабельные пушки пятнадцатого столетия. Полагаю, что это одна из пушек, с помощью которых Мехмед II, султан Османской империи, бомбардировал Византии. — Джек махнул рукой в сторону берега, где все еще виднелись останки древнего волнолома, разрушенного стихией и вмешательством человека. — Турки при штурме города использовали все имевшиеся у них пушки. Эта была отлита в Венеции в начале 1453 года, а затем, вероятно, захвачена в каком-то сражении турками и использована против защитников Византия, в состав которых входили и выходцы из Венеции. Местным газетам такая версия, несомненно, понравится.

Когда экипаж вернулся к повседневной работе, Джек снова взглянул на пушечное клеймо. Как и англичане, его соотечественники, пускавшиеся в дальние путешествия в надежде обогатиться, венецианские искатели приключений в Средневековье своих шансов не упускали, играя важную роль в средиземноморской торговле между Востоком и Западом, и даже основали купеческую колонию в далеком Константинополе. Венецианцы главным образом занимались торговлей, особо не претендуя на заморские территории и богатства, но, тем не менее, на их совести одно из самых тяжких злодейств в истории человечества. Это черное дело многовековой давности и привело Джека в бухту Золотой Рог, и он был полон решимости за время, отведенное на экспедицию, раскрыть преступление.

Вернувшись на ходовой мостик, Джек уселся за стол для прокладки курса и закатал рукава фуфайки. Стояло холодное летнее утро, но солнечные лучи начали прогревать воздух, разгоняя туман. Кроме Джека, на мостике находились капитан корабля, аккуратно одетый седовласый Том Йорк, и его помощник, эстонец, только недавно присоединившийся к экипажу по рекомендации русского мореходного училища. Йорк посмотрел на Джека, а затем кивнул на окно, через которое во время всеобщей сумятицы наблюдал сцену на баке.

— Глядя отсюда, я счел, что поднятое орудие середины пятнадцатого столетия.

Йорк начинал карьеру командиром артиллерийской боевой части на одном из кораблей Королевского флота, но со временем стал экспертом по старинному морскому оружию, накопив опыт и знания, которые были крайне необходимы при воплощении в жизнь проектов Международного морского университета.

— Не то, что нам нужно. Пушка не так уж стара.

— Если быть точным, — ответил Джек, — пушка отлита в 1453 году. Опережает предметы наших поисков и исследований на два с половиной века. Не хочу расстраивать экипаж, но до находок времен крестовых походов нам еще далеко.

Джек задумчиво посмотрел на видневшийся вдали город, но тут мимо, в опасной близости от «Морского бродяги», прошел паром, переполненный пассажирами. Паром оставил за собой фосфоресцирующую кильватерную струю, и в этом мерцающем тусклом свете вид города изменился. Теперь он походил на призрак, плавающий над морем, на видение, на фантом, напомнивший о существовании в прошлом самой великой цивилизации на Земле. Но вот видение стало таять, распадаться, рассеиваться, и город вновь приобрел ясные очертания. На взгляд Джека, теперь перед ним был как бы поперечный разрез произведенных археологами раскопок. На нижнем слое покоились разрушенные остатки крепостной стены Константинополя, возведенной при Константине Великом, когда тот в четвертом столетии перенес сюда столицу империи и тем обрек Рим на упадок и разрушение. Поверх фрагментов стены высились сохранившиеся с более ранних времен акрополи Византия, чье имя дало название средневековой христианской империи, корни которой тянулись к Риму. Еще выше располагался грандиозный дворец Топкапи, — сердце Стамбула, — построенный турками сразу после того, как они взяли Константинополь. Еще выше, над рядом деревянных домов, представляющих старый город, высились минареты и купола Аня-Софии, одного из наиболее известных христианских соборов, ставшего после 1453 года исламским святилищем. Но Джек знал, что, возможно — правда, только возможно, — среди этих исторических наслоений сохранились следы миграции легендарных атлантов, представителей великой цивилизации, возникшей на заре современной истории, которые в спешке покинули Атлантиду, спасаясь от внезапно разлившихся вод Черного моря.

Джек едва верил в то, что уже прошло полгода с тех пор, как они с Катей заблудились в лабиринте глухих улочек города. То было время интересных исследований и великих надежд, но и время душевного опустошения и утрат. Катя узнала горькую правду о своей родине, «империи зла», правда эта угнетала ее, несмотря на все усилия Джека успокоить девушку, и, в конце концов, заставила Катю вернуться в Россию, чтобы еще раз попытаться пресечь незаконную торговлю предметами старины. Утраты были еще ощутимее. Джек был вместе с Катей, когда поиски Питера Хоу прекратились. Хоу был его другом детства, и Джек вспоминал его каждый раз, когда ему на глаза попадался Том Йорк, сумевший выйти целым и невредимым из переделки, закончившейся исчезновением Хоу. Пришлось прекратить и исследование Атлантиды, которое продолжил «Морской бродяга», после того как «Морской странник» пошел ко дну в Черном море. Джек не имел права рисковать жизнью людей — хватит одного Хоу. Новую цель, которая его воодушевила и, в конце концов, заняла все его мысли, перед ним поставила Катя, когда они бродили по Стамбулу, с головой окунувшись в историю Византии. Она посоветовала Джеку осуществить мечту его юности, взлелеянную вместе с Питером Хоу: найти сказочное и, как полагалось, навеки утраченное сокровище. Осуществлением этой мечты Джек и занялся после того, как расстался с Катей в аэропорту.

Отрешившись от воспоминаний, Джек направился в штурманскую рубку, в которой находилась радиолокационная станция. За экраном компьютера сидел смуглый темноволосый мужчина с телосложением игрока в регби, на его голове были наушники, из которых торчали антенны.

— Наконец-то ты сбросил лишний вес, — сказал Джек. — Иначе нам пришлось бы тебя откапывать.

— Что? — Костас Казаидзакис взглядом дал понять, что ему помешали, и снова уставился в экран.

— Я говорю, что тебе удалось сбросить вес! — гаркнул Джек. — Иначе нам пришлось бы тебя откапывать.

Костас снял с головы наушники и откинулся в кресле, насколько это было возможно.

— Похудел, да не очень, — ответил он. — Пробираясь через тот подводный туннель, я весь ободрался. Тело до сих пор в ссадинах. Из того предприятия мы извлекли полезного только то, что боги атлантов дали мне ясно понять: обжорство — порок. — Взглянув на Джека, Костас спросил: — Чем разжился?

— Венецианской осадной пушкой 1453 года.

Костас кивнул, водворил на место наушники и снова уставился на экран. Джек окинул своего друга благожелательным взглядом. Костас был талантливым инженером с изобретательской жилкой, настоящим специалистом в области подводных исследований, получил степень доктора философии в Массачусетском технологическом институте. Он неизменно участвовал вместе с Джеком во всех предприятиях под эгидой Международного морского университета, основанного свыше десяти лет назад. Костас гармонично дополнял Джека, хотя, в отличие от него, не стремился сплести воедино нити истории, основываясь на интуиции, предположениях и догадках. Для него единственно значимыми задачами были лишь те, которые можно решить научными средствами, а сложности, на его взгляд, возникали только тогда, когда выходила из строя аппаратура.

— Чем занимаетесь?

В рубку вошел Морис Хиберменер. Хотя на нем были хлопчатобумажные шорты и рубашка с открытым воротом и короткими рукавами, он, как всегда, лоснился от пота.

— Костас наладил аппаратуру, — кивнув Морису, пояснил Джек.

Хибермейер, сотрудник Александрийского института археологии, появился на судне днем раньше, использовав вертолет, с которого опустился на палубу, словно хищная птица, настигшая свою жертву, — он был убежден, что у Джека непременно возникнут трудности и без него тот не справится. Последний раз они встречались на борту «Морского бродяги» полгода назад и тогда обсуждали фантастическую находку, обнаруженную в некрополе, — папирусные свитки атлантов. После этого Хибермейер уехал, но постоянно напоминал о себе посредством электронной почты и телефона.

Он держал в руке папку с бумагами.

— Джек, нам надо поговорить.

— Позже, — ответил Джек, одарив улыбкой дородного египтолога. — Сейчас самый напряженный момент, и мне надо сосредоточиться. Извини, Морис. — И перевел взгляд на экран.

На экране появилась картинка: похожая на клещи механическая рука врезается в грунт.

— Сейчас это устройство находится под морским дном на глубине шестнадцати метров, а от нас его отделяет 51 метр, — пояснил Костас. — Через несколько секунд изображение автоматически придет на гидролокатор и «Хорек» снова выйдет на связь.

— «Хорек»? — спросил Хибермейер.

Костас взял со стола пластиковую модель — странную цилиндрическую штуковину, отдаленно напоминавшую дистанционно управляемый робот, в свое время использовавшийся при раскопках неолитической деревни, обнаруженной под водами Черного моря.

— Комбинация дистанционно управляемого робота, подводной мусороуборочной машины вакуумного действия и гидролокатора, — восторженно сообщил Костас. — Агрегат управляется прямо отсюда с помощью составного шланга и может двигаться через донные отложения в нужном направлении с большой точностью, посылая сигналы на магниторезонансное сканирующее устройство. В настоящее время агрегат, углубляясь, пробирается через донные отложения. Наше судно стоит на краю канала, который промывают воды Босфора, но, тем не менее, каждую сотню лет донные отложения утолщаются на несколько метров. Если мы хотим добиться успеха и найти то, что ищем, мы должны идти вглубь. Цепь за счет своего веса и поныне засасывается.

— Что за цепь? — спросил Хибермейер. — Напомните мне.

Джек подошел к висевшей на стене адмиралтейской карте морских подходов к Стамбулу. «Морской бродяга» стоял на якоре у вдававшейся в город огромной бухты, напоминающей формой кривую турецкую саблю. В бухте располагалась одна из наиболее крупных в мире естественных гаваней. Древние греки дали ей название Золотой Рог, видно, полагая, что этот рог принадлежит гигантскому мифическому быку, погрузившемуся в воды Босфора. Для археологов, собравшихся в рубке, это название вызывало и другую ассоциацию — представление о загадочной Атлантиде.

Джек взял карандаш и, используя как указку, стал водить им по карте.

— Во времена Византийской империи вход в бухту Золотой Рог был защищен огромным боном длиной почти с километр, представлявшим собою железную цепь, укрепленную на сваях и баржах. Бон простирался от башни, стоявшей невдалеке от края крепостной стены города, до противоположного — Галатского берега, что в трехстах метрах от нас. Впервые о боне упоминается в хронике восьмого столетия, потом, как пишут, бон этот играл немаловажную роль при защите Константинополя во время Великой осады 1453 года, но нам известны только два случая, когда бон сумели прорвать. Впервые это удалось в одиннадцатом столетии викингам, которые, как известно, нередко промышляли разбоем. Второй случай датирован более точно. В 1204 году венецианские галеры прорвали бон с помощью гидравлического тарана. Цепь была восстановлена, но, вполне вероятно, отдельные ее звенья ушли на дно и теперь погребены под многометровыми донными отложениями. Если мы их найдем, то окажемся там, где и хотели.

Тем временем Костас нервно стучал пальцами по столу и вглядывался в экран. Однако изображение потускнело, и о непрекращающейся работе «Хорька» свидетельствовали лишь цифры в углу экрана — они отмечали углубление агрегата на каждые пять сантиметров.

— А вы уверены, что поиски проводятся в нужном месте? — спросил Хибермейер.

— Полной уверенности, разумеется, нет, — ответил Джек. — Мы руководствуемся рукописью пятнадцатого столетия, обнаруженной в прошлом году в архиве дворца Топкапи.

— Не нравится мне все это. — Костас взглянул на настенные часы и заерзал в кресле. — Раз поднятая пушка изготовлена в 1453 году, значит, нам следует углубиться по меньшей мере еще на пять метров. Грунт с каждым метром плотнее, а через двадцать минут корабль должен покинуть свое местоположение.

