Детективы и Триллеры : Триллер : Апелляция The Appeal : Джон Гришем

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  63  64

вы читаете книгу




Миллиардер Карл Трюдо не раз успешно проворачивал крупные аферы на Уолл-стрит. Но сейчас ему предстоит почти невозможное — переиграть Верховный суд штата Миссисипи.

Против него — едва ли не все жители маленького городка, которых буквально травит принадлежащая ему химическая фабрика. Уже вынесен вердикт присяжных, заключивших, что именно Трюдо повинен в болезнях сотен горожан и гибели нескольких из них.

Однако любой вердикт может быть оспорен, и любое, даже самое, казалось бы, безнадежное дело может быть выиграно, считает Трюдо. Деньги и связи решают все. Ради спасения своей империи он готов пойти ва-банк — подать апелляцию. И на сей раз магнат уверен: присяжные будут играть по его правилам.

Эта книга — художественное произведение. Имена, герои, названия компаний, организаций, места, события и происшествия либо придуманы автором, либо использованы в вымышленном контексте. Любое совпадение с реальными лицами, как живыми, так и умершими, событиями или местами, является случайным.

Часть I

Вердикт

Глава 1

Присяжные были готовы.

После 42 часов обсуждений, последовавших за слушанием, длившимся 71 день, которое включило в себя 530 часов показаний четырех дюжин свидетелей, и после целой вечности, проведенной в молчаливом наблюдении за тем, как пререкаются юристы, судья читает нравоучения, а зрители, словно хищные птицы, только и ждут новых изобличающих фактов, присяжные были готовы. Запершись в кабинете для совещаний, тихом и уединенном, десять из них с удовлетворением написали свои фамилии на вердикте, в то время как двое других с обиженным видом стояли в углу, угнетенные и несчастные из-за того, что их мнение не совпало с видением большинства. Люди обнимали друг друга и улыбались, и такая эмоциональность была вполне оправданна — уцелев в этой маленькой войне, они теперь могли с гордостью вернуться на поле боя с решением, которое удалось спасти лишь благодаря упорству и упрямым поискам компромисса. Их мучениям пришел конец, их гражданский долг был выполнен. Они отслужили добросовестно и даже более того. Они были готовы.

Председатель коллегии присяжных заседателей постучал в дверь, разбудив задремавшего старика Джо. Старик Джо, судебный пристав почтенного возраста, обеспечивал их охрану и, кроме того, занимался организацией питания, выслушивал жалобы и тайком передавал суть их переговоров судье. Еще поговаривали, что в молодости, когда слух у старика Джо был намного лучше, он подслушивал прения присяжных заседателей через тонкую сосновую дверь, которую сам же выбрал и установил. Теперь подслушивать он уже не мог и по секрету своей жене — и только ей! — поведал о том, что после окончания этого мучительного процесса он скорее всего избавится от своего старого пистолета раз и навсегда. Слишком тяжелым стало для него бремя надзора за отправлением правосудия.

Джо улыбнулся и сказал:

— Прекрасно, я позову судью.

Как будто судья находился где-то в недрах здания суда и только и ждал, когда его позовет старик Джо!

Вместо этого он остановил секретаря и сообщил чудесную новость. Это и правда было замечательно. В старом доме правосудия никогда еще не проводились столь долгие разбирательства с участием такого огромного количества людей. Завершить такой процесс, не приняв решения, было бы позором.

Секретарь чуть слышно постучала в дверь кабинета судьи, затем шагнула внутрь и радостно объявила:

— У нас есть вердикт. — Прозвучало это так, будто она лично проводила трудные переговоры и теперь демонстрировала результат своей работы, словно преподносила щедрый подарок.

Судья закрыл глаза и вздохнул, глубоко и удовлетворенно. На его лице отразилась счастливая, слегка нервная улыбка, в которой виделось облегчение, даже неверие, и наконец он сказал:

— Соберите юристов.

После пяти дней раздумий судья Харрисон почти смирился с мыслью, что коллегия присяжных может и не прийти к общему решению. Это был самый страшный из его ночных кошмаров. По прошествии четырех лет с начала сложнейшей судебной тяжбы и четырех месяцев слушания дела по существу одна только перспектива дальнейших проволочек приводила его в ужас. Он не желал даже думать о том, чтобы пройти через это снова.

Он обул старые ботинки, вскочил с кресла, улыбаясь, как маленький мальчик, и потянулся за мантией. Наконец-то закончился этот процесс, самый длинный за его весьма долгую карьеру.

Прежде всего секретарь позвонила в «Пейтон энд Пейтон», семейную фирму, возглавляемую супружеской парой. Их офис располагался в заброшенном здании магазина дешевых товаров на окраине города. Помощник юриста подошел к телефону, на пару секунд приложил трубку к уху, затем бросил ее на рычаг и закричал:

— Присяжные вынесли вердикт! — Его голос эхом разнесся по извилистому лабиринту маленьких временных кабинетов и заставил встрепенуться всех его коллег.

Он прокричал это еще раз и помчался к «бункеру», где спешно собирались остальные сотрудники. Уэс Пейтон уже был там, а когда внутрь вбежала его жена Мэри-Грейс, их глаза на долю секунды встретились, полные неистового страха и изумления. Два помощника юриста, два секретаря и бухгалтер выстроились у длинного, заваленного бумагами рабочего стола и замерли, глядя друг на друга в ожидании, что кто-то другой заговорит первым.

Неужели это и правда конец? После того как они прождали целую вечность, могло ли все закончиться столь быстро? Столь резко? Всего лишь одним телефонным звонком?

— Как насчет того, чтобы немного помолиться в тишине? — предложил Уэс. Взявшись за руки, они встали тесным кружком и стали молиться так, как не молились никогда раньше. К Господу Всемогущему понеслись разные просьбы, но все они сводились к одному — мольбе о победе. «Пожалуйста, милостивый Боже, после стольких ожиданий, и усилий, и потраченных денег, и страхов, и сомнений, пожалуйста, пожалуйста, только даруй нам священную победу. И избавь нас от унижения, краха, разорения и всех тех напастей, которые может принести неблагоприятный вердикт…»

Затем секретарь позвонил на мобильный Джареду Кертину — главному представителю защиты. Мистер Кертин мирно отдыхал на взятом напрокат кожаном диване в своем временном кабинете на Франт-стрит в деловой части города, в трех домах от здания суда. Он читал какие-то жизнеописания, лениво наблюдая за тем, как проходит час за часом, за каждый из которых он получал по 750 долларов. Он спокойно выслушал звонящего, бросил трубку и сказал:

— Пойдемте. Присяжные готовы.

Его угрюмые солдаты вытянулись по стойке «смирно» и выстроились в ряд, чтобы сопроводить его на пути к еще одной сокрушительной победе. Они удалились без единого слова, без единой молитвы.

Далее секретарь обзвонил других юристов, затем репортеров, и вскоре новость уже разнеслась по улицам города и стала передаваться из уст в уста.


В это время где-то на верхних этажах высотного здания в нижнем Манхэттене охваченный паникой молодой человек ворвался на важную встречу и шепотом сообщил срочные новости на ухо мистеру Карлу Трюдо, который в ту же секунду потерял всякий интерес к предмету обсуждения, резко встал и сказал:

— Похоже, присяжные вынесли вердикт.

Он вышел из комнаты в длинный коридор и направился в просторный угловой кабинет, где снял пиджак, ослабил узел галстука, приблизился к окну и устремил взгляд на видневшуюся вдалеке во мгле ранних сумерек реку Гудзон. Он ждал и, как всегда, задавал себе один и тот же вопрос: как получилось, что благополучие его империи теперь всецело зависит от благоразумия двенадцати самых обычных людей, собравшихся в каком-то болоте в Миссисипи?

Для человека, который знал так много, ответ на этот вопрос до сих пор оставался неясным.


Люди отовсюду стекались к зданию суда, когда Пейтоны припарковались на улице позади него. Они немного посидели в машине, все еще держась за руки. Четыре месяца они старались не прикасаться друг к другу, оказавшись вблизи суда. За ними всегда следили. Возможно, кто-то из присяжных или репортеров. Важно было проявлять максимальный уровень профессионализма. Команда юристов, связанных узами брака, настолько удивляла многих, что Пейтоны старались относиться друг к другу как коллеги, а не как супруги.

И во время разбирательства редкие моменты, когда они могли быть вместе, случались где-то вдалеке от суда или других публичных мест.

— О чем ты думаешь? — спросил Уэс, не глядя на жену. Его сердце бешено колотилось, лоб взмок. Он все еще держался за руль, пытаясь расслабиться.

Расслабиться. Хорошая шутка.

— Мне никогда не было так страшно, — ответила Мэри-Грейс.

— Мне тоже.

Повисла пауза, пока они, тяжело дыша, смотрели, как автобус с оборудованием для съемок чуть не задавил пешехода.

— Сможем ли мы пережить проигрыш? — сказала она. — Вот в чем вопрос.

— Нам придется его пережить; у нас нет выбора. Но никто не говорил, что мы проиграем.

— Вот именно! Пойдем.

Они присоединились к остальным сотрудникам своей маленькой фирмы и вместе с ними вошли в здание суда. Там же, где и всегда, на первом этаже у автоматов с прохладительными напитками, их ждала клиентка, истица Дженет Бейкер. Едва увидев их, она сразу начала плакать. Уэс взял ее под одну руку, Мэри-Грейс — под другую, и они повели Дженет вверх по лестнице в главный зал суда на втором этаже. Они могли бы отнести ее туда на руках. Она весила меньше сотни фунтов и постарела на пять лет за время процесса. Дженет пребывала в глубочайшей депрессии, временами в полубреду и, хотя не страдала анорексией, просто не могла принимать пищу. В тридцать четыре года она уже успела похоронить мужа и ребенка и сейчас стояла на пороге завершения страшнейшего судебного процесса, который, как она теперь втайне думала, лучше было и не начинать.

Зал суда находился в состоянии полной боевой готовности, словно вот-вот должны были посыпаться бомбы и завыть сирены. Множество людей просто кружили по помещению, или искали места, или нервно болтали друг с другом, стреляя глазами по сторонам. Когда Джаред Кертин и вся армия представителей защиты вошли в боковую дверь, все вытаращили глаза, как будто Кертину было известно что-то такое, чего не знают все остальные. День за днем в течение последних четырех месяцев он старательно доказывал, что умеет видеть то, что скрыто, но в тот момент лицо его ничего не выражало. Он что-то спокойно обсуждал с подчиненными.

У другой стены, всего в нескольких футах, чета Пейтон и Дженет садились на стулья у стола истца. Те же стулья, то же положение, та же тщательно продуманная стратегия, чтобы произвести впечатление на судей тем, как одна несчастная вдова и два ее одиноких юриста борются с гигантской корпорацией, располагающей массой средств и возможностей. Уэс Пейтон бросил взгляд на Джареда Кертина, их глаза встретились, и оба вежливо кивнули друг другу. Удивительно было то, что, несмотря на суд, эти двое еще соблюдали элементарные правила вежливости при общении друг с другом и даже разговаривали в случае крайней необходимости. Это был вопрос гордости. Независимо от омерзительности ситуации, а таких омерзительных ситуаций за время суда возникло немало, оба не желали опускаться ниже своего достоинства и всегда были готовы протянуть друг другу руку помощи.

Мэри-Грейс не оглядывалась вокруг, а если бы и оглядывалась, то не стала бы улыбаться или кивать. Хорошо, что она не носила с собой в сумочке пистолет, иначе половины людей в темных костюмах на другой стороне зала уже бы не было в живых. Она положила перед собой на стол большой блокнот форматом чуть больше А4, написала дату, затем свое имя; ей не приходило в голову, чем заняться дальше. За семьдесят один день слушаний она исписала шестьдесят шесть таких блокнотов, все одного размера и цвета, и сейчас они, аккуратно сложенные, лежали в подержанном металлическом шкафу в «бункере». Она подала Дженет бумажный носовой платок. Хотя Мэри-Грейс считала буквально все, что видела вокруг, даже она не могла уследить за количеством коробочек с платочками, которые Дженет израсходовала за время слушаний. Как минимум несколько дюжин.

Женщина плакала, почти не останавливаясь, и, несмотря на то что в глубине души Мэри-Грейс была склонна к сочувствию, она жутко устала от этих чертовых рыданий. Она устала от всего — от утомления, стресса, бессонных ночей, постоянной аналитической работы, расставаний с детьми, запущенной квартиры, кучи неоплаченных счетов, оставленных без внимания клиентов, холодной китайской еды, поедаемой в полночь, неимоверных усилий, которые приходилось тратить на макияж и укладку каждое утро, чтобы предстать перед присяжными в более или менее приличном виде. Ведь это расценивалось как само собой разумеющееся.

Начать процесс по серьезному делу равносильно тому, чтобы нырнуть в темный, заросший водорослями пруд, надев спортивный пояс для отягощения. Успеваешь только набрать воздуха, и все остальное перестает существовать. И тебе всегда кажется, что ты тонешь.

Через пару рядов за Пейтонами, на конце скамьи, которую быстро заполняли люди, сидел их банкир и нервно грыз ногти, хотя и старался изображать спокойствие. Его звали Том Хафф, или Хаффи — для тех, кто хорошо его знал. Хаффи время от времени заглядывал на заседание, чтобы понаблюдать, как идут дела и помолиться про себя за успех дела. Пейтоны задолжали банку Хаффи 400 тысяч долларов, и единственной гарантией выплаты долга служил принадлежащий отцу Мэри-Грейс участок земли в округе Кэри. При самом удачном раскладе его можно было продать за 100 тысяч, а это значит, что большая часть долга ничем не обеспечивалась. Если Пейтоны проиграют дело, когда-то столь перспективная карьера Хаффи в качестве банкира будет окончена. Президент банка уже давно перестал на него кричать. Теперь все угрозы отправлялись по электронной почте.

Дополнительный ипотечный кредит в размере 90 тысяч долларов под повторный залог их милого деревенского домика словно провалился в черную дыру убытков и бессмысленных трат. Бессмысленных — по крайней мере по мнению Хаффи. Но милого домика они все же лишились, так же как и милого офиса в центре города, и привезенных из-за границы машин, и всего остального. Пейтоны поставили на карту все, и Хаффи не мог ими не восхищаться. Благоприятный вердикт — и все будут считать его гением. Неблагоприятный вердикт — и он первым встанет за Пейтонами в очередь в суд по делам о банкротстве.

Финансисты с толстыми кошельками в другой половине зала суда не грызли ногти и вообще не особенно беспокоились о возможном банкротстве, хотя такая возможность и обсуждалась. У компании «Крейн кемикл» было много денег, доходов и активов, но при всем этом сотни потенциальных истцов, которые, подобно тому как хищные птицы кружат над добычей, ждали исхода дела. Сумасбродный вердикт — и иски полетят один за другим.

Но в тот момент они были уверены в своих силах. Джаред Кертин был лучшим юристом, которого можно купить за деньги. Акции компании лишь незначительно упали в цене. Мистер Трюдо в Нью-Йорке, казалось, был вполне удовлетворен результатами проделанной работы.

Им не терпелось отправиться домой.

Слава Богу, на сегодня торги на биржах уже закрылись.