Джек разделял беспокойство Костаса. Работы, которыми они занимались, велись в районе оживленного судоходства, да еще, согласно договоренности с портовыми властями Стамбула, на эти работы ежедневно отпускалось только по шесть часов, но даже и за этот срок то и дело приходилось сниматься с якоря, чтобы освободить путь парому или какому-нибудь другому судну; кроме того, у некоторых судов была столь большая осадка, что они гребным винтом задевали донные отложения. Правда, Том Йорк прекрасно знал свое дело, да и динамическая система определения координат работала исправно, без сбоев, и «Морской бродяга» после вынужденного простоя неизменно возвращался в нужную точку, но не было ни малейшей гарантии, что место раскопок не засыплет донными отложениями, способными погрести под собой — о чем более всего тревожился Костас — и его замечательный агрегат.

— Я понимаю, ты хочешь осуществить мечту своей юности, — сказал Хибермейер, взглянув на Джека. — Вероятно, ты руководствуешься историческими реалиями.

Чтобы не мешать Костасу, Джек отвел Хибермейера в сторону. Исторические реалии — да о них Джек неоднократно рассказывал и совету директоров ММУ, и экипажу, и турецким властям и, разумеется, журналистам, от которых не скроешься. И все же, комментируя свой проект, Джек каждый раз приходил в возбуждение, до холодка на спине.

— Начать с того, — сказал Джек, — что Великая осада 1453 года была одним из определяющих моментов в истории человечества. В результате этой осады погибла самая крупная в мире империя, а ислам получил надежный плацдарм в Европе. И все же на сам Константинополь наибольшие беды обрушились за два с половиной века до этого, когда город разграбили, а святилища осквернили, что сопровождалось неимоверной жесткостью даже по средневековым понятиям. И преступниками были не язычники, а христиане, крестоносцы.

— Прекрасно помню лекции профессора Диллена в Кембридже, — сказала Хибермейер. — Самые страшные преступления против христианства всегда совершались самими христианами.

Джек после службы во флоте учился вместе с Хиберменером в Кембридже, где они, в частности, изучали историю Иудеи и раннего христианства.

— В 1204 году, — продолжил Джек свои пояснения, — папа Иннокентий III организовал четвертый крестовый поход, стремясь освободить Иерусалим от язычников. Но крестоносцы отклонились от цели, оказались в Константинополе, где и похитили сказочные сокровища.

На маленьком экране появилась картинка: четыре запряженных в ряд лошади — скульптура, отлитая из позолоченной меди.

— Кони святого Марка, — узнал Хибермейер.

— Туристы побросали бы свои камеры, если бы узнали правду о том, как эта скульптура оказалась в Венеции, — жестко продолжил Джек. — Руководителям крестового похода следовало перевезти рыцарей морем в Святую Землю. В те времена главной морской державой была Венеция. Но у венецианцев были свои интересы. Византийская империя со столицей в Константинополе начала прибирать к рукам земли вблизи Венеции на побережье Адриатического моря. Венецианские купцы в Константинополе были истреблены, а дож Дандоло брошен в тюрьму, где его в 1203 году ослепили. Венецианцы жаждали мщения. Случилось так, что крестоносцы оказались не в состоянии оплатить переезд морем в Святую Землю и попали в зависимость от венецианцев. К тому же среди крестоносцев нашлись претенденты на византийский престол. Вот и вышло, что деньги, отпущенные Иннокентием III на четвертый крестовый поход, пошли, вопреки его помыслам, на захват Константинополя, второго по значению города в христианском мире, оплота Восточной церкви. Когда крестоносцы вошли в Константинополь, они забыли об освобождении Иерусалима и Гроба Господня от ига мусульман и стали грабить Константинополь, как и любая средневековая армия тех времен, взявшая неприятельский город, но только проявляя при этом неслыханную жестокость.

— И во что же вылился этот грабеж?

— Представь себе, что неприятельская армия, составленная из варваров и грабителей, ворвалась в Лондон, после чего осквернила Вестминстерское аббатство, опустошила Британский музей и Британскую библиотеку и свергла памятники и статуи, таким образом, осквернив предметы национального достояния. В Константинополе крестоносцы ограбили храмы, в том числе Айя-Софию, похитив христианские ценности, собиравшиеся в течение многих веков. Но крестоносцы сочли это недостаточным и потому опустошили даже библиотеки, где хранились труды древних авторов, перевезенные в Константинополь из Александрии и Эфеса. Короче говоря, крестоносцы похитили в Константинополе все, что можно было похитить. Нетронутыми остались лишь массивные памятники.

— Такие, как обелиск Тутмоса III, — согласно кивнув, произнес Хибермейер.

Джек показал рукой на экран.

— В Константинополе были собраны все величайшие ценности западной цивилизации. Сначала бесценные сокровища из Египта, Греции и стран Ближнего Востока были перевезены в Рим, но, когда Константин сделал столицей Римской империи Константинополь, многие из этих сокровищ перевезли морем в этот город. Кони святого Марка были изготовлены в Греции в пятом веке до нашей эры и, вероятно, украшали знаменитый храм в Олимпии, а пятью веками позже их установили на триумфальной арке Нерона, и они стали частью скульптурной группы, изображающей императора, управляющего квадригой. При Веспасиане арку снесли, но изображение квадриги осталось на монетах, выпущенных Нероном. Спустя четыре столетия скульптура оказалась в Константинополе и, возможно, была установлена на ипподроме за обелиском Тутмоса III. До 1204 года Константинополь никто не грабил, но из сокровищ, похищенных крестоносцами, нам известны немногие. Часть золотых и серебряных изделий была переплавлена в слитки или пошла на монеты. Другие сокровища, такие как кони святого Марка, перевезли морем в Венецию или на родину крестоносцев — во Францию, Англию, Испанию, Нидерланды, где они, возможно, и поныне тайно хранятся в наиболее значительных соборах и монастырях. А вот атрибуты языческих культов были осквернены и брошены в море. Когда мы с Питером Хоу впервые заинтересовались этой проблемой, то пришли к мысли, что одно из самых больших сокровищ Древнего мира покоится на морском дне, здесь, в бухте Золотой Рог.

Хибермейер, глядя задумчиво на экран, на котором все еще красовались кони святого Марка, положил руку на плечо Джека и произнес:

— Ты ничего не сказал о том, какие сокровища перевезли в Константинополь из Рима. В прошлом году, после наших поисков в Черном море, меня пригласили в Рим перевести египетский иератический текст, найденный на месте возведенного Веспасианом храма Мира. Текст оказался нанесенным на одну из бронзовых тарелок, прикрепленных к колоннам храма. Он не отличался от текстов других тарелок, на латинском, греческом и арамейском языках. Все тексты прославляли победу Веспасиана в Иудейской войне.

— Бог мой! — сделав паузу, взволнованно продолжал Хибермейер; в его речи стал слышаться немецкий акцент. — Добычей в этой войне стали сокровища Иерусалимского храма. Веспасиан поместил их в храм Мира, не выставляя особенно напоказ, а потом эти сокровища стали легендой. — Хибермейер перешел на шепот: — Не могли ли их тайно перевезти в Константинополь до падения Рима?

— Такая мысль приходила мне в голову, — тихо ответил Джек.

Хибермейер снял маленькие круглые очки и потер лоб.

— Среди этих сокровищ золотой стол и менора — святыня Иерусалимского храма. Ты представляешь, в какое положение мы можем попасть?

Джек кивнул.

— Это не только сказочные сокровища, — возбужденно продолжал Хибермейер. — К примеру, менора — символ современного Израиля. Даже намек на то, что мы ищем похищенные ценности Иерусалимского храма, вызовет взрыв в обществе.

— Сведения о наших занятиях не просочатся за эти стены, — ответил Джек.

В это время послышался громкий возглас, характерный для жителей Бруклина, выражающих таким образом свой восторг. Хибермейер и Джек быстро подошли к Костасу и, встав за его спиной, уставились на экран. Ликование Костаса оказалось оправданным. На экране виднелся кусок железной цепи в виде петли, впрессованной в грунт; левый конец цепи был обрублен, правый уходил за экран. Из петли выступала доска с металлическими заклепками, когда-то входившая, по всей вероятности, в пояс обшивки судна.

— Фантастика! — Обрадованный Джек похлопал Костаса по плечу. — Цепь обнаружена, и, значит, поиски идут в нужном месте. Впереди новые и, надо думать, более фантастические находки.

— Вот и предмет наших поисков! — громогласно возгласил Костас. — Сейчас увидите его крупным планом.

Крупный план позволил увидеть, что в петле железной цепи зажато что-то еще — похожее на обнаженные ветки дерева. Джек вгляделся. Это был скелет — скелет человека, раскинутые руки которого под невероятным углом зажало петлей, рядом — покореженный череп, а невдалеке от него — набитый землей, помятый старинный железный шлем с поврежденным наглазником.

— А вот и безымянная жертва тех далеких времен, — сказал Костас и взглянул на часы. — Наше время вышло, заканчиваем.

Костас отсоединил от агрегата составной шланг, и тут же затарахтел двигатель корабля. Оставив Хибермейера с Костасом, Джек поспешил к Йорку на ходовой мостик. Ему предстояло рассказать экипажу о находке. Джек заглянул в окно: какой-то рудовоз ждал, когда ему освободят путь, чтобы пройти под Галатским мостом. Сам мост был забит движущимися машинами, а вдоль его ограждения стояла шеренга любителей рыбной ловли, надеявшихся на приличный улов и даже не подозревавших о том, что под их ногами могут находиться сказочные сокровища. Воды бухты, но которой в стародавние времена курсировали барки императоров и султанов, были прозрачны — результат обширной очистки, предпринятой по инициативе местных властей несколько лет назад. Джек взглянул на линию горизонта и снова почувствовал неукротимый зов исканий и приключений, который понудили его с Катей окунуться в темные глубины истории. Но, несмотря на свое темное и головоломное прошлое, Стамбул оказался тем местом, которое возродило страсть Джека к раскрытию древних тайн — страсть, зародившуюся в дни его юности. И вот теперь, после обнаружения железной цепи, Джек с воодушевлением подумал, что впереди новые, более фантастические находки; надо лишь продолжить работу, и успехи тогда непременно придут. Но, как обычно, воодушевление Джека уступило место тревоге. Впереди много работы, а работать приходится лишь по шесть часов в день. Конечно, они уже добились некоторого успеха: подняли на борт осадную пушку, обнаружили железную цепь, часть старинного бона. Но как бы лишняя информация не дошла до местных властей. И все же Джек рассчитывал на полный успех экспедиции. Он перевел взгляд на сверкавшие под солнечными лучами воды бухты Золотой Рог и понадеялся втайне, что бухта оправдает свое название.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мария де Монтихо слегка подвигалась на стуле и на мгновение закрыла глаза. Она провела целый — день в одном из рабочих помещений собора, и, несмотря на постоянный — час за часом — выброс адреналина, усталость взяла свое. За окном стало темнеть, а по стеклам забарабанили капли дождя. Мария выпрямила спину, прищурилась и отодвинула трафарет и скребок к верхнему краю рамки, обрамлявшей пергамент. Стояла полная тишина, время, казалось, остановилось, и все внимание Марии де Монтихо сосредоточилось на замысловатом рисунке тушью, освещенном настольной лампой. Она тихо дышала в заученной, давно выработанной манере и с каждым выдохом подносила к пергаменту миниатюрную кисточку. Через пятнадцать минут Мария откинулась на спинку стула и передала инструменты ассистенту.

— Все, закончили, — сказала она и критически взглянула на предмет своего труда, на который ушло больше недели. После удалений вековой патины буквы стали отчетливыми, словно текст только что записали.

«Tuz ki cest estorie ont. Ou oyront ou lirront ou ueront. Prient a ihesu en deyte. De Richard de Haldingham о de Lafford eyt pite. Ki lat fet e compasse. Ki ioie en eel li seit done».

Текст, написанный на старофранцузском, ничего не прибавил к скудной информации о его составителе. После минутного размышления Мария повернулась к своему ассистенту, субтильному юноше в очках со стальной оправой. Он с готовностью склонился над текстом и перевел его на английский.

«Все те, кто обладают этой работой, видели ее или хотя бы слышали о ней, молитесь нашему Господу Иисусу, чтобы он порадел Ричарду Холдингемскому и Слифордскому, который исполнил эту работу и предал ее гласности, да будет благословен он на небесах».

Выслушав перевод, Мария, улыбнувшись, сочла, что пожелание, изложенное Ричардом семь столетий назад, можно отнести и к ней вместе с ее помощником.


Через двадцать минут Мария стояла посреди комнаты и в последний раз смотрела на карту, которую следовало накрыть защитным стеклом. После того как она выключила настольную лампу, слабое освещение комнаты, казалось, подчеркивало старость пергамента, выявляя его тени и впадине, указывающие на то, что телячья кожа, на которую была нанесена карта, за долгие годы усохла и сжалась. Обычно реставрацией рукописей занимались сотрудники в Оксфорде, но, когда зашла речь о реставрации Маппы Мунди в Херефордском соборе, соблазн самой заняться этой работой оказался слишком велик. Это была возможность, представляющаяся только раз в жизни, — возможность увидеть и потрогать своими руками самую знаменитую средневековую карту мира.

Когда глаза Марии освоились с полумраком, карта начала обретать знакомые очертания. Пергамент представлял собой квадрат со вписанным в него кругом более четырех футов диаметром. В этом круге и размещалась знаменитая карта. В ее центре находился Иерусалим, ниже — Средиземное море, имевшее Т-образную форму и разделившее Азию, Африку и Европу, а в левом нижнем углу располагались Британские острова. На карте красовалось множество рисунков с подписями на латыни и на французском, среди которых выделялись элегантные зарисовки на библейские темы и мифологические сюжеты. Венчала карту фигура сидящего Иисуса Христа, который, как казалось Марии, вершит суд не только над мертвыми, но и над живыми людьми, в своем высокомерии посчитавшими, что мириады чудес, которые они нанесли на карту, являются чем угодно, но только не Божьим промыслом.


— Доктор де Монтихо, вас ждут.

Марию догнал человек в рясе священника, когда она, покинув монастырские стены, быстрым шагом шла по двору, держа над головой зонтик и спасаясь таким образом от нудного моросящего дождя, который, казалось, в Англии идет круглый год. Она собиралась вернуться в Оксфорд и спешила на поезд.

— У меня нет времени, — сказала Мария. В ее речи слышался легкий испанский акцент, придававший голосу живость. — Через три часа у себя в институте я провожу семинар по работе Ричарда Холдингемского, а мне еще нужно к нему подготовиться.

— Семинар можно отложить, — хрипло возразил священнослужитель, не успевший отдышаться. — В библиотеке только что сделали фантастическую находку. Ваш ассистент уже там.

Мария со своим провожатым подошла к высокому сводчатому крыльцу мягкого медового цвета, казалось, придававшего Херефорду большую доступность и привлекательность по сравнению с другими соборами, но стоило войти в самое помещение, как это впечатление сразу меркло. Она оглядела неф, задержалась взглядом на алтаре, обрамленном колоннами, поднимавшимися к небольшим аркам клерестория и парусам высокого купола. Следуя за священником по северному проходу, Мария ощутила сильный запах мокрого камня, приправленный слабым запахом гнили, словно тошнотворное зловоние разложения, долгое время пропитывавшее собор, сохранило в нем ауру, не исчезнувшую даже после того, как запечатали последние склепы.

Со времен Ричарда Холдингемского неф изменился мало, и Мария, коснувшись рукой колонны, неожиданно ощутила волнение, вообразив, что, переместившись в далекое прошлое, идет по стопам великого человека. Херефордский собор был построен норманнами в двенадцатом веке, а до того на месте собора стояла церковь, возведенная во времена существования Мерсии, англосаксонского королевства. То была церковь святого Этельберта, короля Восточной Англии, предательски убитого близ этого места. Во времена Ричарда Холдингемского в собор стекались паломники, чтобы поклониться праху Томаса Бекета, архиепископа, умерщвленного в Кентербери, гробница которого сохранилась во времени и являлась не меньшей ценностью, что и редкая карта мира, творение Ричарда.

Пройдя по северному трансепту, Мария вместе со своим провожатым дошла до клироса, где в течение последних ста лет хранилась знаменитая карта, пока ее не положили в музей, специально сооруженный для хранения церковных реликвий. Мария со своим спутником подошла к низенькой двери, за которой вверх вела винтовая лестница.

— Ремонтные работы почти закончены, — произнес священнослужитель. — И все же поберечься не помешает.

Он протянул Марии желтую защитную каску, а сам воспользовался другой, надев ее поверх капюшона, что придало его одеянию довольно комичный вид.

— Собор, построенный из песчаника, подобен деревянному кораблю, — продолжил священник, шагая впереди Марии по лестнице. — Такой корабль периодически нуждается в ремонте. Вспомните «Викгорн» Нельсона. Поэтому, решив разместить на месте старой библиотеки музей, мы посчитали необходимым заменить износившиеся камни.

Поднявшись до клерестория, Мария оказалась около помещения, в котором раньше находилась библиотека, собрание первопечатных книг до 1500 года, а также 227 рукописей, включающих бесценное Херефордское евангелие, датированное восьмым веком. (С целью сохранности книги в этой библиотеке были прикованы к полкам металлическими цепями.) Теперь это помещение переделывали в музей, и у входа высились штабеля свежевытесанных каменных блоков. Протиснувшись между ними, Мария вместе со своим спутником вошла в просторную комнату, загроможденную строительным материалом. У дальней стены в пятне света виднелась группа рабочих. Свет пробивался через проем, образованный на месте двух извлеченных каменных блоков, видно, отслуживших свой срок.

К Марии подошел молодой человек в очках; его и без того светлые волосы были покрыты пылью.

— Мария, я сделал удивительную находку, — радостно произнес он. — Увидите — глазам не поверите.

Это был Джереми Хаверсток, самый способный из оксфордских аспирантов Марии. Он успел сделаться знатоком древних германских языков и писал диссертацию на соискание степени доктора философии. Несмотря на кабинетность своих занятий, он был увлекающейся натурой, не чуждой романтике, которую находил даже в библиотечных архивах, и Мария посоветовала ему покопаться в старинных монастырских библиотеках, где можно отыскать много полезного, чем Джереми и занялся с немалым энтузиазмом, проявляя при этом восторг туриста, впервые соприкоснувшегося с историческими реалиями.

— По твоему виду можно попять, что ты нашел, по меньшей мере, библию Августина, — улыбнувшись, предположила Мария.

— Несравнимо более цепное, — ответил Джереми.

Когда он подошел ближе, Мария заметила, что он умудрился вспотеть, несмотря на прохладу в комнате.

Неожиданно Джереми отодвинул в сторону один из каменных блоков, извлеченных рабочими из стены, и нырнул в образовавшееся боковое отверстие.

— Лезьте за мной, — сказал он.

Согнувшись в три погибели, Мария протиснулась в узкий проем в стене. Ее волнистые волосы и кожаная куртка тотчас покрылись пылью. Она оказалась в выемке массивной наружной стены собора, образовавшейся после того, как рабочие вынули из нее два поврежденных блока. Сидя на корточках, Мария к своему немалому удивлению увидела, что из выемки, в которой она очутилась, вниз ведет винтовая лестница, которую явно замуровали при какой-то предыдущей перепланировке собора. Ступеньки лестницы были завалены, казалось, плоскими кусками известняка, покрытыми рыжей пылью, по, когда Мария подвинулась так, чтобы свет падал на лестницу, она от неожиданности воскликнула на своем родном языке:

— Es estupendo![1]

То, что Мария приняла за строительный мусор, оказалось великим множеством порыжевших листов пергамента, одни были спрессованными, словно папье-маше, другие сохранились гораздо лучше, и текст верхних листов отчетливо различался.

— Не правда ли, похоже на пещеру Аладдина, — сказал Джереми. — Вероятно, когда-то приводили в порядок библиотеку, освобождаясь от поврежденных и ветхих рукописей. Все рукописи старинные. Должно быть, самые поздние относятся к тринадцатому столетию. Я поговорил с архитектором. Он полагает, что эта лестница была замурована до строительства северного трансепта, возведенного в четырнадцатом веке.

Внезапно Мария издала удивленное восклицание.

— Посмотри! — возбужденно выпалила она. — Никак на той ступеньке под листами пергамента целая книга?!

Джереми нагнулся и передал книгу Марии. Она осторожно сдула пыль с фолианта и открыла коричневую обложку.

«Historia Ecclesiastica Gentis Anglorum»

— «Церковная история народа англов» Беды Достопочтенного, — с благоговением проговорила Мария. — Книга на латыни, значит, одна из первых копий. Девятый, а то и восьмой век.

Джереми взял книгу в руки и, отлепив стопку листов пергамента, приставших сзади к обложке, стал, мурлыча себе под нос, водить глазами по тексту.

— Что это? — спросила Мария.

— Невероятно. Продолжение «Англосаксонской хроники». Описываются события двенадцатого столетия. Упоминается о Генрихе II и короле Иоанне. Это последний труд, написанный на староанглийском, языке, который норманны старались искоренить. Это подтверждает мою мысль о том, что в средневековых английских монастырях переписывали старые рукописи.

Мария оглядела ступеньки лестницы и заметила еще несколько книг, ставших видными после того, как с них убрали труд Беды.

— Похоже, что эти книги и рукописи здесь оказались не только по той причине, что монастырскую библиотеку приводили в порядок, — рассудительно сказала она. — Всегда казалось загадочным, почему в Херефордской библиотеке нет книг по англосаксонской истории. Конечно, мог постараться не в меру усердный библиотекарь, освободивший место для более редких книг. А могло быть иначе: эти книги изъяли по распоряжению норманнских властей, посчитавших их крамолой.

Мария снова взяла в руки книгу Беды, любовно ее погладила и, взглянув на Джереми, протиравшего стекла своих очков, продолжила нравоучительным тоном:

— Мы заберем с собой труд Беды и то, что сохранилось от продолжения «Хроники». Но все остальное должно остаться in situ.[2] Вход мы закроем, пергамент не терпит свежего воздуха. Надо собрать специалистов, тогда и вернемся.

Мария развернулась и осторожно, чтобы не стукнуться головой, стала выбираться наружу. Джереми было направился вслед за ней, когда внезапно увидел, что из-под кучи наваленных друг на друга листов пергамента выглядывает рулон, похожий на древний свиток. Марию остановил удивленный возглас. Она обернулась и увидела в руках у Джереми свиток длиною с метр.

— Оставь здесь, — распорядилась Мария.

— Если вы все еще собираетесь провести вечером семинар, то лучше этот свиток забрать с собой, — загадочно улыбнувшись, ответил Джереми.

Любопытство взяло свое, и Мария повернула назад. Джереми частично развернул свиток, и она увидела полукруг с нанесенным внутри рисунком, похожим на карту. Да это же Маппа Мунди, мигом сообразила Мария. В своей докторской диссертации, написанной десятилетием ранее, она утверждала, что херефордская Маппа Мунди всего-навсего копия, работа не ученого, а художника. Только этим объяснялась непозволительная ошибка: слово «Африка» было начертано на Европе, а слово «Европа» — на территории Африки.

Епископ Херефордский заказал карту мира Ричарду Холдингемскому, который изготовил эскиз у себя дома, в Линкольнском соборе, а окончательно карта была исполнена без участия Ричарда мастеровым в Херефорде, искусным в каллиграфии и украшении рукописей рисунками, но не очень образованным человеком, допустившим в работе не только географические неточности, но и грамматические ошибки.