Старик Джо прокричал:

— Оставайтесь на своих местах! — И судья Харрисон вошел в дверь позади предназначенного для него кресла. Он давно уже положил конец этому рутинному обычаю, требующему вскакивать с места всякий раз, когда он собирался занять свой трон.

— Добрый день, — быстро сказал он. Было уже почти пять вечера. — Присяжные сообщили мне о том, что вердикт готов. — Он огляделся вокруг, чтобы убедиться в том, что все ключевые игроки на своих местах. — Я требую соблюдения правил приличия при любых обстоятельствах. Никаких выпадов. Ни один человек не покинет зал суда до тех пор, пока я не отпущу присяжных. Есть вопросы? Не желает ли защита выступить с какими-либо еще фривольными предложениями?

Джаред Кертин и глазом не моргнул. Он вообще никак не реагировал на присутствие судьи, а просто продолжал бездумно рисовать что-то в своем большом блокноте, словно создавал некий шедевр. Если «Крейн кемикл» проиграет, они в отместку подадут апелляцию, и краеугольным камнем такой апелляции станет явная предвзятость достопочтенного Томаса Олсобрука Харрисона IV, бывшего адвоката, который славился своей нелюбовью к большим корпорациям в принципе и к «Крейн кемикл» в частности.

— Господин судебный пристав, пригласите присяжных.

Дверь рядом со скамьей присяжных открылась, и возникло ощущение, как будто весь воздух из зала суда засосало в гигантский невидимый вакуум. Сердца замерли. Тела одеревенели. Взгляды перестали блуждать по сторонам. Нарушало тишину лишь шарканье ног присяжных по изношенному ковру.

Джаред Кертин продолжал методичное рисование. Он привык не смотреть на лица присяжных, когда они возвращались с вердиктом. После сотни процессов он знал, что по их выражениям нельзя сделать никаких выводов. Так зачем думать об этом? Решение так или иначе будет объявлено через считанные секунды. Его команде были даны строгие указания не обращать внимания на присяжных и не показывать реакции при оглашении вердикта, каким бы он ни был.

Разумеется, перед Джаредом Кертином не маячила перспектива полного финансового и профессионального краха. В отношении же Уэса Пейтона все было в точности до наоборот, и он не мог оторвать взгляд от присяжных, наблюдая за тем, как они занимают места. Доярка отвела глаза — плохой знак. Школьный учитель смотрел прямо сквозь Уэса — еще один плохой знак. Когда председатель передавал секретарю конверт, жена священника бросила на Уэса взгляд, полный жалости, но, в конце концов, она сидела с таким грустным лицом на протяжении всего процесса.

Мэри-Грейс тоже увидела знак, хотя и не искала его. Подавая очередную салфетку Дженет Бейкер, которая рыдала навзрыд, Мэри-Грейс украдкой бросила взгляд на присяжного заседателя номер шесть, которая сидела к ней ближе всего, доктора Леону Рочу, бывшего профессора, преподавателя английского языка в университете. Доктор Роча через стекла очков для чтения в красной оправе одарила Мэри-Грейс самым быстрым, милым и загадочным взглядом, который ей когда-либо доводилось видеть.

— Вы вынесли вердикт? — спросил судья Харрисон.

— Да, ваша честь, — ответил председатель.

— Он был принят единогласно?

— Нет, сэр, не единогласно.

— Хотя бы девять из вас согласны с вердиктом?

— Да, сэр, он был принят большинством в десять голосов против двух.

— Это все, что меня интересует.

Мэри-Грейс попыталась сделать в блокноте пометку об увиденном, но момент был столь волнующим, что она даже не смогла разобрать свой почерк. «Постарайся успокоиться», — повторяла она мысленно.

Судья Харрисон взял у секретаря конверт, надорвал его и начал читать вердикт. Глубокие морщины прорезались на его лбу, он нахмурился, почесывая переносицу. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он сказал:

— Похоже, вердикт составлен правильно.

На его лице не дрогнул ни единый мускул, не отразилось ни улыбки на губах, ни удивления в глазах. По его виду невозможно было даже предположить, что написано на этом листе бумаги.

Он опустил глаза, кивнул судебному секретарю и откашлялся, словно наслаждаясь этим моментом. Морщинки вокруг его глаз разгладились, мышцы лица расслабились, плечи чуть опустились, и по крайней мере у Уэса вдруг появилась надежда, что присяжные приняли решение, разгромное для ответчика.

Судья Харрисон медленно и громко зачитал:

— Вопрос номер один: «Считаете ли вы, в силу перевеса доказательств, что указанные подземные воды были заражены корпорацией „Крейн кемикл“?» — Коварно выдержав паузу, которая длилась не более пяти секунд, он произнес: — Ответ: «Да».

Половина зала выдохнула, а другая начала синеть от злости.

— Вопрос номер два: «Считаете ли вы, в силу перевеса доказательств, что заражение воды явилось непосредственной причиной смерти или смертей — а) Чеда Бейкера и/или б) Пита Бейкера?» Ответ: «Да, в обоих случаях».

Мэри-Грейс умудрялась вытаскивать салфетки из коробки и передавать их левой рукой, в то же время яростно строча что-то правой в блокноте. Уэс украдкой бросил взгляд на присяжного номер четыре, который, смотрел на него с довольной ухмылкой, словно хотел сказать: «А теперь приступим к самому приятному».

— Вопрос номер три: «Какую сумму вы присуждаете за противозаконное причинение смерти Чеду Бейкеру его матери Дженет Бейкер в качестве компенсации ущерба?» Ответ: «Пять тысяч долларов».

Умершие дети недорого стоят, потому что ничего не зарабатывают, но внушительная сумма компенсации за лишение Чеда жизни выглядела как предупреждение, потому как теперь стало понятно, чего следует ожидать дальше. Уэс посмотрел на часы, висевшие над головой судьи, и возблагодарил Бога за то, что ему удалось избежать банкротства.

— Вопрос номер четыре: «Какую сумму вы присуждаете за противозаконное причинение смерти Питу Бейкеру его вдове Дженет Бейкер в качестве компенсации ущерба?» Ответ: «Два с половиной миллиона долларов».

Среди финансистов, сидевших позади Джареда Кертина, началось оживление. «Крейн кемикл», конечно, могла пережить удар ценой в три миллиона долларов, но их беспокоило то, что могло последовать дальше. В этом отношении мистеру Кертину еще предстояло понервничать.

Но не сейчас.

Дженет Бейкер начала сползать со стула. Женщину подхватили оба ее юриста, усадили обратно, обняли за хрупкие плечи и что-то сказали ей шепотом. Она захлебывалась от слез и совершенно себя не контролировала.

В списке, который подали юристы, было шесть вопросов, и если присяжные ответили утвердительно на пятый вопрос, то весь мир сойдет с ума. Судья Харрисон как раз подошел к нему, медленно прочитал и откашлялся, изучая ответ. Затем наморщил лоб. При этом на губах его играла улыбка. Он поднял глаза, направив взгляд на пару дюймов выше листа бумаги, который держал в руках, поверх дешевых очков для чтения, висевших у него на кончике носа, и смотрел он прямо на Уэса Пейтона. Судья улыбался сдержанно, заговорщически и в то же время с явным удовлетворением.

— Вопрос номер пять: «Считаете ли вы, в силу перевеса доказательств, что корпорация „Крейн кемикл“ действовала намеренно либо с грубой неосторожностью, что позволяет наложить на нее штрафные санкции?» Ответ: «Да».

Мэри-Грейс перестала писать, посмотрела поверх трясущейся головы клиентки на мужа и увидела, что его взгляд прикован к ней. Они выиграли дело, и от такого успеха уже кружилась голова и охватывал неописуемый восторг. Но насколько велика была победа? Через считанные доли секунды оба узнали: они одержали победу полную и блестящую.

— Вопрос номер шесть: «Какова сумма штрафных выплат?» Ответ: «Тридцать восемь миллионов долларов».

Послышались возгласы удивления, кашель и тихий шепот, по мере того как зал суда охватывало всеобщее изумление. Джаред Кертин и компания записывали каждое слово, стараясь притвориться, будто не заметили бомбы, которая только что взорвалась. Руководители из «Крейн» в первом ряду пытались прийти в себя и вернуть дыхание в норму. Большинство из них уставились на присяжных, явно думая о них дурно, как обычно судят о невежественных людях, деревенской глупости и подобных вещах.

Мистер и миссис Пейтон разом вновь потянулись к своей клиентке, которая, согнувшись под тяжестью вердикта, предпринимала жалкие попытки сесть прямо. Уэс шептал Дженет слова ободрения, повторяя про себя цифры, которые только что прозвучали. При этом он каким-то образом умудрялся сохранять спокойное выражение лица и сдерживать глупую улыбку.

Хаффи, банкир, внезапно прекратил грызть ногти. Менее чем за тридцать секунд из опозоренного, разорившегося бывшего вице-президента банка он превратился в восходящую звезду с перспективами на большую зарплату и нормальный кабинет. Он даже чувствовал себя умнее, чем раньше. О, каким прекрасным будет его появление в зале заседаний руководства банка, куда он, пританцовывая, зайдет первым делом с утра. Судья продолжал говорить о формальных вопросах и благодарить присяжных, но Хаффи уже было безразлично. Он услышал все, что хотел.

Присяжные заседатели встали и потянулись прочь из зала, а старик Джо придерживал для них дверь и кивал с явным одобрением. Позже он скажет жене, что предсказывал такой вердикт, хотя она об этом и не помнит. Он утверждал, что ни разу не ошибся насчет вердикта за те многие десятилетия, что проработал судебным приставом. Когда присяжные ушли, Джаред Кертин встал и, сохраняя полное самообладание, выпалил самые обычные послевердиктные вопросы, которые судья Харрисон выслушал с огромным сочувствием — теперь, когда кровь уже пролилась. Мэри-Грейс не выказала никакой реакции. Ей было уже все равно. Она получила то, что хотела.

Уэс думал о 41 миллионе долларов, пытаясь справиться с эмоциями. Фирма выживет, так же как и их брак, репутация и все остальное.

Когда судья Харрисон наконец объявил: «Заседание закрыто», — присутствующие толпой бросились вон из зала суда, вцепившись в мобильные телефоны.


Мистер Трюдо стоял у окна, наблюдая за тем, как последние лучи солнца скрываются где-то далеко за Нью-Джерси. В другом конце кабинета ассистент Стю взял трубку и осторожно сделал несколько шагов вперед, прежде чем взять себя в руки и сказать:

— Сэр, звонили из Хаттисберга. Три миллиона реального ущерба. Тридцать восемь в порядке штрафных выплат.

Плечи босса, стоявшего в дальнем углу, чуть поникли, раздался тихий, разочарованный вздох, а затем негромкая брань.

Мистер Трюдо медленно повернулся и уставился на ассистента, как будто собирался пристрелить гонца, принесшего дурные вести.

— Ты уверен, что все правильно понял? — спросил он так, что Стю отчаянно пожелал, чтобы все это оказалось неправдой.

— Да, сэр.

Дверь позади него была открыта. В кабинет ворвался Бобби Рацлаф, запыхавшийся, шокированный и напуганный, он искал мистера Трюдо. Рацлаф был главным корпоративным юристом, и его шея должна была оказаться на плахе первой. Он весь покрылся испариной.

— Собери своих ребят здесь через пять минут! — прорычал мистер Трюдо и вновь повернулся к окну.


Пресс-конференция неожиданно материализовалась на первом этаже Дома правосудия. Уэс и Мэри-Грейс, образовав вокруг себя две маленькие группки, терпеливо разговаривали с репортерами. Оба давали ответы на одни и те же вопросы. Нет, таких вердиктов в штате Миссисипи раньше не выносили. Да, они считали его справедливым. Нет, такого они не ожидали, по крайней мере не такой большой компенсации. Конечно, апелляция будет подана. Уэс испытывает величайшее уважение к Джареду Кертину, но не к его клиенту. Их фирма в настоящий момент представляет интересы тридцати других истцов, которые подали иски против «Крейн кемикл». Нет, они не думают, что эти дела удастся урегулировать мирным путем.

Да, они ужасно устали.

Через полчаса они наконец смогли отделаться от назойливых журналистов и двинулись от здания Окружного суда округа Форрест рука об руку, у обоих было по тяжелому портфелю в руке. Репортеры сфотографировали, как они садились в машину и отъезжали.

Оставшись наедине, они молчали. Четыре дома, пять, шесть. За десять минут ни он, ни она не проронили ни слова. Их машина, видавший виды «форд-таурус» с пробегом миллион миль и по крайней мере с одной полуспущенной шиной, мирно ехала по улицам, окружающим университет, под сопровождение тихого стука заедающего клапана.

Уэс заговорил первым:

— А сколько составит треть от сорока одного миллиона?

— Даже не думай об этом.

— Я и не думаю. Просто шучу.

— Лучше следи за дорогой.

— Мы едем в какое-то определенное место?

— Нет.

И «таурус» отважно ринулся в пригород, направляясь куда угодно, только не обратно в офис. Теперь они жили далеко от этого места, где остался чудесный дом, который им когда-то принадлежал.

Постепенно произошедшее становилось все более реальным, по мере того как уходил первоначальный шок. Иск, который они с такой неохотой подали четыре года назад, разрешился самым невероятным образом. Выматывающий марафон подошел к концу, и хотя они одержали временную победу, цена ее была слишком высока. Раны еще были глубоки, и шрамы после битвы пока не затянулись.

Индикатор уровня топлива показывал, что осталась лишь четверть бака — два года назад Уэс едва ли обратил бы внимание на такую мелочь. Но теперь все было намного серьезнее. В те времена Уэс ездил на «БМВ», а у Мэри-Грейс был «ягуар», и когда Уэсу нужно было заправиться, он просто останавливался у любимой заправочной станции и заливал полный бак, расплачиваясь кредитной картой. Он никогда не смотрел на чеки; ими занимался его бухгалтер. Теперь о кредитных картах пришлось забыть, как и о «БМВ» и «ягуаре», а все тот же бухгалтер работал за половину своей зарплаты и скупо выдавал пару-тройку долларов на расходы наличными, чтобы фирма Пейтонов могла оставаться на плаву.

Мэри-Грейс тоже посмотрела на индикатор уровня топлива, эту привычку она приобрела недавно. Она научилась замечать и запоминать цены на все — от галлона бензина до батона хлеба и половины галлона молока. Она экономила семейный бюджет, а он его тратил, а ведь еще не так давно, когда им активно звонили клиенты и успешно разрешались дела, она любила расслабиться и упивалась их успехом. Накопления и инвестиции отнюдь не были приоритетом. Они были молоды, фирма росла, жизнь казалась бесконечной.

Если она что-то и отложила в их общую копилку в те годы, эти средства давно уже поглотило дело Бейкер.

Еще час назад на бумаге они были разорены, имея жуткие долги, которые намного перевешивали те жалкие активы, что они могли перечислить. Сейчас все обстояло по-другому. Какие-то задолженности остались, но теперь их баланс стал выглядеть значительно лучше.

Или нет?

Когда они смогут извлечь реальную выгоду из этого великолепного вердикта? Предложит ли теперь «Крейн» выплатить определенную сумму в урегулирование конфликта? Как долго продлится апелляционный процесс? Сколько времени они смогут посвящать другим делам в своей практике?