И вот, к удивлению Марии, неожиданно нашлась карта, исполненная самим Ричардом Холдингемским, картографом и монахом, чье видение мира поражало ее со студенческих дней. Мария с благоговением смотрела на аккуратные четкие надписи, видневшиеся на карте. Чуть ниже левой руки Джереми, все еще державшего полу развернутый свиток, виднелась надпись «Европа», правильно размещенная на Франции и Италии. Выше его правой руки виднелись Британские острова с обозначенными на них Херефордом и Линкольном. Заметив, что Мария во все глаза смотрит на свиток, Джереми развернул его полностью.

— На карте почему-то нет подписи автора, — сказала Мария. — Какая жалость.

Свиток имел квадратную форму, и за кругом, вмещавшим карту, на свободных местах квадрата красовались тщательно выполненные рисунки, изображавшие различных люден — от охотника и священнослужителя до римских императоров. Несомненно, рассудила Мария, рисунки эти выполнены не Ричардом, а каким-то мастеровым, решившим придать карте «законченность» и угодить вкусам церковников, для чего он и приукрасил ее, позаимствовав рисунки с рукописей и карт, попавших ему на глаза.

Осмотрев внимательно карту, Мария увидела, что та не сопровождается текстом, подобным тому, который она старательно очищала на копии Маппа Мунди, из чего стало ясно, что этот текст являлся работой мастерового, а не творчеством составителя карты. Видимо, Ричард посещал Херефорд, чтобы обсудить с заказчиками свой труд, но не видел его конечного исполнения. Вероятно, этим и объяснялись непростительные ошибки, допущенные на копии карты. Еще раз обратив внимание на пустое место на карте мира — место для подписи исполнителя, Мария тяжко вздохнула: Ричард Холдингемский так и остался в тени далекого прошлого.

Но вот Мария пригляделась и увидела, что внизу под картой изображено что-то еще.

— Поверни карту к свету, — попросила она Джереми.

Мария не ошиблась: в нижнем углу пергамента находилось изображение какой-то земли, немного превышавшей размерами Британские острова.

— Эта земля находится за пределами океана, окружающего известный в тринадцатом веке мир, так что она не является частью карты. Вероятно, это изображение континента, известного Ричарду. Посмотри, Джереми, видны следы скальпеля — видимо, Ричард правил изображение.

Джереми склонился над картой, его светлые волосы упали на лоб.

— Что-то очень знакомое, но на копии Маппа Мунди этого изображения нет. Сейчас посмотрю получше.

Джереми развернул свиток, вгляделся в изображение, разинул от удивления рот, а затем перевел взгляд на Марию, на лице которой было написано то же изумление.

— Это карта Винланда, — проговорила Мария, ощутив, как сердце учащенно забилось.

Она достала лупу и склонилась над картой. Всего месяц назад она принимала участие в конференции в Йельском университете, на которой обсуждалась подлинность найденной карты Винланда. Карту посчитали подделкой, но все же основанной на утерянной подлинной карте Винланда, изображавшей землю западнее Гренландии, открытую викингами за пятьдесят лет до первого путешествия Христофора Колумба.

— Невероятно, — прошептала Мария. — Та же самая карта. Вот река, впадающая в озеро, а ниже — узкий морской залив. Та же надпись на средневековой латыни: «Vinlanda Insula a Byarno repa et Leipho Socijs».

— Остров Винланд, открытый Бьярном и Лейвом, — перевел Джереми.

— Несомненно, это подлинная карта Винланда. — Лицо Марии залилось краской от возбуждения. — Но если ее и в самом деле составил Ричард, то она более чем на два века древней той карты этой земли, что мы недавно рассматривали. Выходит, это — самая древняя карта, изображающая Северную Америку.

Мария и Джереми удивленно уставились друг на друга. Маппа Мунди с пририсованным к карте изображением Винланда была составлена в тринадцатом веке, почти за три столетия до открытия европейцами Нового Света и до появления первых карт побережья Америки.

— Под картой Винланда еще какая-то надпись, — проговорила Мария, водя лупой по тексту, — только более мелкая. На латынь не похоже. По-моему, этот текст написан на старонорвежском.

Она передала лупу Джереми, знатоку языка викингов.

— Похоже, текст начинается с руны, по начертанию сходной с инициалом, характерным для средневековых рукописей. Представляет собою стержень, из которого с обеих сторон вверх под углом выступают ветви. Всего ветвей вместе со стержнем семь. Старинная руна.

— Что-нибудь еще можешь понять?

— «Харальд Сигурдсон», — прочел Джереми и пояснил, оторвав взгляд от текста: — Речь о Харальде Хардрада, или Суровом, короле Норвегии. Он был убит в битве при Стэмфорд-Бридже, когда пытался взойти на английский трон в 1066 году, за несколько недель до завоевания Англии норманнами.

— Это невероятно, — скептически прошептала Мария. — Переводи дальше.

— «Харальд Сигурдсон, наш король, со своими сподвижниками, достиг этой земли с сокровищами Миклагарда. Здесь они вместе с Тором пировали в Вальхалле в ожидании Рагнарека». — Джереми перевел взгляд на Марию. — По-моему, Миклагардом викинги называли Константинополь.

У Марии перехватило дыхание: услышанное ее ошеломило. Немного придя в себя, она скатала свиток в рулон и передала его Джереми.

— Возьми карту с собой, — сказала она. — Только никому не слова.

Забрав работу Беды, Мария, направилась к выходу. Когда она выбиралась наружу, то услышала возбужденный голос Джереми.

— Это вовсе не руна. Я вспомнил, что видел это изображение, но только не пойму, к чему оно здесь. Это — изображение иудейской меноры.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Это невероятно! — воскликнул Джек. — Мне известно, что викинги во главе с Харальдом Хардрада побывали в Константинополе, но я не знал, что они пересекали Атлантику. Выходит, Колумб не был первопроходцем.

— Ты ошарашил меня, — отозвался Костас. — Неужто викинги побывали в Константинополе?

Джек глотнул кофе и, поднявшись, сказал:

— Подожди, я скоро вернусь.

Джек и Костас пребывали в Англии меньше часа, совершив перелет из Турции и приземлившись на военно-морской базе в Колдроузе, откуда в находившийся поблизости лагерь Международного морского университета их доставил вертолет «Линкс». Костас еще несколько дней назад подумывал о возвращении в Англию, узнав, что ММУ запускает новый проект — археологические раскопки в Гренландии, к которым необходимо как следует подготовиться. В бухте Золотой Рог его ничто не удерживало: агрегат работал исправно, и Костаса мог заменить другой оператор. Джек принял решение прилететь в Англию лишь накануне, после того как ему позвонила Мария Де Монтихо. Перед отъездом Джек собрал экипаж «Морского бродяги» и поручил Хибермейеру руководить дальнейшими археологическими раскопками, зная, что Морис с удовольствием возьмет на себя эти обязанности.

— Долго не задерживайся. — Костас достал из кармана замасленного комбинезона мобильный телефон и прочел сообщение. — Они могут появиться в любую минуту.

Джек кивнул и, оставив Костаса в патио, направился к двери в свой офис. По пути он оглянулся, чтобы взглянуть на излучину Каррик-Роудз, реки, катившей свои воды в Английский канал. Отсюда его предки уходили в море на кораблях, чтобы поддержать морской престиж Англии, сделать карьеру, а если получится, и разбогатеть. Ховарды под командованием Фрэнсиса Дрейка участвовали в разгроме испанской Непобедимой армады, под предводительством лорда Нельсона принимали участие в Трафальгарском сражений, привозили из Индии сказочные богатства и открывали новые земли.

Когда Джек решил организовать Международный морской университет, его отец подарил университету свое поместье, а на деньги Ефраима Якубовича, промышленника и старого друга Джека, особняк и хозяйственные постройки поместья перестроили в современный научный комплекс, которому стало по силам соперничать с лучшими океанографическими институтами мира. В устье реки, на месте отслужившей свое верфи, построили сухой док для исследовательских судов ММУ, а также бассейн для испытаний подводных аппаратов. Поблизости, на высоком холме, возвели художественную галерею, которая, получив название Ховардовской, со временем превратилась в значительное собрание произведений искусства и стала местом, где время от времени демонстрировались экспонаты Морского музея ММУ, находившегося в Карфагене. Несколько недель назад Джек организовал в галерее выставку предметов, поднятых в прошлом году с затонувшего критского корабля времен Минойской цивилизации.

Офис Джека, а по существу, штаб-квартира ММУ, проводившего археологические исследования в самых различных уголках мира, располагался в бывшей гостиной особняка, построенного в шестнадцатом веке. На стене над письменным столом Джека висел флаг с золотым диском посередине, а рядом красовалась поднятая с затонувшего корабля скульптура, изображавшая бычью голову.

В офис Джек зашел за картой Европы. Взяв рулон, он вернулся в патио и расстелил карту на столике, прижав ее на углах кофейными чашками. Костас поерзал в кресле, поудобней устраиваясь, и приготовился слушать. Проведя по карте рукой от Скандинавии к Черному морю, Джек продолжил ранее начатый разговор.

— Византийцы называли этих людей варягами. Высокие, светловолосые, свирепые варвары, выходцы с севера, служили наемниками в легендарной варяжской гвардии при дворе византийских императоров, своего рода наследнице преторианской гвардии Древнего Рима. Во времена Хардрада варяжскую гвардию составляли главным образом викинги, проложившие путь в Византию огнем и мечом. Они считались опорой христианского императора, однако сами оставались язычниками, которые, вернувшись к себе на родину в Скандинавию, похвалялись кровавыми злодеяниями и богатой добычей. В 1204 году, когда крестоносцы взяли Константинополь, находившиеся там викинги пали на поле боя, однако к этому времени в гвардию византийского императора входили также потомки англосаксонских воинов, бежавших из Англии в 1066 году, когда в битве при Гастингсе Вильгельм I Завоеватель, герцог Нормандии, разбил войска короля Гарольда.

Джек сделал паузу и продолжил:

— Впрочем, в жилах всех, кто претендовал на английский престол в 1066 году, текла кровь викингов. Норманны были потомками викингов, обосновавшихся во Франции веком раньше. Да и предки Гарольда были выходцами из Дании и Северной Германии. Но единственным чистокровным викингом среди претендентов на английский престол в 1066 году был Харальд Хардрада, король Норвегии, за несколько десятилетий до этого возглавлявший варяжскую гвардию в Константинополе.

Костас рукой измерил на карте расстояние между Норвегией и Стамбулом и, покачав головой, сказал:

— Чтобы добраться до столицы Византийской империи, Харальду пришлось проделать немалый путь, примерно в две с половиной тысячи миль.

Джек кивнул и продолжил дальше:

— В те времена, когда викинги стали осваивать Британские острова и продвигаться дальше на Запад, они предприняли и экспансию на Восток. Начиная с восьмого века скандинавские торговые гости, используя реки Центральной и Восточной Европы, спускались до Черного моря. Викингов прельщали сказочные богатства Востока, и наиболее предприимчивые из них проникали даже в Центральную Азию. В Восточной Европе они основали Русь, государство ставшее современной Россией. От Киева, ставшего центром этого государства, сравнительно недалеко от Миклагарда, Великого города, и стоило совершить опасное путешествие вниз по Днепру, чтобы обогатиться.

— И этим путем викинги доходили до Константинополя?

Джек улыбнулся.

— Вот именно. Тому подтверждением служат сохранившиеся в домах скандинавов арабские серебряные монеты, которые викинги получали за меха, янтарь и рабов.

Костас окинул карту недоверчивым взглядом, оценивая на глаз расстояние между Норвегией и Стамбулом.

— Если все еще сомневаешься, — сказал Джек, — взгляни на эту фотографию, — Костас взял фотографию в руки. — Видишь, — продолжил Джек, — на ней изображена мраморная дощечка с рунической надписью, относящейся, вероятно, к одиннадцатому столетию. Надпись наполовину стерлась от времени, но все же можно понять, что она означает примерно следующее: «Здесь был Хальвдан». Имя, по крайней мере, установлено точно. Эта дощечка и по сей день висит в нише над нефом Айя-Софии, собора, считавшегося в те времена сердцем Константинополя. Хальвдан был солдатом варяжской гвардии и вполне мог служить под началом Харальда Хардрада.

В это время раздался шум, похожий на громкое стрекотание, и из облаков вынырнул вертолет, вскоре приземлившийся на находившейся поблизости специально оборудованной площадке.

— Поверю тебе на слово, — произнес Костас, возвращая фотографию Джеку. — Пошли встречать гостей.

Из вертолета первыми вышли два пассажира. Одним была миловидная женщина в кожаной куртке и джинсах; ее длинные каштановые волосы были собраны в узел. Это была Мария де Монтихо. Джек учился вместе с нею в Кембридже, где сошелся и с двумя другими студентами, Морисом Хибермейером и Ефраимом Якубовичем, и с тех пор все они составляли тесную группу, объединенную общими интересами. Мария и Джек неизменно помогали друг другу и были в курсе тех дел, которыми каждый из них занимался по отдельности. Джек постоянно оповещал Марию о ходе археологических исследований в бухте Золотой Рог, а Мария сочла, что Джек должен первым узнать о сенсационной находке в Херефордском соборе.

Обнявшись с Джеком и Костасом, Мария произнесла:

— Джек, это Джереми, мой аспирант. Ты с ним раньше встречался.

Худощавый молодой человек, стоявший чуть позади Марии, откинул со лба прядь волос и протянул руку. Джек встречался с Джереми несколькими педелями раньше во время посещения Оксфорда, куда он приезжал, чтобы забрать перевод рукописи, найденной во дворце Топкапи. В этой рукописи, повествующей об осаде крестоносцами Константинополя, приводились сведения о боне, защищавшем вход в бухту Золотой Рог. Перевод рукописи с древнегреческого выполнил Джереми, и Джек остался весьма доволен его работой.

— Давно не были в Штатах? — поинтересовался Костас.

— Три года, — вздохнув, ответил Джереми. — Меня ждут в Грипстоне, но пока возвратиться в Штаты не получается.

— Знакомая история, — усмехнувшись, подхватил Костас. — Мне тоже никак не вернуться в Штаты. Только я соберусь, Джек находит причину, понуждающую меня остаться в его команде. Еще хорошо, что я разъезжаю по свету, а не торчу весь год под английским дождем.

Пока Джек и Костас здоровались с Марией и Джереми, из вертолета вылез еще один пассажир. Спуститься на землю ему помог один из пилотов. На пассажире была сутана иезуита, а в обеих руках он держал по потертому кожаному портфелю. Кивнув пилоту, он приблизился к Джеку и его окружению.

— Джентльмены, это отец Патрик О'Коннор, — представила иезуита Мария.

Поставив портфели на землю, О'Коннор пожал Джеку руку и произнес:

— Доктор Ховард, рад познакомиться с вами. Мария рассказывала о вас, а недавно я с большим удовольствием смотрел телевизионную передачу, в которой вы сообщали о своих необыкновенных открытиях, сделанных в прошлом году.

В речи иезуита слышался то ли ирландский, то ли бостонский акцент. Глядя на его редкие с сединой волосы, Джек прикинул, что ему, должно быть, за пятьдесят, но по обветренному лицу и спортивной фигуре можно было угадать, что О'Коннор не проводит все время под монастырскими сводами.

— Мария сказала мне, — произнес Джек, — что вы изучаете историю церкви, особенно период ее становления, и имеете степень доктора философии.

— Я закончил Тринити-колледж, а затем пополнил образование в Гейдельберге, но потом на долгое время оставил науку. Двадцать лет провел в Центральной Америке, главным образом в Мексике. Занимался работой, присущей членам нашего ордена: строил школы, больницы, помогал бедным, нес цивилизацию в массы.

— А затем вернулись к ученым занятиям.

О'Коннор кивнул.

— Пять лет назад. Я занял должность инспектора в отделе древностей Ватикана и стал курировать археологические исследования. Теперь у меня появилось время и для собственных изысканий. Я был в Оксфорде, когда Мария проводила там семинар, рассказывала о Маппа Мунди, работе Ричарда Холдингемского. Этот вопрос входит в сферу моих интересов, и Мария сказала мне, что, работая вместе с вами, мы можем продвинуться в его изучении.

— По этой причине мы и собрались здесь, — сказал Джек.

Угостив гостей кофе во внутреннем дворике, Джек пригласил всех в офис. У дальней стены большой вместительной комнаты стоял огромный дубовый стол, по уверению Джека, выполненный из дерева поднятых кораблей, на которых норманны в середине одиннадцатого столетия прибыли в Англию. Когда Джек садился за этот стол, он неизменно ощущал душевный подъем, представляя себе, что именно за этим столом его предки намечали планы военных походов и дальних рискованных морских путешествий, в ходе которых надеялись открыть новые земли, и, чувствуя, что, пусть незримо, они составляют ему компанию, напутствуя на новые достойные их рода свершения. Конечно, времена изменились, и теперь на столе, вместо измерительных циркулей и пергаментных географических карт, находились компьютер и современные средства связи.

Когда все расселись, Мария, положив на стол принесенный с собой большой плоский пакет, сказала:

— Я не могла довериться телефону и потому решила повидаться с тобой, чтобы кое-что показать. Когда позавчера я приехала в Оксфорд из Херефорда, мне посчастливилось встретить отца О'Коннора, и я тут же рассказала ему о моей необыкновенной находке. В этом вопросе он — крупный специалист.

Мария стала разворачивать пакет, но О'Коннор остановил ее, накрыв руку женщины своей, и тихо сказал:

— Придет время, и то, что мы сейчас начнем обсуждать, станет достоянием гласности, но до тех пор нельзя допустить даже малейшей утечки информации, ибо такая неосторожность поставит под угрозу жизнь многих людей.

О'Коннор отпустил руку Марии и обвел взглядом присутствующих. Все молча кивнули.

Мария вскрыла пакет, затем убрала тонкую оберточную бумагу, и все увидели лист пергамента, ошеломивший Марию два дня назад в Херефордском соборе. Костас удивленно присвистнул. Пергамент размером примерно метр на метр был покрыт прозрачной полиуретановой пленкой, под которой виднелось выполненное тушью изображение, не потерявшее четкости за семь прошедших веков.

— Невероятно! — воскликнул Джек. — Да это же Маппа Мунди. В центре карты Иерусалим. А вот Т-образная форма Средиземного моря, вот Красное. Они разделяют Азию, Африку и Европу. Континенты названы правильно, без ошибок.

О'Коннор кивнул.

— Не сомневаюсь, эта карта изготовлена Ричардом Холдингемским. Он начертал ее в Линкольне, а в Херефорде художник ее украсил в угоду церковникам. А теперь посмотрите на изображение в левом нижнем углу.

За пределами океана, окружавшего известный в тринадцатом веке мир, Джек увидел изображение какой-то земли, а под ним — две надписи: одну покрупнее, другую помельче. Надпись помельче представляла собой руническое письмо, и, ткнув в нее пальцем, Джек перевел взгляд на Джереми.

Джереми помнил текст наизусть.

— «Харальд Сигурдсон, наш король, со своими сподвижниками, достиг этой земли с сокровищами Миклагарда. Здесь они вместе с Тором пировали в Вальхалле в ожидании Рагнарека».

— Рагнарек — мифическая битва в конце времен, — пояснила Мария. — Воины, собравшиеся в Вальхалле, ждут этой битвы, чтобы покрыть себя неувядаемой славой, прежде чем умереть. Земля, изображенная в левом нижнем углу пергамента, — остров Винланд, открытый Лейвом Эйриксоном западнее Гренландии на рубеже десятого — одиннадцатого веков. Полное имя Сигурдсона — Харальд Хардрада. Создается полное впечатление, что Хардрада вместе со своими сподвижниками достиг берегов Америки примерно через пятьдесят лет после того, как там побывали первые викинги.

— Побывали с сокровищем Миклагарда, то есть Константинополя, — возбужденно подхватил Джек. — Интересно, что за сокровище. Полагаю, что не корабль с изделиями из бронзы.

— Повнимательнее рассмотрите надпись под картой Винланда, — сказал Патрик О'Коннор, — и тогда вы поймете, почему мы приехали к вам не мешкая.

Джек опустил глаза и стал рассматривать надпись. Надпись как надпись. Обычное руническое письмо, в котором использован алфавит футарк, получивший свое название по первым шести буквам. Ничего особенного, разве что первая руна выглядит чуть крупнее обычного инициала. Джек взял лупу, протянутую Джереми, и склонился над надписью.

— Странно выглядит первая руна, — наконец сказал он. — Она похожа на руну, читающуюся как «Ф», но имеет некоторые отличия. Вместо двух ветвей, отходящих под углом справа от ствола, здесь от ствола с обеих сторон отходит по три ветви.

Джереми помотал головой.

— Забудьте о руническом письме, Джек. Здесь нечто другое.

Джек взглянул на Джереми, подняв брови, а затем снова стал рассматривать надпись. Внезапно он едва не выронил из руки лупу.

— Менора? — воскликнул он.

— Первым, что это менора, заметил Джереми, — сообщила Мария. — Я была так потрясена тем, что нашелся оригинал Маппа Мунди, да еще с картой Винланда, что на частности не обратила внимания.

— Непростительная промашка — не заметить символ иудаизма, — улыбнувшись, произнес Костас.

— И в самом деле, — согласилась Мария. — Тем более, что мои предки по отцовской линии были сефардами. Правда, их изгнал из Испании христианский король вскоре после того, как ваши крестоносцы попытались освободить Святую Землю от иноверцев. Таковы парадоксы истории.

Джек откинулся на спинку кресла и, скрестив на груди руки, погрузился в раздумье. О'Коннор придвинул ноутбук и, вставив в него диск, принесенный с собой, произнес:

— Извините, что прерываю ваши размышления, но уж коли зашла речь о меноре, неплохо ознакомиться с ее историей. Так случилось, что тайна исчезновения самой большой ценности Иерусалимского храма давно меня интересует, и я потратил немало времени, чтобы изучить этот вопрос.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

На экране ноутбука появилось изображение древнего Рима. На переднем плане оказалась триумфальная арка, украшенная разнообразной резьбой и статуями крылатых божков победы, стоящих на глобусе. На заднем плане виднелся величественный фасад Колизея.

— Наиболее впечатляющее наследие императоров династии Флавиев, Веспасиана и его сыновей, Тита и Домициана, — сказал О'Коннор. — Это — триумфальная арка Тита. Она была установлена в центре Рима в начале Священной дороги. За аркой вы видите Колизей. Этот амфитеатр построен за счет военной добычи, захваченной в Иудейской войне, и освящен императором Титом в 80 году. Колизей был возведен рядом с Колоссом Нерона, высоченной статуей из позолоченной бронзы, которая и дала имя амфитеатру.

— Этот амфитеатр получил название Колизей только в Средневековье, — уточнил Джереми. — О Колизее впервые упоминается в сочинении Беды Достопочтенного «Церковная история народа англов», написанном в восьмом веке. — Джереми застенчиво обвел глазами собравшихся за столом. — Еще одна находка, сделанная нами в Херефордской библиотеке.

— А Иудейская война, о которой вы упомянули, О'Коннор, — произнес Костас, — вероятно, вылилась в грабежи и массовое истребление иудеев.

— Вот именно. Истребление иудеев покоробило даже самих римлян, отличавшихся жестокостью нравов. Во время Иудейской воины, длившейся с 66 по 70 год, было истреблено больше евреев, чем во времена нацистского холокоста. Одни погибли в боях, других казнили, причислив к восставшим против владычества Рима. Казни продолжались и после войны, по меньшей мере еще три года. Конечно, все это ужасно, но не так просто. Иудея в составе Римской империи пользовалась значительной автономией. Царь Иудеи Ирод Агриппа I получил образование в Риме и был другом императора Клавдия. Иосиф, иудейский историк, принимавший участие в качестве полководца в Иудейской войне, перешел на сторону римлян и стал советником Веспасиана. Евреи не простили ему измены и не жалуют до сих пор. Однако, несмотря на его измену, нельзя не признать, что только благодаря его основательному труду до нас дошла подробная история Иудейской войны, закончившейся триумфом Рима в 7 году.