Ни один из них не хотел поднимать вопросы, которые довлели над обоими. Они просто слишком устали и только что испытали слишком большое облегчение. Целую вечность Пейтоны говорили только об этом, теперь же не говорили ни о чем. Утром следующего дня они могут провести итоговое совещание.

— У нас почти закончился бензин, — сказала она.

В усталую голову Уэса не пришло мысли, что на это ответить, и он предложил:

— Как насчет ужина?

— Макароны с сыром, и поужинаем с детьми.

Процесс не только высосал из них всю энергию и средства; он также сжег все лишние килограммы, которые, возможно, были у них в самом его начале. Уэс сбросил по крайней мере пятнадцать фунтов, хотя наверняка он не знал, потому что уже несколько месяцев не вставал на весы. Ему не хотелось задавать жене вопросы на столь деликатную тему, но было очевидно, что ей нужно поесть. Они пропустили столько приемов пиши: завтраков, когда спешно одевали детей и собирали их в школу, обедов, когда один выступал с ходатайством у Харрисона, а другой готовился к следующему перекрестному допросу, ужинов, когда приходилось работать до поздней ночи и они просто забывали поесть. Они держались на энергетических напитках и батончиках «Пауэрбар».

— Звучит отлично, — сказал он и повернул на улицу, которая должна была привести их домой.


Рацлаф и два других юриста заняли места у обтянутого кожей стола, в углу огромного кабинета мистера Трюдо. Стены были сплошь из стекла, так что открывался великолепный вид на небоскребы, которые плотными рядами возвышались над деловым районом, однако ни у кого не было настроения любоваться пейзажем. Мистер Трюдо говорил по телефону в другом конце кабинета, сидя за хромированным столом. Юристы нервно ждали. До этого они, не останавливаясь ни на минуту, допрашивали свидетелей происшедшего в Миссисипи, но у них по-прежнему оставалась масса вопросов.

Босс закончил телефонный разговор и решительно пересек кабинет.

— Что случилось?! — со злостью выкрикнул он. — Час назад вы, ребята, вовсю хорохорились! А теперь нам надрали задницу! Что случилось? — Он сел и уставился на Рацлафа.

— Вердикт присяжных заседателей. Он всегда сопряжен с риском, — ответил Рацлаф.

— Это не первый для меня процесс, далеко не первый, и обычно я выигрываю. Я думал, мы наняли лучших адвокатишек на этом поприще. Лучших говорунов, которых можно купить за деньги. А мы ведь не скупились, да?

— О да. Мы платили много. И все еще платим.

Мистер Трюдо ударил по столу и рявкнул:

— И что пошло не так?!

«Знаете ли, — подумал Рацлаф и даже хотел сказать это вслух, но не стал, ибо очень ценил свою работу, — дело в том что прежде всего наша компания построила завод по производству пестицидов в местечке Поданк, штат Миссисипи, ведь земля и рабочие руки стоили чертовски дешево. Потом в течение тридцати лет мы сбрасывали химикалии и отходы в почву и воду, разумеется, сосем незаконно, и отравили питьевую воду, так что она стала напоминать по вкусу прокисшее молоко. Но даже это не самое худшее, потому что потом люди там начали умирать от рака и лейкемии… Вот что, господин босс, и господин генеральный директор, и господин корпоративный рейдер, пошло не так».

Вместо этого Рацлаф произнес не самым убедительным образом:

— Юристы говорят, у нас хорошие шансы при апелляции.

— О, это просто замечательно. В настоящий момент я действительно доверяю мнению юристов. Где вы нашли этих клоунов?

— Они лучшие в своем деле, поверьте мне.

— Разумеется. И давайте расскажем журналистам, что мы просто бьемся в экстазе от перспектив апелляции, и тогда, быть может, наши акции завтра не рухнут. Ты это имеешь в виду?

— Это можно устроить, — сказал Рацлаф.

Два других юриста смотрели на стеклянные стены. Кто желает прыгнуть первым?

Один из мобильников мистера Трюдо зазвонил, и он схватил его со стола.

— Привет, солнышко, — произнес он, вставая и отходя в сторону.

Это была третья миссис Трюдо, его последний на текущий момент трофей, до безобразия молодая женщина, которую Рацлаф и все остальные сотрудники компании старались избегать, чего бы им это ни стоило. Ее муж что-то прошептал, а потом попрощался с ней.

Он подошел к окну, возле которого расположились юристы, и устремил взгляд на сверкающие башни небоскребов.

— Бобби, — спросил он, не отводя глаз от окна, — ты знаешь, откуда присяжные взяли цифру тридцать восемь миллионов, когда назначали штрафные выплаты?

— Не совсем.

— Конечно, не знаешь. За первые девять месяцев этого года «Крейн» в среднем получала прибыль в размере тридцати восьми миллионов в месяц. Кучка глупых деревенщин, которые все вместе и ста тысяч за год не зарабатывают, сидят там и, как боги, отбирают добро у богатых и раздают бедным!

— У нас еще есть деньги, Карл, — заметил Рацлаф. — Пройдут годы, прежде чем они перейдут в другие руки, если это вообще когда-нибудь случится.

— Прекрасно! Так давайте бросим все на съедение волкам, глядя на то, как наши акции летят в тартарары на бирже.

Рацлаф замолчал и обмяк в своем кресле. Два других юриста и слово боялись произнести.

Мистер Трюдо нервно мерил шагами кабинет.

— Сорок один миллион долларов. А сколько еще заведено дел, а, Бобби? Кто-то вроде говорил двести-триста? Что ж, если сегодня с утра их было триста, то завтра утром будет три тысячи. Каждый болван в южном Миссисипи, у которого выскочил герпес на губе, заявит, что отведал колдовского зелья из Баумора. Все никчемные нахалы с юридическим образованием уже едут туда, чтобы поймать клиентов на крючок. Такого не должно было случиться, Бобби. Ты же мне обещал!

Рацлаф хранил заключение под замком. Документ составили восемь лет назад под его наблюдением. Оно включало больше сотни страниц, на которых в самых страшных подробностях описывались противозаконные действия компании по выбросу токсичных отходов на заводе в Бауморе. В заключении отмечались и тщательные попытки компании скрыть факт загрязнения, и обмануть агентство по защите окружающей среды, и купить всех политиков на местном, штатном и федеральном уровне. В нем предлагалось провести секретную, но эффективную очистку загрязненных территорий, затратив около 50 миллионов долларов. А еще в нем явно прослеживался отчаянный призыв ко всем, кто его читал, остановить выброс отходов.

И — это самое важное на данный нелегкий момент — в нем прогнозировалось, что когда-нибудь в зале суда будет оглашен неблагоприятный вердикт.

Лишь благодаря везению и явному пренебрежению правилами гражданского судопроизводства Рацлафу удавалось скрывать от всех это заключение.

Мистеру Трюдо копию заключения предоставили восемь лет назад, хотя теперь он и отрицал, что когда-либо его видел. Рацлафа так и подмывало достать заключение и прочесть вслух несколько избранных абзацев, но опять же он слишком ценил свою работу.

Мистер Трюдо подошел к столу, опустил ладони на итальянскую кожу, бросил гневный взгляд на Бобби Рацлафа и сказал:

— Клянусь тебе, этого никогда не произойдет. Ни цента из нашей прибыли, которую мы зарабатывали таким трудом, не попадет в руки этих деревенщин, что живут на стоянке для трейлеров.

Три юриста уставились на своего босса. Его глаза сузились и сверкали, он словно дышал огнем. В конце концов мистер Трюдо сказал:

— Даже если мне придется довести нас до банкротства или поделить капитал на пятнадцать частей, клянусь могилой моей матери, что ни цента из денег «Крейн» не попадет в лапы этих хамов.

И, дав такое обещание, он прошел по персидскому ковру, снял с вешалки пиджак и покинул кабинет.

Глава 2

Родственники отвезли Дженет Бейкер обратно в Баумор — ее родной городок в двадцати милях от здания суда. Она еще не оправилась от шока и, как всегда, чувствовала себя немного сонной от успокоительного. Ей совсем не хотелось смотреть на толпу и притворяться, что она празднует победу. Эти цифры, несомненно, означали полный успех, но вердикт ознаменовал собой конец долгого и тяжелого пути. А ее муж и маленький сын так и не воскресли из мертвых.

Она жила в старом трейлере с Бетт, сводной сестрой, на посыпанной гравием дороге в Богом забытом местечке Пайн-Гроув близ Баумора. Другие трейлеры по соседству примостились вдоль таких же неасфальтированных дорог. Большинству легковых машин и грузовиков, припаркованных рядом с трейлерами, исполнился уже не один десяток лет, краска на них облупилась, и поверхность покрывали вмятины. Там была пара обычных, непередвижных домов, возведенных на бетонных плитах лет пятьдесят назад, но и они стремительно старели и теряли вид, приходя в запустение, как и все вокруг. В Бауморе, и уж тем более в Пайн-Гроув, практически не было работы, и короткая прогулка по улице, где жила Дженет, могла произвести самое удручающее впечатление на любого гостя.

Новости опередили ее, так что к тому моменту, как она добралась до дома, у порога ее уже поджидала куча народу. Они уложили ее в постель, а потом расселись по тесной каморке и принялись шептать о вердикте, размышляя о том, что же все это значит.

Сорок один миллион долларов? Как это повлияет на другие иски? Заставят ли «Крейн» провести очистные работы? Когда Дженет реально получит хоть что-то из этих денег? Хотя они старались не задерживаться на последнем вопросе, именно он волновал большинство из них.

Друзья все прибывали, и толпа хлынула из трейлера на шаткую деревянную веранду, где люди расставили садовые стулья, сели и завели разговор, наслаждаясь прохладой раннего вечера. Они пили бутилированную воду и безалкогольные напитки. После столь долгих страданий вкус победы был сладок. Наконец они выиграли. Хоть что-то. Они нанесли ответный удар «Крейн» — компании, к которой питали такую ненависть, какую только могли, и наконец им удалось отомстить. Возможно, это положит начало перемен к лучшему, ведь впервые к ним прислушались за пределами Баумора.

Они говорили о юристах, и показаниях, и агентстве по защите окружающей среды, и последних токсикологических и геологических отчетах. Хотя никто из присутствующих не мог похвастаться хорошим образованием, зато все уже прекрасно освоили терминологию в области токсичных отходов, загрязнения подземных вод и очагов раковых заболеваний. Эти люди жили в сущем кошмаре.

Дженет проснулась в темной спальне и прислушалась к приглушенным разговорам вокруг. Она ощущала себя в безопасности. Это были ее люди, друзья и семья, такие же пострадавшие, как она. Их связывали тесные узы, и страдания они тоже делили друг с другом. Так же, как и деньги. И если бы она получила хоть десять центов, то не преминула бы отдать часть остальным.

Глядя в темный потолок, Дженет понимала, что не потрясена вердиктом. Облегчение, которое она испытывала благодаря окончанию процесса, намного перевешивало радость победы. Ей хотелось проспать неделю и проснуться в совершенно ином мире, увидев свою маленькую семью такой, как прежде, в мире, где все были бы здоровы и счастливы. И тут она впервые с тех пор, как услышала вердикт, задалась вопросом, что можно купить на присужденные деньги.

Достоинство. Достойное место для проживания и достойное место работы. Разумеется, не здесь. Она уедет из Баумора и округа Кэри, от местных зараженных рек, ручьев и водоносных пластов. Недалеко, правда, потому что все, кто ей дорог, живут поблизости. Но она мечтала о новой жизни в новом доме, где из кранов будет течь чистая вода, которая не пахнет и не оставляет пятен, не вызывает тошноту и не убивает.

Она услышала, как еще в одной машине захлопнули дверь, и вновь испытала благодарность к своим друзьям. Наверное, ей стоит привести в порядок волосы и отважиться выйти поздороваться. Она ступила в крошечную ванну рядом с кроватью, включила свет, открыла кран и села на край ванны, остановив взгляд на струе сероватой воды, стекающей в покрытую темными пятнами раковину из псевдофарфора.

Эта вода подходила лишь для смыва нечистот в туалете, ни для чего более. Водонапорная станция, качавшая воду, принадлежала городу Баумору, и сам город запретил пить свою же собственную воду. Три года назад местные власти приняли резолюцию, где призывали граждан использовать местную воду только для смыва в туалете. Таблички с предупреждениями висели в каждом общественном туалете. «НЕ ПЕЙТЕ ВОДОПРОВОДНУЮ ВОДУ в соответствии с распоряжением городского совета». Чистую воду привозили на грузовиках из Хаттисберга, и в каждом доме Баумора, будь то передвижной или обычный, стояли пятигаллонный контейнер для воды и дозатор. Те, кто мог себе позволить, устанавливали пятигаллонные резервуары на стойке на заднем дворе. А у самых хороших домов были цистерны для сбора дождевой воды.

Потребление воды было ежедневной проблемой в Бауморе. Над каждой чашкой долго думали и суетились, стараясь использовать воду как можно экономнее, потому что запас ее был нестабилен. А каждая капля, которая употреблялась внутрь или соприкасалась с человеческим телом, бралась исключительно из проверенных и сертифицированных источников. Питье и готовку вполне можно было сравнить с купанием и уборкой. Битва за гигиену была суровой, и большинство женщин Баумора носили короткие стрижки, а большинство мужчин — бороды.

О воде здесь ходили легенды. Десять лет назад в городе установили ирригационную систему для полива местной молодежной бейсбольной площадки, а трава лишь пожелтела и засохла. Городской плавательный бассейн закрыли, когда консультант попытался очистить воду большим количеством хлора, а она приобрела соленый вкус и зловоние, как в сточной канаве. Когда сгорела методистская церковь, пожарные, проиграв войну с пламенем, поняли, что вода, закачанная из непроверенного источника, обладает свойствами зажигательной смеси. Еще за годы до этого некоторые жители Баумора подозревали, что именно от воды на лакокрасочном покрытии автомобилей после нескольких моек появляются маленькие трещинки.

«А мы пили эту гадость столько лет, — сказала себе Дженет. — Мы пили ее, когда она начала дурно пахнуть. Мы пили ее, когда она поменяла цвет. Мы пили ее, когда отправили горькую жалобу городским властям. Мы пили эту воду после того, как были взяты пробы и город заверил нас, что ее можно употреблять. Мы пили ее после кипячения. Мы пили чай и кофе, приготовленные на этой воде, веря в то, что при кипячении она лишится всех вредных свойств. А когда перестали ее пить, то продолжали принимать душ, и купаться в ней, и вдыхать ее пары.

А что нам было делать? Собираться каждое утро у колодца, как древние египтяне, и нести домой кувшины на головах? Пробурить собственные скважины за 2000 долларов и обнаружить под землей такую же мерзкую жижу, как обнаружил в свое время город? Поехать в Хаттисберг, найти никем не оккупированный кран и притащить сто ведер воды к себе?»