— А чем примечательна триумфальная арка Тита?

— Арка воздвигнута на том месте, откуда она хорошо видна с Форума, где во время праздничных церемоний собирался парод. На аттике надпись: «От сената и римского народа Божественному Титу, сыну Божественного Веспасиана Августа». Арка построена при Домициане, ставшем императором в 81 году, после кончины Тита, своего брата. Обычно титул Божественный присваивался римскому императору после его ухода из жизни, за редкими исключениями. Так, при жизни этот титул носил Нерон, недоброй памяти император. Над проездом арки установлено изваяние Тита, восседающего на огромном орле, стремящемся в поднебесье.

— Члены императорской семьи династии Флавиев неизменно возвеличивали друг друга, не забывая и о собственном прославлении, — добавил Джек, успевший оправиться я смятения, в которое он пришел, увидев символ меноры. — Возведя триумфальную арку Тита, Домициан отдал должное не только своему брату, но и отцу, одержавшим блистательные победы над неприятелем, и тем самым поднял и свой престиж.

О'Коннор нажал на клавишу, и на экране появилось изображение Форума, бывшего в свое время центром культурной и политической жизни Рима. Изображение предстало разрушенными колоннами, фундаментами несохранившиеся храмов, кирпичными стенами Сената. За Форумом возвышался Капитолийский холм, на котором высились средневековый дворец (творчество Микеланджело), построенный на месте храма Юпитера, и экстравагантный памятник Виктору-Эммануилу II.

О'Коннор снова нажал на клавишу и вернул изображение арки Тита.

— Упустил сказать, что наибольшее впечатление на меня производит триумфальная арка Тита. Когда находишься рядом, кажется, что оживает история, а события двухтысячелетней давности, запечатленные в мраморе, становятся явью. Создается полное впечатление, что ощущаешь экстаз победителей, буйство толпы и даже страх пленных, обреченных на смерть, и от этого восприятия пробегает холодок по спине. На арке, разумеется, немало рельефных изображений, правда, пострадавших от времени. На правой стене арочного проема, если смотреть на Форум, все же неплохо видна квадрига, колесница с четырьмя запряженными в один ряд лошадьми. В квадриге восседает Тит, а правит колесницей богиня Рома. За колесницей — жрецы с фасциями, собирающиеся принести в жертву волов на ступенях храма Юпитера.

О'Коннор сделал паузу, чтобы слушатели могли полюбоваться рельефом, а затем неторопливо продолжил:

— А теперь взгляните на левую стену арочного проема.

Часть рельефов на левой стене проема пострадала от времени, но изображение в центре сохранилось почти во всей красе. Здесь красовались триумфальная арка с двумя квадригами, расположенными на аттике. На заднем плане виднелись таблички, на которые при строительстве арки Тита были нанесены к настоящему времени утраченные названия захваченных городов и покоренных народов. Ниже находилось изображение, которое почти две тысячи лет у одних людей вызывало пламенное желание восстановить в первозданном виде их самый священный храм, а у других поддерживало стремление сделать все возможное для того, чтобы этому помешать. Изображение являло собой процессию одетых в туники солдат, увенчанных венками победы. На плечах у солдат трофеи, захваченные в Иудейской войне. Один из них — золотой стол, алтарь из Иерусалимского храма. Другой предмет — сложной конфигурации: высокий ствол с тремя симметрично изогнутыми кверху ветвями по обеим его сторонам, достигавшими высоты ствола и увенчанными лампадами.

Костас присвистнул.

— Выглядит как канделябр, только очень большой.

— Менора, — сказал О'Коннор, едва скрывая возбуждение. — Наиболее чтимый символ иудаизма. В Иерусалимском храме меноре было отведено самое почетное место. Она олицетворяет свет Божий и восходит к древней символике Древа жизни о семи ветвях. После Ковчега Завета менора Иерусалимского храма — самое священное сокровище иудеев.

— А каков ее возраст? — спросил Костас.

— Некоторые считают, что менора Иерусалимского храма — тот самый светильник, что освещал передвижное святилище, построенное Моисеем по повелению Господа, когда Господь наставлял его на горе. По раввинскому преданию, Бог, явившись Моисею, показал ему менору в пламени священного огня, и огонь этот походил на сияние чистого золота. Первое письменное упоминание о меноре — в Ветхом Завете. В книге Исход Господь повелевает Моисею построить святилище, предтечу Святое Святых, возведенной царем Соломоном почти за тысячу лет до прихода в Иерусалим римских завоевателей. Повелевает Господь Моисею сделать и менору. — О'Коннор закрыл глаза и процитировал: «И сделай светильник из золота чистого. Шесть ветвей должны выходить из стебля его; три ветви светильника из одного бока его, и три ветви светильника из другого бока его. И сделай к нему семь лампад и поставь на него лампады его, чтобы светили на переднюю сторону его. Из таланта чистого золота пусть сделают его».

— Из таланта чистого золота. — Костас задумчиво потер подбородок. — А чему равен талант?

— Согласно Библии, талант равен примерно тридцати четырем килограммам или семидесяти пяти фунтам, — ответил О'Коннор. — Но не стоит руководствоваться этим соотношением. Талант у евреев являлся самой большой мерой веса, обычно применявшейся для металлов. Вполне вероятно, что в Ветхом Завете слово «талант» используется в фигуральном значении, чтобы подчеркнуть большой вес того или иного предмета.

— Менору несут по меньшей мере десять солдат, — сказал Костас, вглядываясь в изображение на экране. — Похоже, что ширина ее основания не менее метра, а основание — золотое, как и сама менора. Если предположить, что этот рельеф нанесли на арку в первые десять лет после окончания Иудейской войны, то, вероятно, мастер, его исполнивший, видел менору собственными глазами и не отклонился от истины. На мой взгляд, на изготовление семисвечника ушло триста пятьдесят фунтов чистого золота. По нынешнему курсу это несколько миллионов долларов.

— Менора бесценна, — сказал О'Коннор. — Она — символ иудаизма, достояние нации. Ее ценность нельзя измерить деньгами.

— Это, конечно, правильно, — произнес Джереми. — По викингов не заботило чужое национальное достояние. Костас прав, ценность меноры можно измерить и деньгами, тем более что она сделана из чистого золота, а на родине викингов золота не было, и оно, несомненно, пользовалось большим спросом. Триста пятьдесят фунтов золота могли сделать Харальда Хардрада царем и богом во всей Скандинавии. Если у викингов имелся хотя бы малейший шанс завладеть таким большим золотым изделием, они бы его не упустили. Замените римлян на викингов, и вы сможете представить себе драматическое событие, произошедшее тысячи лет назад в бухте Золотой Рог.

— Возможно, такое событие и вправду произошло, — сказал Джек. Пока Джереми излагал свою точку зрения, он кивал головой. Аспирант Марии нравился ему все больше и больше. — Но прежде мы должны выяснить, каким образом менора попала из Рима в Константинополь.


Получасом позже Джек вместе с Марией и Джереми стоял перед зданием, расположенным поблизости от реки и напоминавшим ангар. О'Коннор попросил разрешения ознакомиться с базой данных Международного морского университета, и тогда Джек, чтобы занять Марию и Джереми, решил показать им технику ММУ. Они подошли к инженерному корпусу как раз вовремя: дверь главной погрузочной площадки откатилась в сторону, и Джек вместе со своими гостями увидел диковинный аппарат, установленный на грузовике с открытой платформой.

— Мое последнее детище, — раздался изнутри голос Костаса. — Заходите, продемонстрирую.

Костас ушел из офиса, как только О'Коннор углубился в свое занятие, и теперь распоряжался рабочими, находившимися в ангаре. Его помощник успел покрыться свежими пятнами машинного масла. Ангар был забит творениями конструктора. Одни являли собой законченные машины и аппараты, другие — экспериментальные образцы, а третьи находились, так сказать, еще в зародыше, заявляя о себе чертежами на кульманах. Здесь же был успевший побывать в деле глубоководный антропоид, который спас Джека после крушения «Морского странника» полгода назад. По обеим его сторонам покоились акваходы, автономные подводные аппараты, рассчитанные на одного человека, с помощью которых Джек вместе с Костасом впервые увидел заросшие илом стены загадочной Атлантиды; их металлические корпуса сохраняли желто-зеленый цвет, приобретенный в сероводородной пучине Черного моря.

Джек вместе с гостями вошел в а шар и стал пробираться к Костасу, стараясь не стукнуться о загромождавшие проход различные аппараты и механизмы. Костас выключил генератор, заполнявший ангар оглушительным тарахтением и, обращаясь к Марии и Джереми, произнес:

— Машину вроде той, что на этом грузовике, вы уже видели. Мы вам демонстрировали ее на экране компьютера. Я имею в виду «Хорек», который ведет раскопки на дне Черного моря, углубляясь до нужных нам средневековых донных пластов. У этой машины аналогичное назначение. Правда, я не дал ей еще названия.

— Можно взглянуть?

Джереми вытянул шею и стал вглядываться в передок аппарата. Хмыкнув, он наклонился и, нимало не заботясь о том, что пачкает свою куртку, заглянул под салазки, на которых покоилась диковинная машина. Затем сдвинул очки на лоб и, взглянув на Костаса, заключил:

— Эта машина колет лед.

— Прекрасно, — Костас одобрительно поднял брови и подмигнул Джеку. — Что еще скажете?

— Полагаю, машина снабжена сверхчувствительным нагревательным элементом, использующим полупроводники, возможно, в керамической матрице. А вот та коробка похожа на лазер с высокой энергией излучения.

— Для историка просто великолепно, — похвалил Костас. — Джереми, вы выбрали не ту специальность.

— Я мог бы пойти и по инженерной стезе, но меня больше привлекают история и лингвистика, — смущенно ответил молодой человек.

— И все-таки, полагаю, выдали маху, — шутливо произнес Костас. — Из вас бы получился превосходный конструктор.

Джереми уныло взглянул на машину и затоптался на месте. Все рассмеялись.

— Я не согласна, — вмешалась Мария. — Джереми нашел себя и в истории, и в лингвистике. Не сбивайте его с пути.

Костас похлопал Джереми по спине, перевел взгляд на Джека и произнес, перейдя на серьезный тон:

— Сегодня мы отправим эту машину транспортным самолетом в Гренландию. Четверть часа назад мне звонил Джеймс Маклауд. Он сказал, что ледовая обстановка удовлетворяет необходимым условиям. Однако следует торопиться: лед может подтаять. Я вылетаю в Гренландию завтра утром, чтобы разобраться во всем на месте. Джеймс также упомянул, что разговаривал с местным жителем, стариком, который утверждает, что видел вмерзшее в лед корабельное дерево. По мнению Джеймса, это могут быть следы экспедиции, предпринятой европейцами перед Второй мировой войной. Он настаивает на том, чтобы ты поговорил с этим стариком, и как можно скорее, ибо этот абориген, как считает Маклауд, дышит на ладан. Может, ты на время отложишь возвращение в бухту Золотой Рог и слетаешь в Гренландию?

Вернувшись в офис вместе с Марией и Джереми (Костас, извинившись, остался в ангаре), Джек связался по телефону с Томом Йорком и Морисом Хибермейером, после чего пришел к успокоительной мысли, что в ближайшие несколько дней экипаж «Морского бродяги» управится без него. Джек отчетливо сознавал, что бесценное историческое сокровище, которое он вознамерился отыскать, может покоиться где угодно, и даже в таком месте, которое и в голову не придет. На бухту Золотой Рог надежды не так уж много, но в ней могут сыскаться другие ценности, тоже имеющие историческое значение. Экипаж «Морского бродяги», как сообщил Хибермейер, приступил к раскопкам непосредственно в гавани, но раскопки эти ведутся наудачу, вслепую, и до успеха, разумеется, далеко.

— Что изучаете?

Джек обратился к О'Коннору, который сидел рядом с ним за столом, держа перед собой открытую книгу, в которой рядом с латинским текстом приводился перевод на английский.

— Работу Прокопия. Но прежде чем рассказать о его труде, отмечу, что Иосиф в «Иудейской войне» упоминает о том, что император Веспасиан все захваченные трофеи, в том числе и менору, поместил в храм Юпитера. Однако известно, что затем эти сокровища были перенесены в построенный Веспасианом храм Мира. С тех пор о меноре ни слуху ни духу.

— Как же так? — удивилась Мария. — Ведь наиболее ценные из захваченных в Иудейской войне трофеев — а менора самая значимая из них — должны были выставляться на парадах и празднествах, чтобы напоминать народу о величии Рима.

— Веспасиан воплощал римские имперские добродетели, — вставил Джек. — Покончив с завоеваниями, он стремился к стабильности в государстве, занимался строительством. В молодости командовал легионом, действовавшим в Британии, а став императором, покорил Иудею. Но после окончания Иудейской войны Веспасиан приступил к восстановлению государства, пришедшего в упадок при ненавистном ему Нероне. Занялся Веспасиан и строительством. Он построил храм Мира и несколько других монументов на Форуме, пострадавшем от большого пожара при Нероне в 64 году. Выставлять на всеобщее обозрение захваченные в Иудейской войне трофеи ему стало не нужно. Славы и без того хватало.

— И вот что еще, — сказал О'Коннор. — Иосиф, повествуя о празднестве, устроенном в Риме в честь победы в Иудейской войне, рассказывал только о казни Симона, вождя восставших евреев, доставленного в Рим в кандалах. Однако ни словом не обмолвился о судьбе сотен других попавших в плен иудеев. Некоторые историки полагают, что все они были преданы лютой смерти в конце торжества, устроенного в Риме в честь победы в Иудейской войне, а Иосиф об этом не написал, потому что казнь евреев представляла собой ужасное зрелище. Эти люди были его соотечественниками, а он, перейдя на сторону римлян, не отрекся от своей веры. Да и Веспасиан, наблюдая за казнью, чувствовал отвращение. Император, старый солдат, как и всякий римлянин, был беспощаден к врагам на иоле сражения, но казни не поощрял и просто мирился с существовавшими жестокими нравами. Занявшись строительством, Веспасиан больше не отмечал победу в Иудейской войне, возможно, посчитав такой праздник лишним напоминанием о проведенных репрессиях. Могло также случиться, что он отдал приказ жрецам спрятать менору в потайном месте.

— И след меноры затерялся во времени, — сказала Мария.

— А теперь перейдем к Прокопию. — О'Коннор кивнул на лежащую перед ним книгу. — Прокопий Кесарийский — свидетель последней попытки объединить Римскую империю, предпринятой Велизарием, который освободил Рим от вандалов и остготов, опустошавших в пятом столетии Западную Римскую империю.

— Но даже если жрецы прятали менору в потайном месте, маловероятно, что она сохранилась, — предположил Джек. — После правления первой династии Флавиев стабильность в государстве нарушилась. Вспомните Коммода, тронутого умом сына Марка Аврелия. Он мнил себя Геркулесом и для организации гладиаторских игр, требовавших немалых расходов, переплавлял имперские ценности в золото. Возьмем третье столетие. В тот век один император сменял другого, и каждому претенденту на римский трон требовались немалые средства для оплаты наемников. Менору могли переплавить в золото.

— Такое возможно, — вздохнув, произнес О'Коннор. — И все-таки сохранилась надежда на то, что этого не случилось. То, о чем я сейчас расскажу, прошу держать в тайне. Дело в том, что в семидесятые годы двадцатого века специальные исследования показали, что в аттике арки Тита имеется скрытая от глаз камера.

— И вы считаете, что менора спрятана в этой камере? — с изумлением спросил Джек.

О'Коннор полез в карман и достал конверт.

— Лишь немногим известно, — произнес он, — что арка Тита находится в ведении Ватикана, с тех пор как в Средневековье ее освятили. Инспектор отдела древностей, мой предшественник в Ватикане, неоднократно пытался получить разрешение на вскрытие потайной камеры, но всякий раз получал отказ. Полагаю, эта настойчивость и явилась главной причиной того, что его сняли с должности. А вот мне, вместе с главным хранителем музея Ватикана, все-таки удалось осмотреть эту камеру. Это произошло в прошлом месяце, когда проводилась очередная реставрация арки. При проведении этих работ случайно сместили блок, прикрывавший отверстие. Конечно, нам повезло: мы оказались в нужном месте в ну ясное время.

О'Коннор открыл конверт, вынул из него фотографию и протянул Джеку. Мария и Джереми, вытянув шеи, стали рассматривать снимок вместе с Джеком. На фотографии была запечатлена камера с гладкими зеленоватыми стенами. В ней находились куски древесины и полусгнившая ткань. Камера походила на разграбленную гробницу египетского фараона.

— Мне удалось взять из камеры несколько кусков древесины и лоскут ткани, — тихо сказал О'Коннор. — Дерево — гофер и акация, о которых упоминается в Ветхом Завете. А ткань оказалась шелком, окрашенным тирским пурпуром — краской из раковин мурексов, моллюсков, водившихся близ побережья Ливана.

— Бог мой! — прошептала Мария. — Да ведь из такого шелка был сделан священный занавес Иерусалимского храма, отделявший Святое Святых от остальной части храма.

О'Коннор кивнул.

— Вполне возможно, что римляне обернули этим шелком менору и золотой стол.

— Выходит, допустимо предположить, что менора и золотой стол какое-то время хранились в этой потайной камере, — задумчиво сказал Джек. — Должно быть, однажды жрецы под покровом ночи перенесли менору и золотой стол из храма Мира в триумфальную арку Тита.

— А дальше могло произойти так, — продолжил О'Коннор, — что кто-то из хранителей ценностей, чтобы, положим, спасти свою шкуру, выдал тайну врагам, вторгшимся в Рим. В 410 году Рим взяли вестготы под командованием Алариха, а в 455 году город был разграблен вандалами. Согласно Прокопию, вождь вандалов Гейзерих захватил в Риме иудейские ценности и переправил их в Карфаген, а затем, после того как в 533 году Карфаген был взят Велизарием, эти сокровища попали в Константинополь. Прокопий пишет, что византийский император Юстиниан, исполнившись благочестием, вернул сокровище иудеев в Святую Землю, но в это не верится. Тому нет ни одного подтверждения.

— Вы считаете, что Прокопий специально исказил истину? — спросила Мария.

— Вполне вероятно. Прокопий был префектом в Константинополе и одним из приближенных Юстиниана. Возможно, он выполнял указание императора, а на самом деле иудейские ценности остались в Константинополе. Хотя Юстиниан и поддерживал христианскую церковь, византийцы любили евреев не больше, чем римляне во времена правления династии Флавиев. И потому я полагаю, что менора в течение пяти последующих столетий находилась в Константинополе, тайно хранясь в построенном Юстинианом соборе — Айя-Софии.

— Но некоторые историки полагают, что иудейские ценности до сих пор тайно хранятся в Риме, — сказал Джек, вопросительно взглянув на О'Коннора. — Они обосновывают свое суждение тем, что церковь еще до вторжения варваров, пользуясь тем, что в четвертом столетии Константин Великий склонился к христианству, стала прибирать к рукам храмы, освобождая их от иудейских святынь и помещая те в тайники.

— Конечно верно, что в Ватикане скопились огромные ценности, о которых широким массам ничего не известно, — согласился О'Коннор. — Они надежно припрятаны. К слову сказать, под собором Святого Истра находятся катакомбы, в которых даже мне не удалось побывать. Но я уверен, что среди этих сокровищ меноры нет. Если бы она хранилась в тайниках Ватикана, меня бы здесь не было. С одной стороны, я дал обязательство не разглашать тайн Ватикана, а с другой — я не стал бы вводить вас в заблуждение. Окажись сокровища Иерусалимского храма во владении Ватикана, они бы являли собой триумф христианства, покаравшего иудеев за соучастие в расправе над Иисусом Христом. Но, разумеется, если эти сокровища оказались на самом деле у Ватикана, это была бы величайшая тайна, разглашение которой могло бы вызвать грандиозный международный скандал и даже привести к войне.

— К войне? — усомнился Джек.

— По крайней мере, к разрыву всяческих отношений между Ватиканом и Израилем. Вековая вражда между христианами и евреями, питающаяся антисемитскими и ультрасионистскими настроениями, достигла бы своего апогея. Если найти менору и вернуть ее в Иерусалим, это событие взорвет и без того нестабильный Ближний Восток. Ортодоксальные евреи сочтут, что возвращение меноры в Святую Землю — первый шаг к восстановлению Иерусалимского храма, на месте которого сейчас располагается мечеть Аль-Акса, одна из главных святынь ислама. Менора придаст Израилю полную уверенность в своих силах, укрепит влияние фундаменталистов в стране, и к ним потянутся нетвердые в вере. А арабы раз и навсегда осознают, что путем переговоров их требования никогда не будут удовлетворены.

— Странно, что нацисты не занимались поисками иудейских сокровищ в Риме, — заметил Джек.

— Такие намерения были, но выступить против папы в открытую нацисты не решились, — ответил О'Коннор. — Но за иудейскими ценностями охотились и после Второй мировой войны. Так, охотники за сокровищами одно время твердо верили, что отыщут Святой Грааль.

Неожиданно за дверью раздался шум, и в комнату влетел Костас.

— Извините, что помешал, — запыхавшись, произнес он, — но, полагаю, вам интересно ознакомиться с этим. — Костас положил перед Джеком листок бумаги. — Помнишь корабельную доску, что мы подняли вместе с железной цепью в бухте Золотой Рог? Ты тогда сказал, что доска выглядит странно.

Джек напряг память, стараясь отрешиться от мыслей, связанных со злоключениями меноры.

— Ну как же, — наконец проговорил он, — прекрасно помню: доска с металлическими заклепками, когда-то входившая в пояс обшивки судна. Тогда я еще сказал, что такая технология постройки судов применялась на северо-западе Европы в раннем Средневековье и вряд ли найденная нами доска — с венецианской галеры 1453 года.

— И ты был прав, — возбужденно подтвердил Костас. — Мы подвергли эту доску анализу. Она сделана из скандинавского дуба и была прилажена к носу ладьи, на которой ходили викинги. Когда ладья таранила бон, но меньшей мере, эта доска сломалась, но судно, вероятно, не затонуло. А теперь посмотри на цифры на листке. Это — дата постройки судна.

— 1042, с погрешностью в один год, — прочел Джек и удивленно взглянул на Костаса.

— Все сходится! — вскочив на ноги, возбуждено возгласил Джереми. — Харальд Хардрада бежал из Константинополя в 1042 году. Его корабль построили, видимо, годом раньше, на берегах Балтики. В бухте Золотой Рог вы подняли цепь, не относящуюся к 1204 году, когда венецианские галеры прорвали бон с помощью гидравлического тарана. Вы подняли цепь, разорванную ладьей викингов на полтора столетия ранее, когда эта ладья уходила из бухты Золотой Рог.

Костас взглянул на экран компьютера: солдаты, участники состоявшейся в Риме триумфальной процессии, несут захваченные в Иудейской войне трофеи и среди них — тяжеленная менора.

— Пожалуй, — произнес он, — я знаю, что утяжелило корабль викингов, позволив ему прорвать заграждение и уйти из бухты Золотой Рог.

— Менора.