Она слышала и опровержения — давно, когда эксперты указывали на таблицы и уверяли городской совет и кучу людей, набившихся в зал заседаний, вновь и вновь повторяя, что вода прошла пробы и пригодна к употреблению, если ее правильно очистить надлежащим количеством хлора. Она слышала, как известные эксперты, привлеченные «Крейн кемикл» в суд, говорили присяжным, что да, возможно, за многие годы существования на заводе в Бауморе случилась небольшая «утечка», но об этом не стоит беспокоиться, потому что бихлоронилен[1] и другие «запрещенные» вещества попали в почву, а в итоге — в подземные воды, что никоим образом не могло повлиять на качество городской питьевой воды. Она слышала, как правительственные ученые, не жалея слов, успокаивали людей, убеждая их, что вода, которую и нюхать нельзя без отвращения, вполне пригодна для питья.

Даже когда люди стали массово умирать, продолжали звучать опровержения. Рак подкосил многих в Бауморе, больные были на каждой улице, почти в каждой семье. Уровень заболеваемости по стране в Бауморе был превышен в четыре раза. Потом в шесть, потом в десять. На суде привлеченный Пейтонами эксперт объяснял присяжным, что в географической зоне, обозначаемой с учетом границ города Баумора, уровень заболеваемости раком в пятнадцать раз превышает средний уровень по стране.

Рак распространился настолько, что местных жителей стали изучать самые разные исследователи, как частные, так и государственные. Термин «очаг заболевания раком» знали уже все жители города, и Баумор стал считаться радиоактивным. Один умный журналист в своей статье назвал округ Кэри «округом Канцер,[2] что в США», и это прозвище приклеилось к месту.

Округ Канцер, что в США. Ситуация с водой тяжелым бременем ложилась на торговую палату Баумора. Экономическое развитие прекратилось, и город стал стремительно приходить в упадок.

Дженет закрыла кран, но вода все еще была там, в трубах, которые, невидимые, пробегали через стены и уходили в землю где-то под ее ногами. Она всегда была там, поджидая, словно навязчивый ухажер с бесконечным терпением. Она текла неслышно, неся за собой смерть, ведь ее выкачивали из-под земли, загрязненной «Крейн кемикл».

Ночью Дженет часто лежала, открыв глаза, и слушала шум воды за стенами.

Текущий кран представлялся вооруженным мародером.

Она машинально причесала волосы и попыталась не задерживать взгляд на собственном отражении в зеркале, потом почистила зубы с водой из кувшина, который всегда стоял на раковине. Приведя себя в порядок, Дженет включила свет в коридорчике рядом со своей комнатой, натянула улыбку и шагнула в тесную каморку, где у стен расселись ее друзья.

Настало время помолиться.


Мистер Трюдо ездил на черном автомобиле «бентли», а возил его черный шофер по имени Толивер, который утверждал, что он родом с Ямайки, хотя его иммиграционные документы вызывали не меньше подозрений, чем его карибский акцент. Толивер возил эту важную персону уже десяток лет и мог по одному выражению лица определить, какое у босса настроение. На этот раз дело было плохо, быстро решил Толивер, когда они пробирались по забитой автомобилями ФДР-драйв[3] из центра города. Это было ясно уже по тому, как мистер Трюдо захлопнул за собой заднюю правую дверь, прежде чем Толивер успел подбежать и исполнить свои обязанности надлежащим образом.

Босс, по его мнению, умел сохранять железное спокойствие в зале заседаний. Там он всегда оставался невозмутим, решителен, расчетлив и так далее. Но в уединении на заднем сиденье автомобиля, когда окно было поднято и скрывало его от внешнего мира, часто проявлялась его истинная сущность. Это был взрывной человек с огромнейшим эго, который ненавидел проигрывать.

А это дело он точно проиграл. Там, сзади, он говорил по телефону, не срываясь на крик, но и не шепотом. Акции рухнут. Юристы — дураки. Все ему врали. Нужно задуматься об урегулировании убытков. Толивер слышал лишь обрывки разговора, но было очевидно, что произошедшее в Миссисипи имело катастрофические последствия.

Его боссу было шестьдесят два года, и журнал «Форбс» оценивал стоимость его чистых активов в два миллиарда долларов. Толивер часто задавался вопросом, когда он успокоится? Что он сделает еще с одним миллиардом, а потом еще с одним? Зачем так много работать, когда у него и так есть больше, чем он может потратить? Дома, самолеты, жены, корабли, «бентли» — у него были все игрушки, которые мог пожелать нормальный белый мужчина.

Но Толивер знал правду. Нет такой суммы, которая удовлетворила бы мистера Трюдо. Здесь встречались и более богатые люди, и он изо всех сил старался угнаться за ними.

Толивер повернул на запад на Шестьдесят третьей улице и начал пробираться на Пятую авеню, а там резко повернул и оказался перед толстыми железными воротами, которые быстро распахнулись. «Бентли» скрылся в подземном гараже, затем остановился рядом с охранником, который уже ждал поблизости и сразу открыл заднюю дверь.

— Выезжаем через час! — рявкнул мистер Трюдо в сторону Толивера, даже не глядя на него, а потом исчез вместе с двумя толстыми дипломатами.

Лифт быстро поднялся на шестнадцать этажей вверх, где в роскоши и великолепии проживали мистер и миссис Трюдо. Их пентхаус простирался на два верхних этажа, а его многочисленные гигантские окна выходили на Центральный парк. Они купили эту квартиру за 28 миллионов долларов вскоре после своей помпезной свадьбы, которая состоялась шесть лет назад, а потом потратили еще 10 миллионов или около того на то, чтобы придать ей такой вид, как на страницах глянцевых журналов по дизайну. Их обслуживали две горничные, повар, дворецкий и двое слуг — ее и его, как минимум одна няня и, конечно же, необходимый миссис Трюдо личный ассистент, который помогал ей всегда быть организованной и приходить на обед вовремя.

Слуга взял дипломаты и подхватил пальто, как только мистер Трюдо скинул его с плеч. Карл поднялся по лестнице в самый большой зал в поисках жены. На самом деле он не испытывал особого желания видеть ее в тот момент, но знал, что от него ждут соблюдения маленьких семейных традиций. Брианна Трюдо сидела в гардеробной в окружении двух парикмахеров, которые неистово работали над ее светлыми прямыми волосами.

— Здравствуй, дорогой, — дежурно произнесла она больше для парикмахеров — двух молодых мужчин, которых, похоже, нисколько не возбуждал тот факт, что она была практически раздета.

— Тебе нравится моя прическа? — спросила Брианна, наблюдая в зеркало за тем, как парни суетятся и колдуют в четыре руки над ее волосами. Не «как прошел день?», не «привет, милый», не «как закончился процесс?», а просто «тебе нравится моя прическа?».

— Красиво, — ответил он, уже отстраняясь. Церемония соблюдена, теперь он мог уйти и оставить ее наедине со специалистами. Он остановился у их огромной постели и бросил взгляд на вечернее платье от Валентино, как ему тут же сообщила жена. Оно было красного цвета, с глубоким вырезом, в который, возможно, поместится, а возможно, и нет, ее потрясающая новая грудь. Короткое и почти прозрачное, оно, судя по всему, весило меньше двух унций и, вероятно, стоило как минимум 25 тысяч долларов. Платье было второго размера — это значило, что оно повиснет на ее истощенном теле, а другие анорексичные дамочки на вечеринке будут подходить и восхищаться, как хорошо оно «сидит». Откровенно говоря, Карл уже начал уставать от маниакальных ежедневных потребностей Брианны: час в день с тренером (300 долларов), час индивидуального занятия йогой (300 долларов), час с диетологом (200 долларов), — все ради того, чтобы сжечь последнюю жировую клетку в организме и удержать вес в рамках между девяносто и девяносто пятью фунтами. Брианна всегда была готова для секса — такова была часть договоренности, — но теперь он иногда боялся, что она уколет его тазовой костью или он просто раздавит ее своей тяжестью. Ей был всего тридцать один год, но он уже заметил пару морщинок прямо у нее над носом. Хирург может все исправить, но разве это не слишком высокая цена, которую приходится платить за то, что она морит себя голодом?

Однако перед ним стояли более важные проблемы, о которых стоило беспокоиться. Молодая красивая жена была всего лишь приложением к могущественной личности, которой он являлся, и пока Брианна Трюдо еще могла устроить пробку на дороге, околдовав всех водителей.

Она родила ему ребенка, появление которого не много значило для Карла. У него и так уже было шестеро детей — вполне достаточно, по его мнению. Трое из них были старше Брианны. Однако ребенок обеспечивал стабильность, а поскольку она была замужем за человеком, который очень любил женщин и преклонялся перед институтом брака, ребенок означал прежде всего семейные ценности, узы и связи и, хотя это не произносилось вслух, юридические сложности в случае, если что-то пойдет не так. Ребенок был защитой, в которой нуждается каждая жена богатого мужа.

Брианна родила девочку и выбрала для нее отвратительное имя — Сэдлер Макгрегор Трюдо. Фамилию Макгрегор Брианна носила в девичестве, а имя Сэдлер взялось вообще ниоткуда. Сначала она утверждала, что так звали какую-то хитрую шотландскую родственницу, но отказалась от этой сказки, когда Карл взялся за книгу имен. На самом деле ему было все равно. Отцом ребенка он был лишь по ДНК. Он уже пытался примерять на себя роль отца в предыдущих браках, но потерпел полный крах.

Сейчас Сэдлер было пять, и оба родителя практически не занимались девочкой. Брианна, которая когда-то предпринимала героические усилия, чтобы стать матерью, быстро потеряла интерес к материнству и передала свои обязанности куче нянь, которые постоянно сменяли друг друга. В настоящий момент няней у четы Трюдо работала упитанная молодая женщина из России, у который были такие же сомнительные документы, как у Толивера. Карл не помнил, как ее зовут. Брианна взяла ее на работу и была в восторге от того, что та говорит по-русски и, возможно, научит этому языку Сэдлер.

— И на каком языке ты хочешь, чтобы заговорила наша дочь? — спрашивал Карл.

Но Брианна не знала ответа на этот вопрос.

Он вошел в игровую, подхватил девочку на руки, словно дождаться не мог встречи с ней, обнял и расцеловал ее, спросил, как прошел день, а уже через мгновение вежливо раскланялся и удалился в свой кабинет, где тут же взялся за телефон и начал кричать на Бобби Рацлафа.

После нескольких бесполезных звонков он принял душ, вытер идеально окрашенные волосы, которые на самом деле были уже наполовину седыми, и облачился в новенький вечерний костюм от Армани. Пояс брюк оказался чуть маловат, видимо, он был около 34 дюймов, а объем его живота увеличился по крайней мере на дюйм с тех пор, как когда-то давно Брианна ходила за ним по пятам по пентхаусу. Одеваясь, он проклял и грядущий вечер, и предстоящий прием, и людей, которых там увидит. Все будут знать о произошедшем. Сейчас новости уже разносятся по финансовому миру. Разрываются телефоны, а его недоброжелатели умирают от смеха и злорадствуют над несчастьем «Крейн». Интернет разрывало от сообщений о случившемся в Миссисипи.

Будь то любой другой прием, он, великий Карл Трюдо, мог бы просто прикинуться больным и отменить визит. Каждый день своей жизни он проживал так, как хотелось ему самому, и если желал самым грубым образом проигнорировать вечеринку в последний момент, то какая, к черту, разница? Но сегодня был не любой другой прием.

Брианна с трудом внедрилась в ряды руководства Музея абстрактного искусства, и сегодня они планировали произвести фурор. Ожидались и вечерние платья от известных дизайнеров, и прооперированные пластическими хирургами плоские животы, и огромные новые бюсты, новые подбородки и безупречно загорелые тела, бриллианты, шампанское, паштет из гусиной печенки, икра, ужин, приготовленный знаменитейшим шеф-поваром, «молчаливый» аукцион для игроков, вышедших на замену, и настоящий аукцион для нападающих. И, что самое важное, там будет камера на камере, так чтобы элитные гости твердо уверились в том, что весь мир вращается вокруг них. Сплошные страдания, как в ночь вручения премии «Оскар».

Гвоздем программы вечера, по крайней мере на какое-то время, должны стать аукционные торги произведениями искусства. Каждый год комитет ставил задачу перед каким-нибудь «подающим надежды» художником или скульптором создать что-то специально к этому событию и, как правило, умудрялись выудить больше миллиона долларов за то, что у творца получалось. В прошлом году представили картину, на которой весьма странным образом был изображен человеческий мозг после пистолетного выстрела. В этом году ее место заняла удручающего вида горка черной глины с торчащими из нее бронзовыми прутьями, которые переплетались, образуя смутные очертания фигурки молодой девушки. Шедевр получил загадочное название «Опороченная Имельда», и ему суждено было бы валяться в полном забвении в какой-нибудь галерее в Дулуте, если бы не известность скульптора — изнуренного аргентинского гения, который, по слухам, находился на грани самоубийства. Столь грустная история, разумеется, привела к тому, что цена его творений тут же возросла вдвое, и это не могло пройти мимо сообразительных арт-инвесторов в Нью-Йорке. Брианна разложила брошюры повсюду в пентхаусе и уже сделала несколько намеков на то, что «Опороченная Имельда» будет великолепно смотреться у них в фойе, прямо у входа в лифт.

Карл знал: жена ждет, что он купит эту чертову конструкцию, и надеялся, что большой суматохи вокруг этого не возникнет. А если он станет владельцем шедевра, то свято поверит в то, что самоубийства творца осталось ждать недолго.

Брианна и Валентино выплыли из гардеробной. Парикмахеры ушли, и она даже справилась с тем, чтобы надеть платье и украшения самостоятельно.

— Восхитительно, — сказал Карл, и это была чистая правда.

Несмотря на костлявость и выпирающие ребра, она все еще была красивой женщиной. Волосы ее выглядели примерно так же, как и сегодня в шесть, когда она потягивала кофе, а он целовал ее на прощание. И теперь, после того как были потрачены несколько тысяч долларов, он не видел почти никаких изменений.

Ну и пусть. Он хорошо знал, в какую цену обходится обладание трофеем. По брачному контракту она получала 100 тысяч долларов на содержание в месяц во время брака и двадцать миллионов в случае развода. Еще она получала Сэдлер, а за отцом оставалось право посещения, если ему того захочется.

Уже в «бентли», когда они, выехав из дома, направились на Пятую авеню, Брианна сказала:

— О Боже, я забыла поцеловать Сэдлер! Какая я после этого мать?!

— С ней все в порядке, — ответил Карл, который тоже не пожелал ребенку спокойной ночи.

— Я чувствую себя ужасно, — заявила Брианна, изображая раздражение. Ее длинное черное пальто от Прада было распахнуто, открывая великолепные ноги, которые притягивали к себе взгляд на заднем сиденье. Ноги, занимающие две трети ее тела. Ноги, не прикрытые ни чулками, ни одеждой, ни чем бы то ни было еще. Ноги, которыми Карл мог любоваться и восхищаться, которые мог ласкать и лелеять, и она вовсе не возражала, если и Толивер насладится этим прекрасным видом. Брианна, как всегда, показывала себя во всей красе.

Карл провел рукой по ее ногам, потому что ему нравилось это ощущение, но при этом ему хотелось сказать что-то вроде «Они все больше становятся похожи на высохшие мощи».

Он промолчал.

— Есть новости о суде? — наконец спросила она.

— Присяжные нас накололи, — ответил он.

— Мне жаль.

— Все нормально.

— На какую сумму?

— Сорок один миллион.

— Нахалы.

Карл почти не рассказывал ей о сложном и загадочном мире группы компаний Трюдо. У нее были свои благотворительные проекты, и дела, и обеды, и тренеры, которые занимали ее свободное время. А он не хотел, чтобы ему задавали слишком много вопросов, и не стал бы это терпеть.

Брианна читала статьи в Интернете и точно знала, о чем говорилось в вердикте присяжных. Она знала, что юристы думают об апелляции, и знала, что акции «Крейн» должны рухнуть ранним утром следующего дня. Она вела собственное расследование и тайные записи. Да, она была красивой и стройной, но отнюдь не глупой.

Карл разговаривал по телефону.

Здание Музея абстрактного искусства находилось в нескольких кварталах к югу, между Пятой авеню и Мэдисон. Когда они продвинулись вперед, то увидели вспышки сотен фотокамер. Брианна вскинула голову, втянула идеальный живот, выставила вперед свое новое достояние и сказала:

— Господи, как я ненавижу этих людей.

— Кого?

— Всех этих фотографов.

Он сдержал смех, услышав столь явную ложь. Машина остановилась, и работник парковки, одетый в смокинг, открыл дверь. Камеры тут же сфокусировались на черном «бентли». Великий Карл Трюдо вышел без тени улыбки на лице, а за ним последовали ноги. Брианна знала, как показать фотографам, желтой прессе и, возможно, одному или паре модных журналов то, чего они хотят, — целые мили чувственной плоти, причем так, чтобы не открыть при этом всего. Сначала на тротуар опустилась правая нога, обутая в туфлю от Джимми Чу, по сотне долларов на каждый палец, а когда Брианна повернулась, распахнулось ее пальто, и в тандем включился Валентино, завершив верхнюю часть образа, так что весь мир увидел, как хорошо быть миллиардером и владеть трофеями.

Рука об руку они плыли по красному ковру и махали фотографам, игнорируя кучку репортеров, один из которых набрался достаточно наглости, чтобы прокричать:

— Эй, Карл, вы как-нибудь прокомментируете вердикт в Миссисипи?

Карл, разумеется, его не услышал — или притворился, что не услышал. Но шаг его ускорился, и через мгновение они уже оказались внутри, где можно было почувствовать себя в большей безопасности. По крайней мере он на это надеялся. Их поприветствовали купленные люди на входе, унесли верхнюю одежду, изобразили улыбки, затем появились дружественные камеры, материализовались старые друзья, и вскоре они уже затерялись в теплой компании действительно богатых людей, которые притворялись, что наслаждаются обществом друг друга.

Брианна встретила родственную душу — такой же анорексичный трофей с необычной фигурой, когда все части тела отличаются удивительной худобой, а вперед самым нелепым образом выдается огромная грудь. Карл направился прямиком в бар и почти дошел туда, когда его практически атаковал один мерзкий тип, которого он надеялся избежать.

— Карл, старина, говорят, с юга пришли плохие новости! — выкрикнул мужчина как можно громче.

— Да, очень плохие, — ответил Карл гораздо тише, потом схватил бокал шампанского и приготовился осушить его.

Пит Флинт занимал 228-ю позицию в составленном журналом «Форбс» списке 400 богатейших американцев. Карл значился под номером 310, и оба они точно знали, чего стоит каждый из них. Номера 87 и 141 также присутствовали среди приглашенных, наряду с кучкой богатых людей, не попавших в рейтинг.

— Я думал, у твоих ребят все под контролем, — продолжал напирать Флинт, прихлебывая из высокого стакана с шотландским виски или бурбоном. Он даже умудрился изобразить недовольство, хотя с трудом сдерживал радость.

— Мы тоже так думали, — ответил Карл, жалея о том, что не может ударить по этому толстому подбородку всего в двенадцати дюймах от него.

— А как насчет апелляции? — мрачно спросил Флинт.

— У нас отличные перспективы.

На прошлогоднем аукционе Флинт отважно дошел до безумного конца и ушел-таки с «Мозгом после выстрела» потратив 6 миллионов долларов на высокохудожественный хлам, зато именно это положило начало текущей кампании Музея абстрактного искусства по привлечению капитала. Нет сомнений в том, что и сегодня он поучаствует в охоте за гран-при вечера.

— Хорошо, что мы сыграли на понижение акций «Крейн» на прошлой неделе, — сказал он.

Мысленно Карл уже крыл его самыми последними словами, но внешне сохранял хладнокровие. Флинт управлял хеджевым фондом, который славился рискованными вложениями. Неужели он действительно сыграл на понижение акций «Крейн кемикл», предупредив неблагоприятный вердикт? Изумление в глазах Карла не укрылось от собеседника.

— О да, — продолжил Флинт, поднося стакан к губам и причмокивая. — Один наш человек сказал, что ваши дела совсем плохи.

— Мы не выплатим ни цента, — храбро ответил Карл.

— Вы заплатите уже с утра, старина. Держу пари, акции «Крейн» упадут на двадцать процентов.

С этими словами он повернулся и пошел прочь, чтобы Карл мог спокойно прикончить бокал и срочно потребовать еще что-нибудь. Двадцать процентов? Быстрый ум Карла уже был занят математическими расчетами. Ему принадлежало 45 процентов выпущенных в обращение обыкновенных акций «Крейн кемикл», компании с рыночной стоимостью в 3,2 миллиарда долларов по результатам закрытия рынка на сегодня. Падение на 20 процентов обойдется ему в 280 миллионов на бумаге. Конечно, речь пойдет не о потере наличных, но день в офисе все же выдастся нелегкий.

Десять процентов больше похоже на правду, подумал он. И финансисты с ним согласны.

Мог ли хеджевый фонд Флинта избавиться от значительной доли акций «Крейн», так чтобы Карл не знал об этом? Карл вперил взгляд в смущенного бармена, размышляя над этим вопросом. Возможно, но вряд ли. Флинт просто сыпет ему соль на рану.

Появился директор музея, и Карл искренне порадовался его приходу. Этот человек никогда не упомянул бы о вердикте, даже если бы действительно знал о нем. Он будет говорить Карлу только приятные слова и, конечно же, заметит, как потрясающе выглядит Брианна. Он спросит о Сэдлер и поинтересуется, как продвигается модернизация их дома в Хэмптонс.[4]

Они говорили обо всем этом, идя с напитками по заполненному людьми коридору, лавируя между опасными темами для разговора, и в конце концов остановились перед «Опороченной Имельдой».

— Величественно, не правда ли? — задумчиво сказал директор.

— О да, очень красиво, — подтвердил Карл, бросив взгляд налево, когда рядом проходил номер 141. — За сколько она уйдет?

— Мы весь день только это и обсуждаем. Кто знает, с такой-то публикой? Я бы сказал, миллионов за пять минимум.

— А какова реальная цена?

Директор улыбнулся снимавшему их фотографу.

— Ну, это уже совсем другой вопрос, ведь так? Последняя заметная работа скульптора была продана одному японскому джентльмену примерно за два миллиона. Разумеется, японский джентльмен не жертвовал крупные суммы в пользу нашего маленького музея.

Карл сделал еще один глоток и решил принять участие в предстоящей игре. Целью кампании музея было собрать 100 миллионов долларов за пять лет. Как утверждала Брианна, пока им удалось получить не больше половины, и они многого ожидали от сегодняшнего аукциона.

Представившись, к ним присоединился критик из «Нью-Йорк таймс». Интересно, знает ли он о вердикте, подумал Карл. Критик и директор пустились в обсуждение аргентинского скульптора и его душевных проблем, а Карл разглядывал «Имельду» и спрашивал себя, хочет ли он постоянно видеть ее в фойе своего роскошного пентхауса.

Его жена, конечно, хотела.

Глава 3

Временным домом Пейтонов стала трехкомнатная квартира на втором этаже в старом жилом комплексе близ университета. Уэс жил неподалеку в студенческие годы и до сих пор не мог поверить, что вернулся туда. Но в последнее время произошло столько перемен, что было трудно хоть в чем-то сохранить постоянство.

Насколько временно? Этот важный вопрос беспокоил обоих супругов, хотя не поднимался уже неделями и не будет подниматься сейчас. Может быть, через день или два, когда пройдут усталость и шок и они смогут урвать из своего графика час-другой и спокойно поговорить о будущем. Уэс притормозил у стоянки, проехав переполненную помойку, вокруг которой валялась куча мусора. В основном пивные банки и разбитые бутылки. Ребята из колледжа развлекались тем, что выбрасывали пустую тару с верхних этажей, через стоянку, прямо над машинами, вроде как целясь в помойку. Когда бутылки разбивались, по всему комплексу разносился грохот и студенты веселились. А другие люди — нет. Для катастрофически недосыпавших Пейтонов полет «ракеты» иногда был просто невыносим.

Владелец квартиры, их старый клиент, слыл худшим владельцем трущоб в городе, по крайней мере среди студентов. Он предложил место Пейтонам, и они, пожав руки, договорились, что будут платить по тысяче долларов в месяц, закрепив сделку рукопожатием. Они прожили там семь месяцев, а заплатили за три, и лендлорд настаивал на том, что его это не беспокоит. Он терпеливо ждал вместе со многими другими кредиторами. Юридическая фирма «Пейтон энд Пейтон» доказала, что умеет привлекать клиентов и зарабатывать деньги, и оба ее партнера, несомненно, должны были совершить триумфальное возвращение в бизнес.

Попробуй тут вернуться, подумал Уэс, заворачивая на стоянку. Достаточно ли вердикта на 41 миллион долларов для такого триумфа? На какое-то мгновение он почувствовал, что заводится, но потом вновь поддался усталости.

Оба вышли из машины и, по-рабски подчиняясь ужасной привычке, вытащили портфели с заднего сиденья.

— Нет, — вдруг объявила Мэри-Грейс. — Сегодня ночью мы работать не будем. Оставь их в машине.

— Слушаюсь, мэм.

Они взбежали вверх по узкой лестнице под громкий аккомпанемент непристойного рэпа, звучащего из соседнего окна. Мэри-Грейс зазвенела ключами, отперла дверь, и вот они оказались внутри: дети смотрели телевизор с Рамоной, няней из Гондураса. Девятилетняя Лайза бросилась к ним навстречу с криком:

— Мамочка, мы победили, мы победили!

Мэри-Грейс взяла ее на руки и крепко обняла.

— Да, солнышко, мы победили.

— Сорок миллиардов!

— Миллионов, солнышко, не миллиардов.

Пятилетний Мэк подбежал к отцу, который тут же схватил его и поднял, и какое-то время они стояли в узком коридоре, прижимая к себе детей. Впервые с того момента, как был оглашен вердикт, Уэс увидел слезы в глазах жены.

— Мы видели вас по телевизору, — сообщила Лайза.

— И вы выглядели устало, — добавил Мэк.

— Я и правда устал, — согласился Уэс.

Рамона наблюдала за ними на расстоянии, едва заметно улыбаясь. Она не представляла точно, что именно несет с собой вердикт, но понимала достаточно, чтобы радоваться этой новости.

Избавившись от верхней одежды и обуви, небольшое семейство Пейтон рухнуло на диван, довольно милый диван, обитый черной кожей. Они обнимались, и щекотали друг друга, и болтали о школе. Уэсу и Мэри-Грейс удалось сохранить большую часть мебели, и их скромную квартиру украшали весьма изящные вещи, напоминавшие о прошлом и, что гораздо важнее, о будущем. Это была лишь остановка, неожиданная задержка на жизненном пути.

Пол в комнате был закидан тетрадями и бумагами, которые явно свидетельствовали о том, что дети закончили домашнюю работу, прежде чем включить телевизор.

— Я ужасно хочу есть, — объявил Мэк после нескольких безнадежных попыток развязать галстук отца.

— Мама говорит, что на ужин у нас макароны с сыром, — сказал Уэс.

— Отлично! — обрадовались дети, и Рамона направилась на кухню.

— Значит, мы теперь переедем в новый дом? — спросила Лайза.

— Я думал, тебе нравится и здесь, — заметил Уэс.

— Нравится, но мы ведь продолжаем искать новый дом, правда?

— Конечно.

Они осторожно отвечали на расспросы детей. Лайзе вкратце объяснили суть иска: нехорошая компания отравила воду, которая причинила вред многим людям, и девочка тут же решила, что ей тоже не нравится эта компания. И если семье придется переехать на другую квартиру, чтобы бороться с этой компанией, она была руками и ногами «за».

Однако отъезд из их нового красивого дома дался нелегко. Там Лайза жила в бело-розовой комнате, имея все, о чем маленькая девочка может только мечтать. А теперь ей приходилось делить маленькую комнатку с братом, и, хотя она не жаловалась, ей хотелось знать, сколько это еще продлится. Мэк же, как правило, был слишком занят своими делами в подготовительном классе, где проводил целый день, чтобы беспокоиться о жилищных условиях.

Дети скучали по старому району, где стояли большие дома, а на задних дворах располагались бассейны и спортивные сооружения. Друзья жили в доме по соседству или за углом. Школа была частной и безопасной. Церковь находилась всего в квартале, и они знали всех, кто живет поблизости.

Теперь они ходили в городскую начальную школу, где можно было встретить гораздо больше черных лиц, чем белых, а молились в центральной епископальной церкви, в которой привечали всех желающих.

— В ближайшее время мы не переедем, — сказала Мэри-Грейс. — Но может быть, скоро начнем искать подходящее жилье.

— Я ужасно хочу есть, — повторил Мэк.

Вопросов, связанных с жильем, когда кто-то из детей поднимал их, как правило, старались избегать, и Мэри-Грейс наконец встала.

— Пойдем готовить, — обратилась она к Лайзе.

Уэс нашел пульт дистанционного управления и сказал Мэку:

— Посмотрим «Спортцентр».

Что угодно, лишь бы не местные новости.

— Конечно.

Рамона кипятила воду и нарезала помидоры. Мэри-Грейс быстро обняла ее и спросила:

— Хороший выдался день?

Хороший, согласилась та. Никаких проблем в школе. Домашняя работа уже сделана. Лайза удалилась в детскую. Интереса к готовке в своем возрасте она пока еще не выказывала, все было впереди.

— А у вас день прошел хорошо? — поинтересовалась Рамона.

— Да, очень хорошо. Давайте возьмем белый чеддер. — Мэри-Грейс отыскала кусок в холодильнике и принялась тереть его.

— И теперь вы можете отдохнуть? — спросила Рамона.

— Да, по крайней мере несколько дней.

Они нашли Рамону благодаря одному другу в церкви, когда она, полуголодная, пряталась в каком-то приюте в городе Батон-Руж, спала на койке и питалась консервами, которые отправлялись на юг жертвам урагана. Она пережила тяжелейшее трехмесячное путешествие из Центральной Америки через Мексику, а затем Техас, до Луизианы, где не нашла ничего из того, что искала. Ее не ждали ни работа, ни семья, в которой она должна была жить, ни документы, ни люди, которые могли бы о ней позаботиться.

При других обстоятельствах Пейтонам и в голову бы не пришло нанять нелегальную иммигрантку без гражданства в качестве няни. Они быстро взяли ее к себе, научили водить машину, разрешив ездить только по строго определенным улицам, показали, как пользоваться сотовым телефоном, компьютером и кухонной техникой, а также заставили заняться английским. У нее было хорошее образование, которое она получила еще дома в католической школе, и она весь день проводила взаперти, убирая квартиру и повторяя тексты телевизионных передач. Через восемь месяцев Рамона уже могла похвастаться значительными успехами. Правда, она предпочитала не говорить, а слушать, в особенности Мэри-Грейс, которой часто нужно было кому-то выговориться. За последние четыре месяца, в те редкие вечера, когда Мэри-Грейс готовила ужин, она трещала без остановки, а Рамона впитывала каждое слово. Для Мэри-Грейс это было великолепной разрядкой, особенно после напряженного дня в зале суда, битком набитого нервными мужчинами.

— С машиной проблем нет? — Мэри-Грейс задавала этот вопрос каждый вечер. Их второй машиной была «хонда-аккорд», которую Рамоне еще только предстояло побить. На самом деле их приводила в ужас мысль о том, что они выпускают на улицы Хаттисберга нелегалку без прав и страховки на «хонде» с пробегом в миллионы миль с двумя счастливыми маленькими детьми на заднем сиденье. Они научили Рамону ездить по специальному маршруту по маленьким улочкам до школы, бакалейной лавки и, на случай необходимости, до их офиса. Если бы полицейские ее задержали, Пейтоны бросились бы в ноги прокурору и судье. Ведь все они были хорошо знакомы.

А Уэс точно знал, что у главного городского судьи тоже есть нелегал, который полет ему сорняки и стрижет газон.

— Отличный день, — ответила Рамона. — Никаких проблем. Все прекрасно.

И правда хороший день, подумала Мэри-Грейс, начиная растапливать сыр.

Зазвонил телефон, и Уэс неохотно поднял трубку. Их номер исключили из всех справочников, потому что какой-то сумасшедший постоянно звонил им с угрозами. Они использовали мобильные на все случаи жизни. Уэс помолчал, потом что-то сказал, повесил трубку и подошел к духовке, отвлекая женщин от готовки.

— Кто это был? — озабоченно спросила Мэри-Грейс. Каждый звонок по домашнему телефону вызывал у нее подозрения.

— Шерман звонил из офиса. Говорит, там шныряют какие-то репортеры, жаждут увидеть звезд.

Шерман был одним из ассистентов.

— Почему он до сих пор в офисе? — спросила Мэри-Грейс.

— Все еще упивается успехом, наверное. У нас остались оливки для салата?

— Нет. Что ты ему сказал?

— Я сказал, чтобы он пристрелил одного из них, тогда все остальные исчезнут сами собой.

— Да бросьте вы этот салат, — велела Мэри-Грейс Рамоне.

Они склонились над карточным столом, стоявшим в углу кухни, все пятеро взялись за руки, и Уэс начал читать молитву с благодарностью за все хорошее, что произошло в жизни, за семью, за друзей и за школу. И за пищу. А еще он испытывал благодарность к мудрым и благородным присяжным за столь фантастический исход дела, но это он оставит на потом.

Сначала был подан салат, а потом уже макароны с сыром.

— Пап, а давайте сегодня ночевать в палатках? — выпалил Мэк, едва успев проглотить свою порцию.

— Конечно, — согласился Уэс, ощутив внезапную боль в спине. При ночевке «в палатках» в квартире на пол накидывались покрывала, стеганые одеяла и подушки, и вся семья спала там, а телевизор не выключался до поздней ночи. Так они, как правило, проводили ночи с пятницы на субботу. Но все выходило отлично только тогда, когда мама и папа сами хотели принять участие в этом празднике жизни. Рамону всегда приглашали, но она благоразумно отказывалась.

— Только ляжем спать, как обычно, — настояла Мэри-Грейс. — Завтра рано вставать в школу.

— В десять! — предложила Лайза, выступая миротворцем.

— В девять, — возразила Мэри-Грейс, добавив тридцать минут к обычному времени, и дети заулыбались.

Мэри-Грейс сидела рядом с ними и наслаждалась этим прекрасным моментом, радуясь, что усталость скоро останется в прошлом. Быть может, теперь ей удастся больше отдыхать, водить их в школу, приходить к ним на уроки и обедать вместе. Она жаждала побыть именно матерью и никем более, и для нее настанет черный день, когда придется вновь войти в зал суда.


По средам в церкви Пайн-Гроув раздавали еду всем желающим, и народу там всегда собиралось невероятно много. Популярная церковь находилась в середине поселения, и многие прихожане просто проходили пару кварталов пешком по воскресеньям и средам. Двери церкви были открыты восемнадцать часов в сутки, а пастор, живший в приходском доме за церковью, всегда находился на посту, готовый проповедовать для своей паствы.

Они совершали трапезу в «братском доме» — уродливой металлической пристройке сбоку от часовни, там внутри на складных столах раскладывалась самая разная домашняя снедь. Здесь можно было найти и корзинку белых булочек, и большой чайник со сладким чаем, и, конечно, много бутылок питьевой воды. Сегодня толпа была даже больше, чем обычно, потому что все надеялись увидеть Дженет. Люди ждали праздника.

Церковь Пайн-Гроув отличалась ярой независимостью без всякого намека на какую-либо конфессиональную принадлежность, чем очень гордился ее основатель — пастор Денни Отт. Саму церковь построили баптисты несколько десятилетий назад, а потом она пришла в запустение, как и все в Бауморе. Ко времени приезда Отта вся паства состояла лишь из пары совершенно измученных душ. За годы борьбы с безбожием ему удалось увеличить количество прихожан в десятки раз. Отт помог облегчить души нуждающимся, открыл двери перед местным обществом и сумел наконец достучаться до людских сердец.

Его приняли не сразу, главным образом потому, что он был «с севера» и его сразу выдавал чистый отрывистый акцент. В библейском колледже в Небраске он познакомился с девушкой из Баумора, и она повезла его на юг. После ряда злоключений он попал во Вторую баптистскую церковь в качестве временного пастора. На самом деле он не был баптистом, но при столь скудном выборе молодых проповедников в округе церковь не могла позволить себе особую избирательность. Через шесть месяцев баптисты покинули это место, а церковь получила новое название.

Он носил бороду и часто читал проповеди, облаченный во фланелевую рубашку и походные ботинки. Галстуки не запрещались, но, конечно же, не приветствовались. Это была церковь для людей, место, где каждый мог найти мир и покой, не заботясь о том, чтобы прийти в своей лучшей воскресной одежде. Пастор Отт избавился от Библии короля Якова и старых церковных гимнов. Он не часто прибегал к заунывным песнопениям, написанным древними пилигримами. Службы проводились в более непринужденной обстановке и осовременивались показом слайд-шоу и игрой на гитаре. Он верил и заявлял, что бедность и несправедливость — гораздо более важные социальные проблемы, чем аборты и права гомосексуалистов, но все же проводил такую политику с осторожностью.

Церковь росла и процветала, и деньги нисколько его не заботили. Его друг из семинарии содержал миссионерскую организацию в Чикаго, и благодаря таким связям церковная кладовая Отта всегда была полна не новой, но еще пригодной для носки одежды. Он настойчиво обращался к гораздо более многочисленной пастве в Хаттисберге и Джексоне и на их пожертвования поддерживал запас еды в «братском доме». Он выпрашивал у фармацевтических компаний излишки продукции, складируя безрецептурные лекарства в церковной «аптеке».

Денни Отт считал, что его миссионерские цели распространяются на весь Баумор и ни один человек не должен остаться голодным, бездомным или больным, если в его силах это предотвратить. По крайней мере он не допустит, чтобы такое происходило у него на глазах, а глаза его всегда зорко следили за всем и вся.

Он провел шестнадцать похорон своих прихожан, убитых «Крейн кемикл», компанией, которую он так люто ненавидел, что часто молился о прощении ему этой ненависти. Он презирал не безымянных и безликих людей, владевших «Крейн», иначе это поставило бы под вопрос его веру, а именно саму корпорацию. Греховно ли ненавидеть корпорацию? Этот вопрос изводил его душу каждый день, и на всякий случай он продолжал молиться.

Шестнадцать человек были похоронены на маленьком кладбище за церковью. Когда было тепло, он стриг траву у надгробий, а когда холодно, — красил белый частокол, окружавший кладбище и защищавший его от оленей. Хотя он к этому не стремился, его церковь стала колыбелью движения против «Крейн» в округе Кэри. Почти каждого из прихожан глубоко тронули смерти и болезни людей, пострадавших от этой компании.

Старшая сестра его жены окончила школу в Бауморе вместе с Мэри-Грейс Шелби. Пастор Отт и Пейтоны были очень близки. За закрытой дверью при участии одного из четы Пейтонов по телефону в кабинете пастора часто проходили юридические консультации. Не один десяток показаний был записан в «братском доме», битком набитом юристами из больших городов. Отт ненавидел корпоративных юристов столь же люто, как и саму корпорацию.

Мэри-Грейс часто звонила пастору Отту во время процесса и всегда говорила, что не стоит особенно рассчитывать на успех. А он и не рассчитывал. Когда она позвонила два часа назад с ошеломительными новостями, Отт схватил жену, и они принялись от радости танцевать по всем дому, крича и смеясь. Теперь «Крейн» не отвертеться, она унижена, публично растоптана и получит по заслугам. Наконец-то!..

Он как раз приветствовал собравшихся, когда увидел, что вошла Дженет со сводной сестрой Бетт и их обычной свитой. Женщину тут же обступили те, кто ее любил и кто хотел поддержать в этот радостный момент и тихо прошептать слова успокоения. Они сели в конце зала около старого пианино, и к ним тут же потянулась очередь встречающих. Дженет удалось выдавить пару улыбок и даже сказать «спасибо», но она казалась очень хрупкой и слабой.

Кушанья остывали с каждой минутой, а церковь была уже набита битком, и пастор Отт наконец призвал всех к порядку и принялся читать сумбурную благодарственную молитву. Закончив витиеватой фразой, он сказал:

— Приступим к еде.

Как всегда, дети и старики выстроились в очередь первыми, и ужин был подан. Отт прошел в конец зала и сел рядом с Дженет. Когда люди постепенно разошлись, чтобы поесть, она шепнула пастору:

— Я хотела бы зайти на кладбище.

Он вывел ее через боковую дверь на узкую, посыпанную гравием дорожку, которая огибала церковь и через пятьдесят ярдов спускалась к маленькому кладбищу. Они ступали в темноте медленно и молча. Отт открыл деревянные ворота, и они вошли на кладбище, чистое и ухоженное. Надгробия были маленькими. Там лежали только рабочие люди, и не было памятников, склепов или безвкусных монументов.

Через четыре ряда справа Дженет опустилась на колени меж двух могил. В одной покоился Чед, ее больной ребенок, который прожил всего шесть лет, прежде чем погиб от опухолей. В другой лежали останки Пита, что был ей мужем восемь лет. Отец и сын, бок о бок друг подле друга, навечно. Дженет приходила к ним по крайней мере раз в неделю и всегда жалела, что не последовала за ними. Она обнимала оба надгробия сразу, а потом тихо говорила:

— Привет, мальчики. Это мама. Вы не поверите, что сегодня произошло.

Пастор Отт ускользнул, оставив ее наедине со слезами, мыслями и словами, которых не хотел слышать. Он ждал у ворот, время шло, и он смотрел, как тени ползли по рядам надгробий, когда луна то выходила из облаков, то пряталась за ними. Он уже похоронил Чеда и Пита. Всего шестнадцать смертей, и счет еще не был закрыт. Шестнадцать немых жертв, которые, возможно, больше не были такими немыми. Наконец до общества донесся голос с маленького обнесенного частоколом кладбища у церкви Пайн-Гроув. Громкий голос, исполненный гнева, который требовал, чтобы его выслушали и справедливость восторжествовала.

Он видел тень Дженет и слышал, как она говорит.

Он молился вместе с Питом в последние минуты его жизни и целовал маленького Чеда в лоб в предсмертный час. Он с трудом собирал деньги на гробы и организацию похорон. Потом вместе с двумя дьяконами копал могилы. Эти две смерти разделяли лишь восемь месяцев.

Дженет все еще стояла там, шепча слова прощания, потом повернулась к нему.

— Пора возвращаться в дом, — сказал Отт.

— Да, спасибо, — кивнула она, вытирая слезы со щек.


Стол мистера Трюдо обошелся ему в 50 тысяч долларов, и поскольку именно он выписал чек, то надеялся, что хотя бы выберет людей, которые будут сидеть рядом. По левую руку от него находилась Брианна, а рядом с ней — ее близкая подруга Сэнди, еще один ходячий скелет, который только что по контракту расторг последний брак и охотился за мужем номер три. Справа сидел его друг, бывший банкир, с женой, это были довольно милые ребята, которые любили поговорить об искусстве. Уролог Карла сидел прямо напротив него. Его с женой пригласили только потому, что они мало разговаривали. Единственным, кто не вписывался в эту компанию, был не самый большой начальник из группы компаний Трюдо, которому против воли выпал жребий провести этот вечер в их обществе.

Знаменитый шеф-повар представил изысканное меню: на закуску были поданы икра и шампанское, затем суп из лобстера, соте из фуа-гра с гарниром, свежая шотландская дичь для любителей мяса и букет из морских водорослей вместо овощей. На десерт принесли великолепное многослойное желе — венец кулинарного искусства. Каждое новое блюдо, включая десерт, сопровождалось новым вином.

Карл съедал все, что ему подавали, и много пил. Он разговаривал только с банкиром, потому что банкир слышал новости с юга и, похоже, сочувствовал ему. Брианна и Сэнди перешептывались самым неприличным образом и на протяжении всего ужина критиковали всех остальных светских львиц, присутствовавших среди гостей. Они умудрялись возить по тарелкам еду, не положив в рот ни кусочка. Уже полупьяный, Карл чуть не высказал возмущение жене, когда та ковыряла водоросли. «Ты знаешь, сколько стоит эта чертова еда?» — хотел спросить он, но затевать ссору явно не стоило.

Знаменитый повар, о котором Карл никогда не слышал, был представлен публике и получил бурю оваций от четырехсот гостей, из которых практически все остались голодными после пяти блюд. Но ведь вечер затевался не ради еды. А ради денег.

После двух коротких речей на сцене появился аукционист. «Опороченную Имельду», подвешенную на маленьком передвижном кране, вкатили в атриум и так и оставили висеть в двадцати футах от пола, чтобы все могли ясно ее видеть. В свете софитов она смотрелась еще более экзотично. Толпа затихла, пока армия нелегалов, облаченных в смокинги и бабочки, убирала со столов остатки еды.

Аукционист продолжал разглагольствовать об «Имельде», а все присутствующие слушали. Потом он рассказал о художнике, и толпа прислушалась еще внимательнее. Был ли он сумасшедшим? Больным? Находился ли на грани самоубийства? Они жаждали подробностей, но аукционист не мог рассуждать о делах столь обыденных. Он оказался британцем, притом очень хорошо воспитанным, уже одного этого было достаточно, чтобы накинуть как минимум один миллион на окончательную цену.

— Предлагаю начать торги с цены пять миллионов, — сказал он в нос, и в толпе раздались удивленные возгласы.

Общество Сэнди резко наскучило Брианне. Она придвинулась к Карлу, захлопала ресницами и положила руку ему на бедро. Карл ответил ей, кивнув ближайшему ассистенту, с которым заранее договорился. Ассистент подал знак аукционисту на сцене, и «Имельда» ожила.

— Пять миллионов у нас есть, — объявил аукционист. Громогласные аплодисменты. — Неплохое начало, спасибо. Попробуем перейти к шести.

Шесть, семь, восемь, девять, и вскоре Карл кивнул уже на цифре десять. Он продолжал улыбаться, но внутри его выворачивало наизнанку. Во сколько ему обойдется эта мерзость? В зале было еще как минимум шесть состоявшихся миллиардеров и несколько будущих. Нехватки раздутых до безобразия человеческих эго и денег явно не наблюдалось, но ни одному из присутствующих здесь богачей статья в прессе не нужна была так сильно, как Карлу Трюдо.

И Пит Флинт это понимал.

Два участника торгов выпали на пути к одиннадцати миллионам.

— Сколько еще осталось желающих? — шепотом спросил Карл у банкира, который наблюдал за толпой, выискивая конкурентов.

— Пит Флинт и, быть может, кто-то еще.

Сукин сын. Когда Карл дал добро на двенадцать миллионов, Брианна практически засунула язык ему в ухо.

— Ставка в двенадцать миллионов принята! — Толпа разразилась аплодисментами и восторженными криками, когда аукционист внес весьма мудрое предложение: — А теперь пора сделать небольшую паузу и передохнуть.

Все гости выпили. Карл глотнул вина. Пит Флинт сидел за ним сзади через два стола, но Карл не осмелился повернуться и признать, что они вступили в битву друг с другом.

Если Флинт действительно сократил инвестиции в акции «Крейн», то благодаря вердикту он обогатится на миллионы. Карл же на этом вердикте потеряет миллионы. Правда, пока все было лишь на бумаге, но разве это меняет дело?

«Имельда» же существовала отнюдь не на бумаге. Она была реальна и осязаема, и это произведение искусства Карл потерять просто не мог, по крайней мере не в пользу Пита Флинта.

Раунды 13, 14 и 15 были великолепно проведены аукционистом, и каждый заканчивался неистовыми аплодисментами. Слухи быстро распространялись, и вскоре все уже знали, что состязаются Карл Трюдо и Пит Флинт. Когда аплодисменты стихли, два тяжеловеса вновь вступили в борьбу. Карл кивнул на цифре 16 миллионов, затем последовали овации.

— Кто-нибудь поставит семнадцать миллионов? — напирал аукционист, явно испытывая интерес к происходящему.

Долгая пауза. Напряжение было таково, что в воздухе, казалось, пробегали электрические разряды.

— Что ж, хорошо. Шестнадцать миллионов — раз, шестнадцать миллионов — два… Ах да, сделана ставка в семнадцать миллионов.

Карл давал себе клятвы и сам нарушал их на протяжении всей этой пытки, но твердо решил, что не пойдет дальше семнадцати миллионов. Когда шум стих, он откинулся в кресле так же спокойно, как любой корпоративный рейдер, который может пустить в ход целые миллиарды. Он закончил и был вполне доволен этим фактом. Флинт блефовал, а теперь Флинт же и получит эту старушку за 17 миллионов.

— Могу ли я повысить ставку до восемнадцати? — И вновь овации. У Карла появилась еще пара лишних минут на раздумья. Если он был готов выложить семнадцать, то почему не восемнадцать? А если он согласится и на восемнадцать, то Флинт поймет, что он, Карл, дойдет до победного конца, черт возьми.

Попытка не пытка.

— Итак, восемнадцать? — спросил аукционист.

— Да, — ответил Карл достаточно громко для того, чтобы его услышали. План сработал. Пит Флинт отступил, сохранив кучу денег, и радостно наблюдал за тем, как великий Карл Трюдо завершает совершенно идиотскую сделку.

— Продана за восемнадцать миллионов мистеру Карлу Трюдо! — взревел аукционист, и все присутствующие вскочили с мест.

«Имельду» опустили на пол, чтобы новые владельцы могли попозировать с ней. Многие другие, испытывая зависть и в то же время упиваясь гордостью, таращились на чету Трюдо и их новое приобретение. На сцене материализовался ансамбль, и пришло время танцев. Брианна была в ударе: деньги всегда приводили ее в сумасшедший восторг, но на половине первого танца Карл осторожно подтолкнул ее в направлении выхода. Разгоряченная, она похотливо пыталась продемонстрировать как можно больше обнаженных частей тела. Мужчины смотрели на нее, и ей это нравилось.

— Уходим, — сказал Карл после второго танца.

Глава 4

За ночь Уэс каким-то образом умудрился перебраться на диван — гораздо более подходящее место для отдыха — и когда проснулся, еще до рассвета, Мэк лежал рядом, уткнувшись ему в бок. Мэри-Грейс и Лайза распластались на полу под ними, и, казалось, весь мир для них не существовал. Они смотрели телевизор, до тех пор пока дети не уснули, а потом тихо открыли и распили бутылку дешевого шампанского, которую давно берегли для особого случая. Алкоголь и усталость сделали свое дело, и они отключились, успев дать друг другу клятву проспать целую вечность.

Пять часов спустя Уэс открыл глаза и уже не смог их закрыть. Он снова находился в зале суда, весь на нервах, покрытый испариной, наблюдая за тем, как вереницей выходят присяжные, и пытаясь разгадать их мысли, а потом слышал волшебные слова судьи Харрисона. Он никогда не забудет эти слова.

Его ждал чудесный день, и он не собирался тратить его на лежание на диване.

Он осторожно встал, не потревожив Мэка, накрыл его одеялом и молча прошел в их с Мэри-Грейс неубранную спальню, где переоделся в спортивные шорты, футболку и туфли. Во время суда он старался бегать каждый день, иногда в полночь, а иногда в пять утра. Месяц назад его запросто можно было встретить за шесть миль от дома в три часа ночи. Бег помогал ему освежить голову и снять стресс. Он разрабатывал стратегию, проводил перекрестный допрос свидетелей, спорил с Джаредом Кертином, выступал перед присяжными и успевал выполнить кучу других дел, бороздя асфальтовые просторы во тьме.

Возможно, во время этой пробежки ему удастся сконцентрироваться на чем-то другом, кроме процесса. Быть может, на отпуске. На пляжном отдыхе. Но перспектива возможной апелляции уже тяготила его.

Мэри-Грейс не шелохнулась, когда он на цыпочках вышел из квартиры и закрыл за собой дверь. На часах было 5.15.

Он разбежался без всякой разминки и вскоре оказался на Харди-стрит, направляясь к кампусу Университета южного Миссисипи. Ему импонировало спокойствие этого места. Он кружил у общежитий, где когда-то жил, у футбольного стадиона, где когда-то играл, а через полчаса завернул в «Джава Веркс», его любимый кафетерий, через дорогу от городка. Он положил четыре монеты по двадцать пять центов на прилавок и взял маленькую чашку кофе домашнего купажа. Четыре монеты по двадцать пять центов. Он чуть не рассмеялся, отсчитывая их. Он всегда заранее думал о покупке кофе и поэтому вечно охотился за четвертаками.

В конце барной стойки лежали утренние газеты. На передовице «Хаттисберг американ» красовалась статья с кричащим названием «„Крейн кемикл“ накололи на 41 миллион». Статья сопровождалась большой великолепной фотографией, на которой он и Мэри-Грейс выходили из здания суда, усталые, но счастливые. И еще там была фотография Дженет Бейкер, все еще со слезами на глазах. Цитировались речи многих юристов и некоторых присяжных, включая короткую сумбурную речь доктора Леоны Рочи, которая явно оказала влияние на решение, принятое в зале совещания присяжных. Среди других ее фраз, которые могли бы стать крылатыми, особенно выделялась следующая: «Нас разозлило то, насколько нагло и расчетливо „Крейн“ отравляла природные ресурсы, пренебрегая всеобщей безопасностью, а потом обманывала всех, пытаясь скрыть этот факт».

Уэс любил эту женщину. Он прочел длинную статью на одном дыхании, не притронувшись к кофе. Самая главная газета штата, которую выпускали в Джексоне, называлась «Кларион леджер», и хотя заголовок передовицы звучал более сдержанно, он все же производил впечатление: «Присяжные приговорили „Крейн кемикл“ — вердикт ошеломляет». Масса фотографий, цитат, подробностей судебного процесса, и через пару минут Уэс неожиданно для самого себя обнаружил, что уже читает текст по диагонали. А вообще самое лучшее название придумали в газете «Сан гералд» из Билокси: «Присяжные — компании „Крейн“: — Ну как, съели?»

Передовицы и фотографии в популярных ежедневных газетах. Неплохой выдался день для маленькой юридической фирмы «Пейтон энд Пейтон». Скоро все вернется на круги своя, и Уэс был к этому готов. Телефоны в офисе начнут разрываться от звонков потенциальных клиентов по поводу разводов, банкротств и прочих мелочей, на которые у Уэса не хватало терпения. Он вежливо отправит их восвояси, ведь ему не нужны мелкие дела, их и так всегда предостаточно, теперь он намеревается ловить в свои сети только крупную рыбу. Ошеломительный вердикт, фотографии в газете, разговоры о них на каждом углу — их бизнес вырастет до невиданных масштабов. Он допил кофе и вышел на улицу.


Карл Трюдо ушел из дома еще до рассвета. Он мог прятаться в пентхаусе целый день, предоставив специалистам по связям с общественностью разбираться с катастрофой. Он мог прятаться за спинами юристов. Он мог сесть в личный самолет и улететь на виллу на Ангилье или в особняк в Палм-Бич. Но Карл никогда бы так не поступил. Он никогда не бегал от скандалов и не собирался делать этого сейчас.

К тому же он хотел побыть подальше от жены. Прошлым вечером ему пришлось потратить на нее уйму денег, и теперь он злился из-за этого.

— Доброе утро, — бросил он Толиверу, забираясь на заднее сиденье «бентли».

— Доброе утро, сэр. — Толивер и не думал задавать глупых вопросов вроде «Как вы себя чувствуете, сэр?». На часах было 5.30 утра, и выезжать в такое время было не то чтобы сверхъестественно для мистера Трюдо, но и не вполне обычно. Как правило, они отправлялись в дорогу на час позже.

— Поддай газу, — сказал шеф, и Толивер помчался по Пятой авеню. Двадцать минут спустя Карл уже ехал в своем личном лифте вместе со Стю, помощником, работа которого заключалась в том, чтобы быть на связи 24 часа в сутки 7 дней в неделю, на тот случай, если величайшему из людей что-то понадобится. Стю подняли час назад и уже дали указания. Организовать утренний кофе с пшеничной булочкой, выжать свежий апельсиновый сок. Он получил список из шести газет, которые должны были лежать на столе мистера Трюдо к утру, и как раз уже прошерстил пол-Интернета на предмет статей о вердикте. Карл едва замечал его присутствие.

В кабинете Стю помог ему снять куртку, налил кофе и получил указание бежать за булочкой и соком.

Карл устроился в аэродинамическом кресле от знаменитого дизайнера, сжал кулаки, подкатился к столу, глубоко вдохнул и взял в руки «Нью-Йорк таймс». Первая страница, левая колонка. Не первая страница раздела о бизнесе, а первая страница всей этой чертовой газеты!!! Прямо рядом с новостями о неудавшейся войне, скандалом в конгрессе и жертвах в Газе.

Первая страница. «„Крейн кемикл“ виновна в смертях от отравления», — прочел Карл, и его крепко сжатые челюсти расслабились. В подзаголовке значилось: «Хаттисберг, Миссисипи. Присяжные штата присудили молодой вдове 3 миллиона долларов в порядке компенсации и 38 миллионов в качестве штрафных санкций по иску против „Крейн кемикл“ в связи со смертями, вызванными незаконными действиями компании». Карл читал быстро, ему и так были известны все самые неприятные подробности. И «Нью-Йорк таймс» описывала достоверно большинство из них. Каждую цитату юристов он и так знал наперед. Бла-бла-бла.

Но почему все это на первой странице?

Сначала он решил, что это такой дешевый трюк, а потом, к своему неудовольствию, обнаружил на второй странице раздела деловых новостей статью какого-то аналитика, который рассуждал о других юридических проблемах «Крейн», в частности сотнях потенциальных исков примерно на тех же основаниях, что и иск Дженет Бейкер. По словам этого эксперта, имени которого Карл никогда не встречал раньше, что было весьма странно, «Крейн» могла потерять «несколько миллиардов» наличными, а поскольку «позиция „Крейн“ в отношении страхования ответственности казалась не вполне ясной», компания могла остаться «без единого цента», и такие траты влекли за собой «полную катастрофу».

Карл непристойно ругался, когда вбежал Стю со стаканом сока и булочкой.

— Что-нибудь еще, сэр? — спросил он.

— Нет, просто закрой дверь.

Карл быстро перешел к разделу об искусстве. На первой странице красовался репортаж о вчерашнем событии в музее, гвоздем программы которого стала ожесточенная война ставок и так далее. В правом нижнем углу страницы поместили приличных размеров цветное фото мистера и миссис Трюдо на фоне их последнего приобретения. Брианна, которая на этом снимке вышла красивее, чем когда бы то ни было, прямо-таки излучала гламур. Карл выглядел богатым, стройным и молодым, как ему показалось, а «Имельда» даже в газете смотрелась столь же странно, как и в реальной жизни. А являлась ли она произведением искусства вообще? Или же это была всего лишь смесь бронзы с цементом, которую сотворила чья-то больная душа, усиленно пытаясь доказать всем и каждому, что она мечется в неистовых муках?

Верно последнее, по словам критика из «Нью-Йорк таймс» — милейшего джентльмена, с которым Карл беседовал накануне перед ужином. Когда репортер поинтересовался, можно ли считать покупку мистера Карла Трюдо разумным вложением средств, критик ответил: «Нет, зато это огромная помощь кампании музея». Затем он пустился в объяснения по поводу того, что рынок абстрактной скульптуры находился в застое более десяти лет и вряд ли испытает подъем сейчас, по крайней мере по его мнению. И он не видел для «Имельды» блестящих перспектив. Статья заканчивалась на странице семь, где размещались еще две фотографии и портрет скульптора Пабло, который улыбался, глядя в объектив, и выглядел вполне живым и, как ни удивительно, вменяемым.

И все же Карл порадовался, хотя бы на долю секунды. Репортаж оставлял хорошее впечатление. Благодаря ему складывалось мнение, будто даже после скандала с вердиктом Карл оставался невозмутимым и жизнерадостным, сохраняя контроль над всем и вся. Положительные статьи все же чего-то стоили, хотя он очень хорошо знал, что цена, которую ему пришлось заплатить за эту публикацию, составляла приблизительно 18 миллионов долларов. Он захрустел булочкой, но вкуса не почувствовал.

Пора вернуться к бойне. Ей были посвящены передовицы «Уолл-стрит джорнал», «Файнэншл таймс» и «Ю-эс-эй тудей» Прочитав четыре газеты, Карл устал от одних и тех же цитат юристов и прогнозов экспертов. Он откатился от стола, сделал глоток кофе и напомнил себе о том, как сильно ненавидит репортеров. Но он все еще был жив. Атака прессы была жестокой, но на этом все не закончится, и он, великий Карл Трюдо, подставит грудь под их удары и выстоит.

Сегодняшний день станет худшим в его карьере, но уже завтра дела, несомненно, наладятся.

На часах было 7 утра. Рынки открывались в 9.30. По итогам вчерашних торгов стоимость акций «Крейн» составила 52,50 доллара, на 1,25 доллара больше, чем позавчера, потому что присяжные тянули с вердиктом и, похоже, не могли принять решение. Уже с утра эксперты предсказывали панические продажи, но оценки убытков просто ужасали.

Он принял звонок от директора департамента по связям с общественностью и объяснил, что не будет разговаривать с репортерами, журналистами, аналитиками и всеми остальными, как бы они себя ни называли и сколько бы их ни звонило и ни толпилось в фойе. Нужно всего лишь придерживаться лозунга компании: «Мы собираемся подавать апелляцию и рассчитываем выиграть». Ни словом больше, ни словом меньше.

В 7.15 явился Бобби Рацлаф вместе с Феликсом Бардом, финансовым директором. Тот и другой спали не больше двух часов, поэтому оба недоумевали, как их шеф умудрился за это время еще и в люди выйти. Они достали толстые папки, обменялись обязательными сухими приветствиями и поспешили к столу для совещаний. Здесь им предстояло провести следующие двенадцать часов. Многое нужно было обсудить, но на самом деле основная причина встречи заключалась в том, что мистер Трюдо не желал оставаться один, когда откроются рынки и разверзнутся врата ада.

Рацлаф начал первым. Куча ходатайств будет подана после завершения дела, ничто не изменится и дело передадут в Верховный суд штата Миссисипи.

— Этот суд славится тем, что отдает предпочтение истцам, но эта тенденция близка к изменению. Мы изучили решения по гражданским делам за последние два года, и, как правило, мнения судей разделяются как пять к четырем в пользу истца, хотя так происходит не всегда.

— Сколько нам ждать до того, пока закончится рассмотрение апелляции в последней инстанции? — спросил Карл.

— От восемнадцати до двадцати четырех месяцев.

Далее Рацлаф сообщил, что уже зарегистрировано около ста сорока исков против «Крейн» в отношении беспорядков в Бауморе, причем треть из них сопряжена с летальными исходами. По сведениям, полученным при тщательном и длительном изучении вопроса Рацлафом, его людьми и нанятыми юристами в Нью-Йорке, Атланте и Миссисипи, могло быть возбуждено еще от трехсот до четырехсот дел на вполне «законных» основаниях, то есть дел, связанных со смертью, вероятной смертью или же тяжелым либо средней тяжести заболеванием. Могли посыпаться тысячи исков, в которых истцы предъявляли бы мелкие жалобы на проблемы вроде кожной сыпи, повреждения кожных покровов или мучительного кашля, но пока они не представляли особой опасности.

В связи с тем, что доказать сумму понесенного ущерба было не только сложно, но и затратно, большинство из заявленных исков не форсировались, а мирно ждали своего часа. Теперь все должно было измениться.

— Уверен, что юристы истца сегодня проснутся с больной головой с похмелья, — заметил Рацлаф, но Карл не оценил его юмор. И никогда не ценил. Он всегда что-то читал, не глядя на человека перед собой, поэтому ничто не укрывалось от его внимания.

— Сколько дел ведут Пейтоны? — поинтересовался он.

— Около тридцати. Мы точно не знаем, потому что они не по всем еще подали иски. Нужно подождать.

— В одной статье писали, что дело Бейкер почти полностью разорило их.

— Это правда. Они заложили почти все.

— Под банковские кредиты?

— Да, так говорят.

— Известно, в какие банки они обращались?

— Не уверен.

— Выясните. Я хочу знать суммы займов, условия, все.

— Понял.

Вариантов как таковых нет, сказал Рацлаф, по крайней мере с его точки зрения. Дамбу прорвало, и начался потоп. Юристы вцепятся в них в порыве мщения, и цена защиты подскочит в четыре раза, до 100 миллионов долларов за год, причем легко. Следующее дело вполне могут принять к рассмотрению через восемь месяцев в том же зале суда под председательством того же судьи. Еще один большой вердикт, и кто знает, что будет дальше.

Карл взглянул на часы и пробормотал что-то о необходимости позвонить. Он встал из-за стола, прошелся по кабинету и остановился у окна, выходящего на юг. Его внимание привлекло здание Трампа. Оно располагалось по адресу Уолл-стрит, дом 40, рядом с Нью-йоркской фондовой биржей, где совсем скоро начнутся бурные обсуждения акций «Крейн кемикл», инвесторы, словно крысы, побегут с тонущего корабля, а зеваки будут жадно следить за бойней. Как мучительно и несправедливо, что он, великий Карл Трюдо, человек, который так часто радостно наблюдал за тем, как какая-нибудь процветающая компания шла ко дну, теперь должен сражаться со стервятниками. Сколько раз он сам подстраивал обвал акций, чтобы вовремя подсуетиться и скупить их за бесценок! О его грязной тактике ходили легенды.

Насколько плохи дела? Это был главный вопрос, за которым следовал еще один, не менее важный: как долго все это продлится?

Карл выжидал.

Глава 5

Том Хафф облачился в самый темный и лучший из своих костюмов и после долгих споров решил приехать на работу в банк «Секонд стейт» на пару минут позже обычного. Более ранний приход был бы слишком предсказуемым и, наверное, чуть самонадеянным. И, что еще важнее, он хотел, чтобы к его приезду все были на своих местах: старые кассирши на первом этаже, хорошенькие секретарши — на втором, а всякие вице-президенты, его конкуренты, — на третьем. Хаффи жаждал триумфального прибытия и огромной аудитории. Он поставил на карту все вместе с Пейтонами, поэтому уж точно заслужил минуту славы.

Но вместо этого кассирши его просто проигнорировали, секретарши дружно оказали ему холодный прием, а конкуренты лишь хитро ухмыльнулись, что не могло не вызвать его подозрений. На столе он обнаружил записку с пометкой «Срочно», в которой его просили зайти к мистеру Киркхеду. Что-то должно было случиться, и самоуверенность Хаффи быстро испарилась. Все это как-то не вязалось с его грандиозным пришествием, как он его запланировал. В чем же дело?

Мистер Киркхед сидел у себя в кабинете, ожидая его с распахнутой дверью, а это всегда был дурной знак. Шеф ненавидел открытые двери и даже хвастался пристрастием к стилю закрытого управления. Он был язвителен, груб, циничен и боялся своей собственной тени, поэтому закрытые двери служили ему хорошую службу.

— Садитесь! — рявкнул он, и не подумав сказать «Доброе утро» или «Здравствуйте», или, Боже упаси, «Поздравляю». Он устроился за огромным столом, склонив лысую голову с толстыми щеками так низко, как будто хотел понюхать распечатки таблиц, которые изучал.

— Как вы, мистер Киркхед? — только и смог выдавить Хаффи. Как же ему хотелось сказать «Хренхед», потому что он произносил это прозвище через раз, когда речь шла о его шефе. Даже старушки на первом этаже иногда так его называли.

— Прекрасно. Вы принесли дело Пейтонов?

— Нет, сэр. А меня не просили принести дело Пейтонов. Что-то случилось?

— Два происшествия, раз уж вы об этом заговорили. Во-первых, мы выдали этим людям огромный кредит в размере более четырехсот тысяч долларов, который уже, разумеется, просрочен и не обеспечен нормальным залогом. В общем, это худший заем в истории банка.

Он произнес «эти люди» так, будто Уэс и Мэри-Грейс славились тем, что воровали кредитные карты.

— Это уже давно не новость, сэр.

— Ничего, если я закончу? Теперь ко всему перед нами замаячила эта неприлично огромная сумма, назначенная к выплате присяжными, которая, наверное, должна радовать меня как банкира, имеющего отношение к делу. Однако как коммерческого кредитора и бизнес-лидера на местном уровне меня такая перспектива просто убивает. Какое мнение сложится о нас у будущих промышленных клиентов, если будут приниматься подобные вердикты?

— Не засоряйте наш штат токсичными отходами?

Лицо Хренхеда покраснело, и под кожей заходили желваки. Он отмахнулся рукой от ответа Хаффи и прочистил горло, чуть ли не прополоскав его собственной слюной.

— Это создает плохой климат для нашего бизнеса, — сказал он. — Газеты по всему миру пестрят передовицами на эту тему. Мне звонят из головного офиса. Очень плохой выдался день.

А в Бауморе вообще выдалось много плохих дней, подумал Хаффи. Особенно со всеми этими похоронами.

— Сорок один миллион долларов, — не унимался Хренхед, — отдать какой-то бедной женщине, которая живет в трейлере.

— Ничего плохого в трейлерах нет, мистер Киркхед. Масса хороших людей живут в них в округе. И мы даем им займы.

— Вы меня не поняли. Это неприлично большая сумма денег. Вся система сошла с ума. И почему именно здесь? Почему именно Миссисипи прославился как судейский ад? Почему юристы-судебники облюбовали наш маленький штат? Посмотрите на все эти опросы. Это плохо для бизнеса, Хафф, для нашего бизнеса.

— Да, сэр, но сегодня утром можно хотя бы порадоваться тому, что долг Пейтонов будет выплачен.

— Я хочу, чтобы они его погасили, и как можно скорее.

— Я тоже.

— Предоставьте мне четкий план действий. Свяжитесь с этими людьми и разработайте график платежей, который я одобрю только в том случае, если он покажется мне разумным. И сделайте это сейчас же.

— Да, сэр. Но им может потребоваться несколько месяцев, чтобы вновь встать на ноги. Они практически разорены.

— Меня это не волнует, Хафф. Я хочу, чтобы эта чертова запись исчезла из наших бухгалтерских книг. И все.

— Да, сэр. Это все?

— Да, и больше никаких займов под судебные процессы, вы меня поняли?

— Не беспокойтесь об этом.


В трех домах от банка достопочтенный Джаред Кертин проводил финальный смотр войск перед отправлением в Атланту, где их ждал холодный прием. Их штабом было отремонтированное старое здание на Франт-стрит. Состоятельные защитники «Крейн кемикл» арендовали его еще два года назад, а затем модернизировали, наводнив новейшей техникой и персоналом.

Настроение в офисе царило мрачное, хотя многие из местных сотрудников нисколько не расстроились из-за вердикта. Проработав долгие месяцы под началом Кертина и его нахальных приспешников, они почувствовали некое удовлетворение, когда те потерпели поражение. И они должны были вернуться. Такой вердикт означал, что вскоре появятся новые жертвы, иски, процессы и так далее.

За сборами следил Фрэнк Салли, местный юрист и партнер в юридической конторе, которую «Крейн» наняла сначала, а потом сократила ее полномочия в пользу «крупной фирмы» из Атланты. Салли получил место на битком забитой скамье защиты и все судебное разбирательство длиной четыре месяца вынужден был, терпя унижение, сидеть на ней молча. Салли почти во всех аспектах не одобрял стратегию и тактику Кертина. Он испытывал такую нелюбовь и недоверие к юристам из Атланты, что даже разослал партнерам секретное заключение, в котором предсказывал назначение огромных штрафных санкций. Теперь же он втайне упивался своим злорадством.

Но все же Салли был профессионалом. Он работал на своего клиента настолько хорошо, насколько это было возможно, и никогда не подводил Кертина, выполняя его указания. И он с радостью согласился бы работать с ними и дальше, потому что «Крейн кемикл» уже заплатила его маленькой фирме более миллиона долларов.

Они с Кертином пожали друг другу руки у входной двери. Оба знали, что еще до конца дня успеют поговорить по телефону. Оба были слегка взволнованы внезапным отъездом. Два арендованных мини-вэна повезли Кертина и еще десять юристов в аэропорт, где симпатичный маленький самолет уже подготовился доставить их в пункт назначения за семьдесят минут, хотя они вовсе не спешили. Они соскучились по своим домам и семьям, но разве могло быть что-то хуже, чем вернуться из захолустья с поджатым хвостом?


Пока Карл спокойно отсиживался на сорок пятом этаже, слухи в деловом сообществе росли и множились. В 9.15 позвонил его банкир из «Голдман Сакс», уже в третий раз за это утро, и сообщил удручающую новость о том, что на бирже, вероятно, откажутся торговать обыкновенными акциями «Крейн». Сохранялась заметная неустойчивость. Давление, способствующее продаже акций, росло.

— Это напоминает распродажу по сниженным ценам, — резко сказал он, и Карлу захотелось его обругать.

Рынки открылись в 9.30 утра, и торговля акциями «Крейн» была отложена. Карл, Рацлаф и Феликс Бард, изможденные, сидели за столом в конференц-зале, засучив рукава, погрязнув в документах и бумагах, держа по телефону в каждой руке и лихорадочно ведя переговоры. Бомба разорвалась сразу после 10.00 утра, когда торги акциями «Крейн» открылись по цене 40 долларов за акцию. Покупателей не нашлось, даже когда цена упала до 35 долларов. Падение на время приостановилось на отметке в 29,5 доллара, когда в игру вступили перекупщики и начали приобретать акции. На этом уровне цена и колебалась в течение следующего часа. В полдень на пике торгов цена опустилась до 27,25 доллара, к тому же упоминаниями о «Крейн» с утра пестрели все главные бизнес-издания. В выпусках новостей ведущие с довольным видом передавали слово аналитикам с Уолл-стрит, каждый из которых в красках живописал крах «Крейн кемикл».

В заголовках газет мелькали три новости: «Подсчет жертв в Ираке», «Стихийное бедствие месяца» и опять же «Крейн кемикл».

Бобби Рацлаф попросил разрешения сходить к себе в кабинет. Он поднялся по лестнице, прео


Содержание:
 0  вы читаете: Апелляция The Appeal : Джон Гришем  1  Глава 1 : Джон Гришем
 2  Глава 2 : Джон Гришем  4  Глава 4 : Джон Гришем
 6  Глава 6 : Джон Гришем  8  Глава 8 : Джон Гришем
 10  Глава 10 : Джон Гришем  12  Глава 12 : Джон Гришем
 14  Глава 14 : Джон Гришем  16  Глава 16 : Джон Гришем
 18  Глава 18 : Джон Гришем  20  Глава 20 : Джон Гришем
 22  Глава 22 : Джон Гришем  24  Глава 24 : Джон Гришем
 26  Глава 26 : Джон Гришем  28  Глава 28 : Джон Гришем
 30  Глава 30 : Джон Гришем  32  Глава 32 : Джон Гришем
 34  Глава 18 : Джон Гришем  36  Глава 20 : Джон Гришем
 38  Глава 22 : Джон Гришем  40  Глава 24 : Джон Гришем
 42  Глава 26 : Джон Гришем  44  Глава 28 : Джон Гришем
 46  Глава 30 : Джон Гришем  48  Глава 32 : Джон Гришем
 50  Глава 34 : Джон Гришем  52  Глава 36 : Джон Гришем
 54  Глава 38 : Джон Гришем  56  Глава 33 : Джон Гришем
 58  Глава 35 : Джон Гришем  60  Глава 37 : Джон Гришем
 62  Глава 39 : Джон Гришем  63  От автора : Джон Гришем
 64  Использовалась литература : Апелляция The Appeal    



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.