Джек кивнул и широко улыбнулся Костасу.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Самолет Международного морского университета накренился на правый борт, и Джек прижался к иллюминатору. Внизу на расстоянии тридцати тысяч футов от самолета простирались воды Атлантики, освещавшиеся в это раннее утро первыми солнечными лучами. Позади остался Рейкьявик, где самолет дозаправили, а затем и Полярный круг, и теперь на горизонте протянулась ослепительно белая полоса, предвестница ледяного поля. И действительно, вскоре показались первые глыбы льда, а затем и настоящие айсберги, уходившие на сотни метров под воду; склоны ледяных гор бороздили тонкие струйки синеватой воды. Но вот началось ледяное поле, просветы чистой воды исчезли, и внизу виднелись лишь айсберги, соединенные льдом и образующие причудливую мозаику, составленную из ледяных гор, холмов и утесов. Наконец на западе показалась земля. Джек наклонился к Марии, сидевшей в кресле напротив, и, кивнув на иллюминатор, спросил:

— Ты видишь ледяную шапку Гренландии?

— Великолепное зрелище, — восхитилась Мария, и Джек снова подумал, что правильно поступил, взяв Марию с собой.

После того как О'Коннор вернулся в Рим, Джек позвонил Джеймсу Маклауду, поставив того в известность, что прилетит взглянуть на находку, обнаруженную у побережья Гренландии. К радости Джека, Маклауд сообщил, что с помощью бура удалось поднять образец породы, позволивший с большей достоверностью допустить, что у побережья Гренландии находится затонувшее судно. Радость, перешедшая в возбуждение, этим не ограничилась: Джек узнал еще об одной находке — по части Марии и Джереми, и они согласились провести вместе с ним несколько дней на исследовательском судне Международного морского университета.

Оторвав взгляд от окна и отложив в сторону лежавший у него на коленях учебник старонорвежского языка, Джек погрузился в раздумье, вспоминая историю Харальда Хардрада. Харальд вызывал у него симпатию, и тому были причины. Предки Джека по материнской линии имели скандинавские корни. Когда-то они переселились на Британские острова, в конце концов осев в Йоркшире и оставив в наследство своим потомкам, светловолосым высоким людям, привязанность к скандинавским обычаям и любовь к исторической родине. Харальд Хардрада был величайшим королем викингов, хотя до конца и не выполнил своего предназначения в жизни. Если бы ему сопутствовала удача и он выиграл бы битву при Стэмфорд-Бридже, история Англии, да и всего мира сложилась бы по-другому. Перед отлетом в Гренландию Джек побывал на месте, где Харальд дал свой последний бой и где в последний раз потрясал боевым топором. Когда Джек оказался на месте сражения, произошедшего около тысячи лет назад, ему почудилось, что Харальд где-то неподалеку, чуть ли не рядом с ним, и все же он ушел с ноля сражения до странности недовольным: что-то было не так.

Напротив Джека сидел Костас. Он храпел и время от времени клевал носом. Тому было объяснение: Костас всю ночь испытывал свое новое детище и даже не соизволил переодеться — на нем был все тот же комбинезон, только испачканный сильнее прежнего. Всклокоченными косматыми волосами Костас более, чем обычно, походил на своего деда-грека, потомственного ловца губок, который хотя и сколотил себе состояние на морских перевозках, но все же неизменно и наставительно советовал родичам заниматься фамильным делом. Однако Костас по дедовским стопам не пошел, унаследовав только внешнее сходство.

Самолет подлетал к Гренландии, и Джек снова прижался к иллюминатору. Там и сям в остров вдавались фьорды, забитые плавучими льдинами и ледяной кашей; по берегам этих узких заливчиков высились обнаженные гранитные скалы. Но вот самолет полетел над землей, над ледяной шапкой острова, бриллиантовым ковром простиравшейся к линии горизонта и усеянной озерцами талой воды, казавшимися бирюзовыми самоцветами, сверкавшими под солнечными лучами. Впрочем, красота вида этим и ограничивалась. Это был один из самых неприглядных на Земле ландшафтов, и все же он имел своеобразную привлекательность, которая разбудила в Джеке исследователя и дала ему осознать, чем манила норвежских искателей приключений, первыми достигших Гренландии тысячу лет назад.

— Одного не могу понять, — внезапно произнес проснувшийся Костас, продолжая начатый час назад разговор. — Ведь Харальд Хардрада был убит в Англии в 1066 году. Тогда почему в тексте, помещенном под картой Винланда, говорится о Рагнареке, битве в конце времен, что наводит на мысль, что Харальд погиб в этом сражении?

Джек недоуменно пожал плечами и перевел взгляд на Джереми, сосредоточенно изучавшего какие-то документы.

— Джереми! — окликнула молодого человека Мария.

— Да?

— В тексте, помещенном под картой Винланда, говорится о том, что Харальд вместе со своими сподвижниками оказался в Вальхалле в ожидании Рагнарека. Как это согласуется с тем, что он нашел свою смерть в битве при Стэмфорд-Бридже?

— Полагаю, что битва в конце времен — всего-навсего миф. Вальхалла — чертог убитых, павших в бою храбрых воинов, которые, служа Одину, там пируют в ожидании Рагнарека, чтобы в последний раз сразиться со злом. Считается, что Вальхалла где-то на западе, за пределами известного мира. И потом в тексте, помещенном под картой Винланда, вовсе не говорится о том, что Харальд вместе со своими сподвижниками погиб в битве, проходившей в конце времен.

— А что ты скажешь о сокровище Миклагарда, которое, согласно приведенному тексту, Харальд доставил в Вальхаллу?

— Вот на этот вопрос не могу ответить.

— Джереми, а мой Стурлусон у тебя?

Джереми молча передал Марии книгу, больше известную как «Круг земной», и снова углубился в свои бумаги. Она вяла книгу и показала обложку Костасу. На обложке был изображен всадник в кольчуге, шлеме и с большим щитом.

— Крестоносец? — Костас вопросительно поднял брови.

— Не совсем. Это — изображение викинга, взятое с норвежского гобелена двенадцатого столетия, изготовленного примерно через сто лет после гибели Харальда Хардрада. Оружием викингов был боевой топор, на рисунке он не показан. Портрет Харальда Хардрада до нас не дошел, а скорее, его и не было, но, глядя на это изображение, можно представить себе, как выглядел Харальда и его люди тоже. Норвежские воины служили в варяжской гвардии Восточной Римской империи, а перед тем как оказаться в Константинополе, бесчинствовали в Европе и даже совершали морские набеги на Францию и Италию. Но, оказавшись в Константинополе, они переняли культуру и обычаи византийцев, освоили их язык. Харальд даже участвовал в походе в Святую Землю.

— В Святую Землю? — недоверчиво спросил Костас. — Я полагал, что крестовые походы начались только в конце одиннадцатого столетия, спустя годы после гибели Харальда.

— Харальда Хардрада можно считать первым крестоносцем, — сказала Мария, блеснув глазами. — Конечно, он был язычником и об искуплении грехов даже не помышлял, но он служил интересам христианской церкви, пытавшейся прибрать Святую Землю к рукам. В 1036 году византийский император Михаил заключил соглашение с египетским калифом о восстановлении церкви Гроба Господня, храма в Иерусалиме на месте распятия Иисуса Христа. Годом позже Харальд Хардрада во главе отряда варяжской гвардии сопровождал в Иерусалим византийских мастеровых, которым надлежало восстановить эту церковь. Впрочем, поход сопровождался и военными действиями, и гвардейцев Харальда Хардрада можно приравнять к будущим крестоносцам — это были высокие светловолосые всадники, вооруженные до зубов. Города и крепости, что встречались на их пути, сдавались без боя. К тому же Харальд очистил местность от распоясавшихся разбойников. Он следовал наказам христианского императора и даже совершил омовение в Иордане, как правоверный пилигрим.

— К этому можно добавить, — включился в разговор Джереми, снова оторвавшись от своих ученых занятий, — что, побывав в Иерусалиме, Харальд по распоряжению византийского императора отправился освобождать Италию и Сицилию от арабов, которые в те времена были настолько сильны, что вторглись даже в Испанию. Харальд воевал под знаменами византийцев в интересах христианской церкви. Византийцы называли своих врагов «сарацинами», так позже стали называть арабов и крестоносцы. Военные действия Харальда Хардрада против арабов стали первыми вооруженными выступлениями христиан против магометан. Крестоносцы лишь пошли по его стопам. Харальд был даже более харизматическим предводителем христиан, чем Ричард Львиное Сердце и Балдуин, граф Фландрии.

— Лихой парень, — заметил Костас. — Но ведь вы же говорили, что он норвежец.

— О нем подробно рассказано в «Саге о короле Харальде», написанной исландским поэтом Сиорри Стурлусоном. — Мария продемонстрировала книгу, полученную от Джереми. — Эта сага — часть «Круга земного», истории норвежских королей. В книге приводится описание внешности Харальда. Это был высокий человек со светлыми волосами, длинными усами и пушистой окладистой бородой, настоящий викинг. Он родился в 1015 году, а его настоящая фамилия — Сигурдсон. Хардрада, что значит «суровый», — прозвище, поученное им в зрелые годы. А вот солдатом Харальд стал еще в отрочестве. Когда ему было всего пятнадцать, он принял участие в битве при Стиклестаде, сражаясь на стороне своего брата, короля Олава Святого, который в период междоусобицы выступил против другого норвежского войска. Однако в этом сражении Олав Святой был убит, а его войско разгромлено, и Харальду пришлось бежать в Швецию. Затем он подался в Новгород, где служил наемником у князя Ярослава, а затем вместе с ним перебрался в Киев.

— А зачем Харальд подался в Константинополь? — поинтересовался Костас.

— Хотел как следует заработать. Видно, Ярослав мало ему платил. Оказавшись в Константинополе, Харальд — тогда ему было около восемнадцати — поступил в варяжскую гвардию. Он быстро продвигался по службе и в конце концов стал атрологом, командиром гвардейцев. Затем, как я уже говорила, он совершил ряд военных походов под знаменами византийского императора. В 1042 году Харальд, прихватив с собой немалые ценности, покинул Константинополь, чтобы стать королем Норвегии. Он правил этой страной двадцать четыре года, покорил Данию. Он хотел покорить и Англию, но потерпел поражение в битве при Стэмфорд-Бридже от войск английского короля Гарольда. Карьера Харальда Хардрада была от начала и до конца замешана на крови, и он стал одним из богатейших правителей своего времени.

— Вполне вероятно, что Харальд побывал и на Винланде, — предположил Джереми. — В Исландии, да и в Гренландии тоже, были норвежские поселения, и Харальду вполне могло прийти в голову распространить свое влияние дальше на запад. К тому же дальнее путешествие по бескрайним морским просторам, завершившееся открытием новых земель, принесло бы ему


Содержание:
 0  вы читаете: Золото крестоносцев Crusader Gold : Дэвид Гиббинс  1  ОТ АВТОРА : Дэвид Гиббинс
 2  ПРОЛОГ : Дэвид Гиббинс  3  ГЛАВА ПЕРВАЯ : Дэвид Гиббинс
 4  ГЛАВА ВТОРАЯ : Дэвид Гиббинс  5  ГЛАВА ТРЕТЬЯ : Дэвид Гиббинс
 6  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ : Дэвид Гиббинс  7  ГЛАВА ПЯТАЯ : Дэвид Гиббинс
 8  ГЛАВА ШЕСТАЯ : Дэвид Гиббинс  9  ГЛАВА СЕДЬМАЯ : Дэвид Гиббинс
 10  ГЛАВА ВОСЬМАЯ : Дэвид Гиббинс  11  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ : Дэвид Гиббинс
 12  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ : Дэвид Гиббинс  13  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ : Дэвид Гиббинс
 14  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ : Дэвид Гиббинс  15  ТРИНАДЦАТАЯ ГЛАВА : Дэвид Гиббинс
 16  ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ : Дэвид Гиббинс  17  ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ : Дэвид Гиббинс
 18  ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ : Дэвид Гиббинс  19  ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ : Дэвид Гиббинс
 20  ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ : Дэвид Гиббинс  21  ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ : Дэвид Гиббинс
 22  ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ : Дэвид Гиббинс  23  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ : Дэвид Гиббинс
 24  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ : Дэвид Гиббинс  25  ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА : Дэвид Гиббинс
 26  Использовалась литература : Золото крестоносцев Crusader Gold    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap