Детективы и Триллеры : Триллер : Дело о пеликанах The Pelican Brief : Джон Гришем

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45

вы читаете книгу

Таинственная гибель двух членов Верховного Суда поставила в тупик и специалистов из ФБР, и лучших профессионалов из ЦРУ… и, как ни странно, ВЕСЬМА ЗАИНТРИГОВАЛА юную студентку юридического факультета, решившую начать СОБСТВЕННОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ!

Однако чем решительнее молодая юристка подбирается к загадочным преступникам, тем ближе еще неизвестный «охотник»-убийца подходит к ней самой…

МОЕМУ ЧИТАТЕЛЬСКОМУ КОМИТЕТУ: Рене, моей жене и неофициальному редактору; моим сестрам Бет Брайант и Уэнди Гришем; моей тете Диб Джоунз; а также моему другу и соучастнику Биллу Балларду

Джон Гришем

Дело о пеликанах

МОЕМУ ЧИТАТЕЛЬСКОМУ КОМИТЕТУ:

Рене, моей жене и неофициальному редактору; моим сестрам Бет Брайант и Уэнди Гришем; моей тете Диб Джоунз; а также моему другу и соучастнику Биллу Балларду

Глава 1

Казалось, он был не способен вызвать такой хаос, но многое из того, что он видел внизу, можно было бы поставить ему в вину. И это было замечательно. Ему исполнился 91 год, он был парализован, прикован к креслу и жил на кислороде. Второй паралич, который он перенес семь лет назад, почти разбил его, но тем не менее Абрахам Розенберг все еще продолжал жить. И хотя он был с трубками в носу, его юридический жезл значил больше, нежели восемь других. Он оставался единственной легендой в суде, и сам факт того, что он все еще дышал, раздражал большую часть толпы, собравшейся внизу.

Он сидел в небольшом кресле-каталке в своем офисе на главном этаже здания Верховного суда. Ноги касались края окна, и он вытягивался вперед по мере нарастания шума. Он ненавидел полицейских, но вид их, стоящих плотными аккуратными рядами, несколько успокаивал. Они стояли твердо и не, отступали, когда толпа примерно в пятьдесят тысяч человек взывала к крови.

— Такой большой толпы еще не было! — выкрикнул Розенберг в сторону окна. Он почти совсем оглох. Джейсон Клайн, старший служащий суда, стоял позади него. Это был первый понедельник октября, день открытия новой судебной сессии. И в этот день традиционно отмечали праздник Первой поправки. Чудесный праздник. Розенберг был взволнован. Для него свобода речи означала свободу бунта.

— Индейцы тоже там? — громко спросил он.

Джейсон Клайн наклонился ближе к его правому уху:

— Да!

— С боевой раскраской?

— Да! В полном походном одеянии.

— Танцуют?

— Да!

Индейцы, чернокожие, белые, коричневые, женщины, гомосексуалисты, любители деревьев, христиане, активные противники абортов, арийцы, нацисты, атеисты, охотники, любители животных, крайние расисты, сторонники доминирующего положения черной расы, выступающие с протестом против сбора налогов, лесорубы, фермеры — это было огромное море протеста. И полиция, вызванная для подкрепления, схватилась за свои черные палки.

— Индейцы должны меня любить!

— Уверен, что они любят. — Клайн кивнул головой и улыбнулся хилому маленькому человеку со сжатыми кулаками. Его идеология была простой: правительство над бизнесом, человек над правительством, окружающая среда надо всем. А что касается индейцев, дайте им то, что они хотят.

Выкрики, мольба, пение, речитатив и вопли становились все громче, и полиция сомкнула свои ряды. Толпа была более многочисленной и шумной, чем в прошлые годы. Ситуация обострялась. Ожесточение стало общим. Клиники, в которых делали аборты, взрывались. Врачи подвергались нападению и избиению. Один был убит в Пенсаколе. Ему заткнули рот, связали руки и ноги на уровне груди и в таком положении подожгли кислотой. Уличные стычки стали повторяться каждую неделю. Церкви и священники подвергались оскорблениям воинственно настроенных молодчиков. Крайние расисты действовали под прикрытием дюжины известных, теневых, военизированных организаций и все больше наглели в своих нападениях на чернокожих, латиноамериканцев и азиатов. Ненависть стала отличительным признаком сегодняшней Америки.

И суд, конечно же, представлял собой легкопоражаемую мишень. В десять раз больше угроз по сравнению с 1990 годом (имеются в виду серьезные) раздавалось в адрес органов правосудия. Количественный состав полиции Верховного суда увеличился втрое. Как минимум два агента ФБР назначались для охраны каждого судьи. Еще пятьдесят занимались разбирательством угроз.

— Они ненавидят меня, не так ли? — громко произнес Розенберг, пристально глядя в окно.

— Да, некоторые из них, — с удовольствием ответил Клайн.

Розенбергу нравилось слышать такое. Он улыбнулся и сделал глубокий вдох. Восемьдесят процентов угроз смерти выпадало на его долю.

— Видишь какие-нибудь плакаты? — Он был почти слеп.

— Совсем мало.

— Что на них?

— Как обычно. Смерть Розенбергу. В отставку Розенберга. Лишить кислорода.

— Они размахивают одними и теми же проклятыми плакатами уже несколько лет. Почему они не позаботятся о новых?

Клерк не ответил. Эйбу уже давно следовало бы уйти в отставку, пока в один прекрасный день его не вынесут отсюда на носилках. Большую часть работы, связанной с поисками и изучением, выполняли три судебных служащих, но Розенберг всякий раз настаивал на записи своего собственного мнения. Он делал это собственноручно тяжелым фломастером. Писал, будто царапал, и слова, быстро и небрежно появляющиеся на белом поле листа, выглядели так, как если бы первоклассник учился писать. Медленная работа, отнимающая у жизни значительный кусок времени, но кого заботит время? Клерки проверяли его судебные решения и редко когда находили ошибки.

Розенберг хихикнул:

— Нам следовало бы скормить Раньяна индейцам.

Председателем суда был Джон Раньян, убежденный консерватор, назначенный республиканцем и ненавидимый индейцами и большинством других национальных меньшинств. Семь из девяти получили назначение от президентов-республиканцев. Уже пятнадцать лет Розенберг ожидает демократа в Белом доме. Он хотел бы бросить работу, ему следовало бы это сделать, но он не мог смириться с мыслью, что его любимое место займет представитель правого крыла типа Раньяна.

Он может подождать. Он может сидеть здесь в своем кресле-каталке, вдыхать кислород и защищать индейцев, чернокожих, женщин, бедных, инвалидов, а также все окружение до тех пор, пока ему не исполнится сто пять лет. И ни один человек в мире, черт побери, не помешает ему в этом, если только они не убьют его. И это была бы не такая уж плохая мысль.

Голова великого человека кивнула, затем дернулась и упала на плечо. Он снова уснул. Клайн тихо отошел и вернулся в библиотеку к своим исследованиям. Через полчаса он вернется, чтобы проверить поступление кислорода, и даст Эйбу его пилюли.

Офис председателя суда расположен на главном этаже и поэтому больше и наряднее других восьми. Наружное помещение используется для небольших приемов и формальных сборов, а внутреннее — рабочий кабинет шефа.

Дверь во внутреннее помещение была закрыта, в комнате находились шеф, три его сотрудника, капитан полиции Верховного суда, три агента ФБР и К. О. Льюис, заместитель директора ФБР. Обстановка была серьезной и предпринимались немалые усилия, чтобы не замечать шума, доносящегося с улицы. Это было непростым делом. Шеф и Льюис обсуждали ряд последних угроз смерти, а все остальные просто слушали. Служащие вели записи.

За последние шестьдесят дней в Бюро было зарегистрировано двести угроз, т. е. установлен новый рекорд. Были угрозы обычного типа, как например, «разбомбить суд!», но большинство имело какие-то свои особенности — указывались имена, случаи, спорные вопросы.

Раньян и не пытался скрыть охватившее его беспокойство. Работая с секретным докладом ФБР, он прочел имена лиц и названия групп, подозреваемых в распространении угроз. Ку-клукс-клан, арийцы, нацисты, палестинцы, чернокожие сепаратисты, противники абортов, гомофобы. Даже ИРА (Ирландская республиканская армия). Казалось, там были все, кроме бизнесменов и бойскаутов. Группа с Ближнего Востока, поддерживаемая иранцами, угрожала кровавыми расправами на американской земле в ответ на смерть двух министров юстиции в Тегеране. Не было абсолютно никаких доказательств того, что убийцы связаны с новой местной американской террористической организацией, ставшей известной в последнее время под названием «Подпольная армия», члены которой якобы убрали в Техасе федерального судью, участвовавшего в рассмотрении дела, подложив бомбу в его машину. Не было произведено никаких арестов, но именно на «Подпольную армию» возлагалась ответственность. Кроме того, первоначально имелись подозрения и в отношении массовых бомбардировок офисов «Американского союза гражданских свобод», но работа была проделана очень чисто.

— А что скажете об этих пуэрториканкских террористах? — спросил Раньян, не глядя ни на кого.

— Несерьезно. Они нас не волнуют, — вскользь заметил К. О. Льюис. — Они угрожают вот уже двадцать лет.

— Ну ладно, может быть, на этот раз они совершили что-нибудь. Обстановка соответствует, вы так не думаете?

— Забудьте пуэрториканцев, шеф. — Раньяну нравилось, когда его называли шефом. Не председателем суда, не господином Главным судьей. Просто шефом. — Они угрожают потому, что так делают и другие.

— Очень смешно, — произнес шеф без улыбки. — Очень смешно. Мне бы очень не хотелось, чтобы какая-нибудь группа осталась без нашего пристального внимания.

Раньян швырнул доклад на свой рабочий стол и потер дужки очков.

— Давайте поговорим о безопасности, — сказал он и закрыл глаза.

К. О. Льюис положил свою копию доклада на стол шефа.

— Директор считает, что мы должны выделить четырех агентов каждому судье, хотя бы на ближайшие девяносто дней. Мы будем пользоваться лимузинами для сопровождения на работу и с работы, а полиция Верховного суда обеспечит подмену и охрану этого здания.

— А как насчет поездок?

— Не самая удачная мысль, по крайней мере, сейчас. Директор считает, что судьи должны оставаться в пределах округа Колумбия до конца года.

— Вы сошли с ума! А может, он? Если я попрошу свою братию последовать этому совету, то они сегодня же все в полном составе покинут город и отправятся в поездку на весь следующий месяц. Это абсурд.

Раньян неодобрительно посмотрел на своих служащих, которые в ответ лишь недовольно покачали головой. Полный абсурд.

Льюис не шевельнулся. Этого следовало ожидать.

— Как хотите. Это был просто совет.

— Глупый совет.

— Директор не рассчитывал на понимание с вашей стороны в данном вопросе. Тем не менее он хотел бы заранее получать информацию о всех планах поездок, с тем чтобы мы могли обеспечить безопасность.

— Вы предполагаете планировать сопровождение каждого судьи в любое время, когда тот выезжает из города?

— Да, шеф. В этом заключается наш план.

— Он не сработает. Эти люди не привыкли, чтобы с ними нянчились.

— Да, сэр. Они также не привыкли, чтобы их преследовали. Мы просто пытаемся защитить вас и вашу почетную братию, сэр. Разумеется, никто не скажет, что нам нечем заняться. Мне кажется, сэр, это вы пригласили нас. Мы можем уйти, если хотите.

Раньян наклонился вперед вместе со стулом и схватил канцелярскую скрепку, пытаясь разогнуть ее и полностью выпрямить.

— А как насчет обходов здания?

Льюис вздохнул, и нечто похожее на улыбку мелькнуло на лице.

— Мы не беспокоимся за это здание, шеф. В смысле охраны это простой объект. Мы не думаем, что возникнут какие-то проблемы здесь.

— Тогда где же?

Льюис кивком головы указал на окно. Шум усиливался.

— Где-нибудь там. Улицы полны идиотов, маньяков и изуверов.

— И все они ненавидят нас.

— Это всем ясно. Послушайте, шеф, очень много проблем нам доставляет судья Розенберг. Он по-прежнему отказывается впустить наших людей к себе в дом, заставляет их всю ночь сидеть на улице в машине. Он разрешает своему любимому офицеру охраны Верховного суда — как его имя… Фергюсон — сидеть у задней двери снаружи, но только с десяти вечера до шести утра. Никто не может войти в дом, кроме судьи Розенберга и его санитара. Место не охраняется надежно, должен сказать.

Раньян провел скрепкой по ногтям и едва заметно улыбнулся. Смерть Розенберга, причиной которой явилось не важно что, любое орудие или метод, стала бы облегчением. Нет, это был бы великолепный случай. Шефу хотелось бы одеться в черное и произнести надгробные слова, а за закрытыми дверями похихикать со своими клерками. Раньяну нравилась такая мысль.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

— Вы можете поговорить с ним?

— Я пытался. Я объяснял ему, что, возможно, его ненавидят в Америке больше всех, что миллионы людей проклинают его каждый день, что народ в основной своей массе хотел бы видеть его мертвым, что он получает почту, полную ненависти, в четыре раза большую, нежели мы все, вместе взятые, и что он предпочитает оставаться отличной мишенью для предательского убийства.

Льюис выждал некоторое время.

— И?..

— Сказал мне поцеловать его в зад, затем уснул. Служащие хихикнули, как того и следовало ожидать, и тогда агенты ФБР тоже сочли юмор уместным и разразились смехом.

— Итак, что мы предпримем? — не найдя в этом ничего забавного, спросил Льюис.

— Вы охраняете его как можно лучше, составляете письменные отчеты и не беспокоитесь ни о чем. Он не боится ничего, в том числе и смерти, и если он не обливается потом от страха, то почему это должны делать вы?

— Директор трясется от страха, а значит, и я, шеф. Все очень просто. Если хоть один из вас пострадает, то Бюро будет неважно выглядеть.

Шеф быстро развернулся вместе с креслом. Шум с улицы все больше действовал на нервы. Митинг затягивался.

— Позабудем о Розенберге. Может быть, он умрет своей смертью во сне. Меня больше заботит Дженсен.

— С Дженсеном не все так просто, — ответил Льюис, листая страницы.

— Я знаю, что он представляет для нас проблему, — медленно произнес Раньян. — Он — препятствие. Теперь он считает себя либералом. Голосует, как и Розенберг, наполовину. В следующем месяце он превратится в крайнего расиста и будет поддерживать школы с раздельным обучением. Потом он влюбится в индейцев и захочет отдать им Монтану. Это все равно, что иметь умственно отсталого ребенка.

— Его лечат от депрессии, вам известно об этом.

— Да, я знаю, знаю. Он мне рассказывает об этом. Я для него как отец.

Шеф продолжал чистить ногти.

— А как насчет инструктора по аэробике, с которой он встречался? Она все еще вместе с ним?

— Не совсем так, шеф. Я не думаю, что его интересуют женщины. — Льюис самодовольно замолчал. Он знал больше. Он посмотрел на одного из своих агентов, и тот подтвердил эту небольшую пикантную новость.

Раньян проигнорировал это, он не хотел больше слышать об этом.

— Он взаимодействует с вами?

— Конечно, нет. Во многих отношениях он хуже Розенберга. Он позволяет нам сопровождать его до здания, где находится его квартира, а затем заставляет нас просиживать всю ночь напролет на автомобильной стоянке. Он отделен от нас семью этажами, не забывайте об этом. Нам даже не разрешается сидеть в холле. Можем побеспокоить его соседей, говорит он. Поэтому мы находимся в машине. Имеется десяток способов входа и выхода из здания и невозможно защитить его в случае необходимости. Ему нравится играть с нами в прятки. Он все время шастает туда-сюда, и поэтому мы никогда не знаем, находится он в данный момент в здании или нет. В отношении Розенберга нам, по крайней мере, известно, где он находится всю ночь. Дженсен невозможен.

— Вот здорово! Если вы не можете уследить за ним, то как это может сделать убийца?

Льюис постарался не заметить юмора.

— Директора очень беспокоит безопасность судьи Дженсена.

— В его адрес ведь раздается не слишком много угроз.

— Он у нас под номером шестым в списке, и угроз в его адрес не намного меньше, чем у вас, ваша честь.

— А, так значит, я на пятом месте.

— Да. Сразу после судьи Мэннинга. Он взаимодействует с нами, кстати. Полностью.

— Он боится собственной тени, — произнес шеф. Несколько заколебался, но продолжил. — Мне не следовало этого говорить. Простите.

Льюис сделал вид, что не обратил внимания.

— Действительно, сотрудничество было довольно хорошим, за исключением Розенберга и Дженсена. Судья Стоун много ворчит, но слушает нас.

— Он ворчит на каждого, не воспринимайте это как личную неприязнь. Как вы думаете, куда ускользает Дженсен?

Льюис взглянул на одного из своих агентов.

— Никакого представления.

Большая часть толпы неожиданно сомкнулась в едином естественном порыве, и казалось, каждый на улице влился в нее. Шеф не мог не обратить на это внимания. Окна задрожали. Он встал и объявил об окончании совещания.

* * *

Кабинет судьи Гленна Дженсена находился на третьем этаже, вдали от улицы и шума. Он представлял собой просторное помещение, хотя и меньшее из девяти. Дженсен как самый младший из девяти судей, естественно, был счастлив заполучить отдельный кабинет. Получив назначение на должность шесть лет назад в возрасте сорока двух лет, он считался сторонником строгого соблюдения американской конституции с глубокими консервативными убеждениями, совсем как тот, кто назначил его. Его утверждение в сенате прошло без заминки. Перед судебной комиссией Дженсен выглядел довольно жалко. Отвечая на щепетильные вопросы, он сохранял нейтралитет и поэтому получал удары с обеих сторон. Республиканцы были в замешательстве. Демократы чувствовали запах крови. Президент выкручивал руки, пока демократы не сломались, и Дженсен был утвержден при одном голосе «против».

Но он делал это, чтобы жить. За шесть лет работы он не угодил ни одному. Переживший не самые приятные минуты во время слушаний при его утверждении на должность, он поклялся найти сочувствие и руководствовался этим. Это раздражало республиканцев. Они чувствовали себя обманутыми, особенно когда он обнаруживал скрытый энтузиазм к отстаиванию прав преступников. Используя едва заметное идеологическое усилие, он быстро покинул правых, переместился к центру, затем влево. Потом вместе с учеными-юристами, почесывающими свои маленькие козлиные бородки, Дженсену захотелось повернуть вправо и присоединиться к судье Слоуну в выражении одного из своих отвратительных антиженских разногласий. Дженсен не любил женщин. Он никак не реагировал на мольбу, скептически относился к свободе слова, симпатизировал протестующим против налогообложения, безразлично относился к индейцам, боялся чернокожих, был несговорчив с порнографистами, мягок с преступниками и довольно постоянен в защите окружающей среды. И что еще больше усилило тревогу республиканцев, которые попортили немало крови, чтобы добиться его утверждения на должность, Дженсен проявил беспокоящую всех симпатию к правам гомосексуалистов.

По личной просьбе ему передали неприятное дело Дюмона. Рональд Дюмон жил в течение восьми лет со своим любовником. Это была счастливая парочка, целиком посвятившая себя друг другу и полностью удовлетворенная, чтобы делиться жизненным опытом. Они хотели пожениться, но законы штата Огайо запрещают такой союз. Потом любовник заболел СПИДом и умер ужасной смертью. Рональд точно знал, как похоронить его, но тут вмешалась семья возлюбленного и отстранила Рональда от участия в заупокойной службе и погребении. Обезумев от горя, Рональд предъявил иск семье, обвиняя ее в нанесении эмоционального и психологического ущерба. Дело «гуляло» по низшим судам шесть лет и неожиданно очутилось на столе у Дженсена.

Предметом обсуждения были права парней-«супругов». Дюмон превратился в боевой клич для активистов молодежного движения. Простое упоминание имени Дюмона вызывало уличные стычки.

И вот дело у Дженсена. Дверь в его небольшой кабинет закрыта. Дженсен и три его помощника сидят за круглым столом. Они уже два часа «убили» на дело Дюмона и ни к чему не пришли. Они устали спорить. Один из сотрудников, либерал, выпускник Корнеллского университета, настаивал на широких гарантированных правах для партнеров. Дженсен тоже так считал, но не был готов открыто признать это. Двое других были настроены скептически. Им, как и Дженсену, было известно, что получить по данному делу большинство в пять из девяти голосов членов Верховного суда невозможно. Разговор перешел на другие дела. — Шеф сердится на вас, Гленн, — произнес служащий из Дьюка. Они обращались к нему по имени в его кабинете. «Судья» — такое неуклюжее обращение. Гленн потер глаза.

— Что еще нового?

— Один из его служащих специально уведомил меня о том, что шеф и ФБР обеспокоены вашей безопасностью. Говорит, что вы несговорчивы, и шеф, пожалуй-таки, встревожен. Он хотел, чтобы я передал это дальше. Все было передано через цепочку из клерков. Все.

— По всей видимости, он действительно обеспокоен. Это его работа.

— Он хочет дать еще двоих фэбээровцев-телохранителей, и они просят о доступе в вашу квартиру. И ФБР хочет, чтобы вас возили на работу и с работы. А еще они хотят ограничить ваши поездки.

— Я уже слышал об этом.

— Да, мы знаем. Но клерк сказал, будто шеф хочет, чтобы мы убедили вас взаимодействовать с ФБР — ради сохранения вашей жизни.

— Понимаю.

— И поэтому мы беседуем с вами.

— Благодарю. Обратитесь снова к своей передающей цепочке и сообщите сотруднику шефа, что вы не только убеждали, но и подняли вокруг меня шум, и что я ценю ваши уговоры и всю эту шумиху, но в одно ухо вошло, в другое вышло. Передайте им, что Гленн считает себя большим мальчиком.

— Будьте уверены, Гленн. Вы не боитесь, не так ли?

— Нисколько.

Глава 2

Томас Каллахан был одним из наиболее популярных профессоров в Тьюлане. Прежде всего потому, что отказался включать в план занятия до одиннадцати часов утра. Он много пил, как и большинство его студентов, и ему были нужны эти первые несколько часов каждое утро, чтобы поспать и вернуться к жизни. К занятиям, начинающимся ранее, чувствовал отвращение. Еще он был популярен, потому что носил легкие выцветшие джинсы, твидовые пиджаки с заплатами на протертых локтях; носки, равно как и галстуки, отсутствовали. Вид либерально-эффектно-академический. Ему исполнилось сорок пять, но благодаря темным волосам и очкам в роговой оправе он выглядел лет на десять моложе. Впрочем, едва ли его заботило, на сколько он выглядит. Брился раз в неделю, когда испытывал зуд; ну а если погода была прохладной, что случается редко в Новом Орлеане, он отращивал бороду. Рассказывали истории о его связях со студентками.

Также он был популярен потому, что преподавал конституционное право, самый непопулярный, но нужный курс. Благодаря своему блестящему интеллекту и холодности, он действительно сделал интересными занятия по конституционному праву. Никто в Тьюлане не мог достичь такого. Поэтому студенты боролись за место на лекциях Каллахана по конституционному праву в одиннадцать часов, три раза в неделю.

Числом в восемьдесят человек сидели они за шестью рядами на возвышении и шептались, когда Каллахан встал за свой стол и протер очки. «Пять минут двенадцатого, еще слишком рано», — подумал он.

— Кто понимает особое мнение Розенберга по делу «Нэш против Нью-Джерси»?

Студенты подняли головы, и в помещении стало тихо. Должно быть, в состоянии тяжелого похмелья. Его глаза покраснели. Если он начинал с Розенберга, то это всегда означало одно: лекция будет трудной. Никто не вызвался. Каллахан медленно, методично обвел глазами аудиторию и обождал. Мертвая тишина.

Со щелкающим звуком повернулась дверная ручка и сияла напряжение. Дверь распахнулась, и в комнату элегантно вошла привлекательная девушка в узких блеклых джинсах и хлопчатобумажном свитере. Она проскользнула вдоль стены к третьему ряду, ловко пробралась между сидящими студентами к своему месту и села. Ребята в четвертом ряду замерли от восхищения. Парни в пятом ряду вытягивали шеи, чтобы бросить быстрый взгляд. В течение двух последних трудных лет единственной из немногих радостей юридической школы было смотреть, как она шествовала по коридорам и комнатам, украшая их своими длинными ногами и мешковатыми свитерами. Потрясающее мифическое тело скрывалось где-то там внутри, они могли только о нем догадываться. Но она вовсе не относилась к тем, кто может щеголять этим. Она была просто одной из многих и, как и все в школе, носила джинсы с фланелевыми рубашками, старыми свитерами или хаки слишком большого размера. Ее нельзя было представить в черной кожаной мини-юбке.

Она одарила улыбкой сидящего рядом с ней парня, и на секунду были забыты и Каллахан, и его вопрос по делу Нэша. Ее темно-рыжие волосы свободно падали на плечи. Она была той хорошенькой маленькой девочкой с безупречными зубами и красивыми волосами, подающей сигнал к овации на студенческих спортивных встречах, в которую каждый парень влюбляется как минимум дважды за годы учебы в высшей школе. И, возможно, лишь однажды в юридической школе.

Каллахан проигнорировал этот приход. Если бы она была первокурсницей и боялась его, он, возможно, набросился бы с руганью на нее и орал бы несколько минут. «Вы никогда не опоздаете на суд!» — эти избитые слова профессора-законника могли напугать до смерти.

Но сегодня Каллахан не собирался вопить, и к тому же Дарби Шоу не боялась его. Поэтому он какую-то долю секунды поразмышлял над тем, а не подозревает ли кто-либо, что он спит с ней. Скорее всего, нет. Она настаивала на полной секретности.

— Читал кто-нибудь отличную от общепринятой точку зрения Розенберга в «Нэш против Нью-Джерси»?

Неожиданно он снова обрел уверенность в себе, и в аудитории установилась мертвая тишина. Поднятая рука могла означать непрерывный «допрос с пристрастием» в течение следующих тридцати минут. Желающих ответить нет. Курильщики в последнем ряду притушили сигареты. Большинство из присутствующих восьмидесяти студентов стали что-то быстро бесцельно записывать. Все головы опущены. Слишком явно и рискованно было бы пролистать папку с записями и найти дело Нэша; слишком поздно для этого. Любое движение может привлечь внимание. Кого-то обязательно поймают.

Дела Нэша в папке не было. Это был один из дюжины незначительных случаев, о котором Каллахан вскользь упомянул неделю тому назад, а теперь ему хотелось узнать, читал ли кто-нибудь об этом. Он был известен таким поведением. Его итоговый экзамен охватывал 1200 случаев, и примерно тысячи из них не было в папке. Экзамен был пыткой, но Каллахана действительно любили, и редко кто заваливал данный предмет на экзамене.

В настоящий момент он не казался милым. Он оглядел помещение. Время выбрать жертву.

— А что скажете вы, мистер Сэллинджер? Можете вы объяснить особое мнение Розенберга?

Тотчас с четвертого ряда Сэллинджер ответил: «Нет, сэр».

— Понятно. Возможно, потому, что вы не читали отличную от общепринятой точку зрения Розенберга?

— Возможно. Да, сэр.

Каллахан уставился на него. Покрасневшие глаза смотрели все более угрюмо, даже угрожающе. Только Сэллинджер мог отметить это: все остальные не отрывали взгляда от своих записей.

— А почему?

— Потому что я стараюсь не читать разногласий. Особенно написанных Розенбергом.

Глупо. Глупо. Глупо. Сэллинджер пытался оказать сопротивление, но не было боеприпасов.

— Имеете что-то против Розенберга, мистер Сэллинджер?

Каллахан глубоко уважал Розенберга. Поклонялся ему. Читал книги о нем и его мнениях. Изучал его. Даже обедал однажды с ним.

Сэллинджер занервничал: «О нет, сэр. Я просто не люблю особых мнений».

Крупица юмора была в ответах Сэллинджера, но ни одной улыбки не появилось на лицах студентов. Позднее, за пивом, он и его приятели будут хохотать во все горло, снова и снова слушая рассказы о Сэллинджере и его нелюбви к особым мнениям, особенно принадлежащим перу Розенберга. Но не теперь.

— Понимаю. Вы читаете мнения большинства? Замешательство. Слабая попытка Сэллинджера поспорить почти поставила его в унизительное положение.

— Да, сэр. И в большом количестве.

— Великолепно. Объясните тогда, если хотите, мнение большинства в деле «Нэш против Нью-Джерси».

Сэллинджер никогда не слышал о Нэше, но теперь запомнит его на весь оставшийся период своей юридической карьеры.

— Не думаю, что читал это.

— Итак, вы не читаете особых мнений, мистер Сэллинджер, а теперь мы узнаем, что вы также пренебрегаете и большинством. Что же вы читаете, мистер Сэллинджер? Романы? Бульварные газетки?

Раздался совсем слабый смешок откуда-то из-за четвертого ряда, и он исходил от студентов, которые чувствовали, что нужно отреагировать смехом, но в то же время не хотели привлекать к себе внимание.

Сэллинджер, весь красный, не отводил взгляда от Каллахана.

— Почему вы не ознакомились с этим случаем в судебной практике, мистер Сэллинджер? — настаивал Каллахан.

— Не знаю. Я, м-м, мне кажется, просто пропустил его.

Каллахан нормально воспринял это.

— Я совсем не удивлен. Я упоминал об этом случае на прошлой неделе. Если быть более точным, в прошлую среду. Буду спрашивать об этом на заключительном экзамене. Не понимаю, почему вам так хочется проигнорировать это дело, с которым вы столкнетесь на последнем экзамене?

Теперь Каллахан медленно расхаживал взад-вперед перед своим столом, глядя на студентов.

— Кто-нибудь все-таки потрудился прочитать это?

Тишина. Каллахан уставился в пол. Тишина обволакивала, становилась все более тягостной. Все взоры опущены, все ручки и карандаши замерли. Лишь дымок поднимался над последним рядом.

Наконец неторопливо поднялась рука с четвертого места третьего ряда. Дарби Шоу. И класс испустил общий вздох облегчения. Она снова спасла их. Чего-то похожего следовало ожидать от нее. Вторая по успеваемости в своем классе и находящаяся на достаточном расстоянии от номера один, она могла излагать и факты, и совпадения, и разногласия, и мнения большинства практически по каждому случаю, с которым Каллахан мог наброситься на нее. Она ничего не упускала. Хорошенькая маленькая девочка, точная копия той, которая подает сигнал к овации на студенческих спортивных встречах, с отличием получила степень бакалавра биологии и планировала добиться того же при получении степени юриста, а затем обеспечить себе достойную жизнь, предъявляя иски химическим компаниям за нанесение ущерба окружающей среде.

Каллахан уставился на нее, несколько расстроенный. Она покинула его квартиру три часа назад после долгой ночи с вином и разговорами о законе. Но он даже не упоминал случай Нэша.

— Ладно, посмотрим, мисс Шоу. Почему Розенберг расстроен?

— Он считает, что законодательный акт Нью-Джерси нарушает Вторую поправку.

Она не смотрела на профессора.

— Хорошо. И для пользы остальной части класса ответьте, в чем суть законодательного акта?

— Объявляет вне закона полуавтоматические пулеметы, кроме всего прочего.

— Чудесно. И просто ради шутки, что было у мистера Нэша во время его ареста?

— Автомат АК-47.

— И что случилось с ним?

— Его признали виновным, приговорили к трем годам, а потом состоялось обжалование приговора суда.

Она знала подробности.

— Чем занимался мистер Нэш?

— Точно не известно, но проскользнуло упоминание о дополнительном обвинении в торговле наркотиками. На момент ареста на него отсутствовало досье.

— Итак, он был торговцем наркотиками с АК-47. Но он нашел друга в лице Розенберга, не правда ли?

— Конечно.

Теперь она смотрела на него. Напряжение ослабло. Большинство глаз следило за тем, как он медленно шагает по комнате, поглядывая на студентов и определенно выбирая другую жертву. Намного чаще, чем хотелось бы ему, Дарби овладевала вниманием на таких лекциях, а Каллахану хотелось бы более широкого участия других.

— Почему вы считаете Розенберга сочувствующим? — он обратился с этим вопросом ко всему классу.

— Ему нравятся торговцы наркотиками, — это был Сэллинджер, раненный, но пытающийся помочь. Каллахан поощрительно отнесся к решению юноши спасти класс и подключиться к обсуждению. В награду он улыбнулся в ответ, как будто приглашал его к повторному кровопусканию.

— Вы так думаете, мистер Сэллинджер?

— Уверен. Торговцы наркотиками, «любители детей», занимающиеся ввозом оружия контрабандисты, террористы. Розенберг обожает всех этих людей. Они — его слабые и оскорбленные дети, именно поэтому он должен защищать их.

Сэллинджер пытался выглядеть добродетельно негодующим.

— И, по вашему ученому мнению, мистер Сэллинджер, что следует делать с такими людьми?

— Все просто. Справедливое судебное разбирательство с хорошим адвокатом, затем справедливая быстрая апелляция и, наконец, наказание в случае виновности. — Сэллинджер был близок к тому, чтобы так рискованно отстаивать свое мнение подобно правому консерватору, защищающему строгие меры в борьбе с преступностью и беспорядками, что считается основным недостатком в среде студентов-юристов Тьюлана.

Каллахан скрестил руки на груди.

— Пожалуйста, продолжайте.

Сэллинджер почувствовал ловушку, но продолжал на ощупь прокладывать себе путь. Терять было нечего.

— Я имею в виду, что мы ознакомились с каждым случаем, где Розенберг пытается переписать Конституцию для создания новой лазейки в обход закона, чтобы получить основание для освобождения определенно виновных подсудимых. Это, можно сказать, отчасти вызывает досаду. Он считает, что все тюрьмы представляют собой средоточие жестокости, поэтому, в соответствии с Восьмой поправкой, все заключенные должны быть освобождены. К счастью, сейчас он в меньшинстве, в исключительном меньшинстве.

— Вам нравится руководство суда, не правда ли, мистер Сэллинджер? — Каллахан одновременно и улыбался, и смотрел неодобрительно.

— Черт возьми, да!

— Вы считаете себя одним из нормальных, мужественных, патриотически настроенных, умеренных американцев, кто хочет, чтобы старый ублюдок умер во сне?

В аудитории раздались смешки. Сейчас было безопаснее засмеяться. Сэллинджер знал, что лучше не отвечать правдиво.

— Я не пожелал бы этого никому, — произнес он с некоторым беспокойством.

Каллахан снова стал вышагивать по аудитории.

— Ладно, спасибо, мистер Сэллинджер. Я всегда получаю удовольствие от ваших комментариев. Вы, как обычно, изложили нам точку зрения на законодательство непрофессионала.

Смех усилился. Сэллинджер вспыхнул и сел на место.

Каллахан больше не улыбался.

— Мне хотелось бы поднять эту дискуссию на интеллектуальный уровень, о’кей? Итак, ответьте вы, мисс Шоу. Почему Розенберг симпатизирует Нэшу?

— Вторая поправка предоставляет людям право хранить и носить оружие. Для судьи Розенберга это буквально и абсолютно. Ничто не должно запрещаться. Если Нэш хочет иметь АК-47, или ручную гранату, или реактивный противотанковый гранатомет, штат Нью-Джерси не может принять закон, запрещающий это.

— Вы согласны с ним?

— Нет, и я не одинока. Это решение «восемь-к-одному». Никто не поддержал его.

— В чем заключается логическое обоснование остальных восьми?

— Это очевидно, на самом деле. Штаты выдвигают причины для запрета торговли и приобретения определенных видов оружия. Интересы штата Нью-Джерси выше прав мистера Нэша, дарованных ему Второй поправкой. Общество не может позволить частным лицам иметь в собственности современные виды оружия.

Каллахан внимательно смотрел на нее. Привлекательные студентки-юристочки редкость в Тьюлане, но если он обнаруживал такую, то сразу же переходил в наступление. В последние восемь лет успех сопутствовал ему. Девушки приходят в юридическую школу свободными и раскрепощенными. Дарби была совсем другой. Он впервые увидел ее в библиотеке во втором семестре первого учебного года, и месяц ушел у него на то, чтобы просто пригласить ее на обед.

— Кто записал мнение большинства? — спросил он ее.

— Раньян.

— Вы согласны с ним?

— Да, это простой случай, действительно.

— Тогда скажите, в чем заключается позиция Розенберга?

— Мне кажется, он ненавидит всех остальных членов суда.

— Значит, он выражает несогласие с мнением других просто ради собственного удовольствия?

— Зачастую, да. Его мнения все чаще не могут считаться оправданными. Возьмите дело Нэша. Для либерала, каким является Розенберг, вопрос контроля за оружием совсем прост. Он должен был записать мнение большинства, и десять лет назад он так и поступил бы. Что касается дела «Фордайс против Орегона», относящегося к 1977 году, то там он дал интерпретацию Второй поправки в более узком смысле. Его непоследовательность, можно сказать, смущает.

Каллахан уже забыл дело Фордайса.

— Вы полагаете, что судья Розенберг состарился?

Как и большинство бойцов, впавших в шок, Сэллинджер как в воду бросился в финальный раунд:

— Он сумасшедший, как черт, и вы знаете это. Вы не можете защищать его взгляды.

— Не всегда, мистер Сэллинджер, но, по крайней мере, он все еще там.

— Его тело там, но разум мертв.

— Он дышит, мистер Сэллинджер.

— Да, дышит с помощью машины. Они должны закачивать ему кислород через нос.

— Не это главное, мистер Сэллинджер. Он последний из великих судебных деятелей, и он по-прежнему дышит.

— Вы бы лучше позвонили и проверили, — произнес Сэллинджер, когда преподаватель умолк.

Он сказал достаточно. Нет, он сказал слишком много. И опустил голову, когда профессор уставился на него. Он рухнул на свое место рядом с лежащей там тетрадью, сам пораженный, зачем он все это сказал.

Каллахан заставил его опустить глаза, затем снова зашагал по аудитории. Все было действительно как после тяжелого похмелья.

Глава 3

Он выглядел по меньшей мере как старик фермер, в соломенной шляпе, чистом рабочем комбинезоне, опрятной обтягивающей грудь рабочей рубашке цвета хаки, сапогах. Он жевал табак и сплевывал в черную воду за волноломом. Он жевал как настоящий фермер. Его пикап, хотя и последней модели, основательно подвергся воздействию дождя и солнца и выглядел так, как будто только что проехал по пыльной дороге. Номера неверной Каролины. Машина стояла в сотне ярдов в стороне отсюда, с зарывшимися в песок колесами, на другом конце пирса.

Понедельник, полночь. Первый понедельник в октябре, и следующие тридцать минут он должен ждать в темной прохладе пустынного пирса, меланхолично жевать табак, облокотившись о перила и пристально вглядываясь в море. Он был один, как, по его сведениям, и должно быть. Так было заранее запланировано. Этот пирс всегда безлюден в этот час. Лишь фары случайного автомобиля могли осветить береговую линию, но никогда ни одна машина не останавливалась здесь в это время.

Он смотрел на красные и синие канальные огни, горящие далеко от берега. Посмотрел на часы, не поворачивая головы. Облака нависали темной толстой тучей, и было трудно различить его, пока он не приблизится к пирсу. Так было запланировано.

Пикап приехал не из Северной Каролины, и фермер не был фермером. Законные номера были сняты с потерпевшего аварию грузовика, находящегося на свалке под Даремом. Пикап увели из Батон-Ружа. Фермер не был из ниоткуда и не совершил ни одной кражи. Он был профессионалом и вполне естественно, что кто-то другой вершил за него небольшие грязные делишки.

Через двадцать минут ожидания со стороны моря появился темный силуэт, двигающийся к пирсу. Прежде спокойный, приглушенный двигатель зарокотал, и шум стал усиливаться. Объект превратился в небольшое судно с каким-то закамуфлированным силуэтом почти сливающегося с водой механизма и работающим мотором. Фермер в ожидании не сдвинулся ни на дюйм. Рокот прекратился, и черная резиновая лодка-плот закачалась на спокойной воде футах в тридцати от пирса. Не было проезжающих мимо машин, и их фары не освещали безлюдное побережье.

Фермер аккуратно зажал сигарету губами, зажег ее, дважды затянулся и шумно зашагал к плоту.

— Что за сигареты? — подал голос человек на воде, когда фермер прошел примерно полпути.

Он мог различить очертания фермера, стоящего у перил, но не его лицо.

— «Лакки Страйк», — ответил фермер. Эти слова пароля делали игру такой глупой. Разве можно было предполагать, что какие-то другие черные резиновые лодки будут плыть по течению из Атлантики и пунктом прибытия точно в этот час определят этот древний пирс? Глупо, но это не так уж и важно.

— Люк? — послышалось из лодки.

— Сэм, — ответил фермер. Его звали Хамел, не Сэм, но он будет Сэмом в течение последующих пяти минут, пока не припаркует плот.

Хамел не ответил, что и не требовалось, но быстро запустил двигатель и направил плот вдоль пирса к берегу. Люк следил за ним сверху. Они встретились возле пикапа и даже не обменялись рукопожатием. Хамел положил черную спортивную сумку фирмы «Адидас» на сиденье между ними, и машина тронулась в путь вдоль береговой линии.

Люк вел машину, а Хамел курил, и каждый прекрасно справлялся со своим делом, абсолютно не замечая друг друга. Даже не пытались обменяться взглядами. С густой бородой, в темных очках и черном свитере с воротником «хомут» лицо Хамела казалось угрожающим, но было неузнаваемо. Люк не хотел увидеть его. Кроме доставки незнакомца с моря ему было приказано не смотреть на него. Это совсем легко, действительно. Данное лицо хотели заполучить в девяти странах.

Проходя под мостом у Мантео, Люк зажег другую сигарету «Лакки Страйк» и определил, что они встречались раньше. Это была короткая, но точно обозначенная по времени встреча в аэропорту Рима пять или шесть лет назад, насколько он мог припомнить. Их не представляли друг другу. Они встретились в туалете. Люк, тогда безупречно одетый американский служащий, поставил свой дипломат из кожи угря у стены рядом с умывальной раковиной, после чего неторопливо вымыл руки и неожиданно обнаружил, что его нет. Он поймал в зеркале взгляд мужчины, этого Хамела — определенно его он видит сейчас. Спустя тридцать минут дипломат взорвался между ног британского посла в Нигерии.

В осторожных разговорах своих невидимых собратьев Люк часто слышал о Хамеле, человеке с множеством имен, лиц, языков, наемном убийце, который наносил быстрый удар и не оставлял при этом следов. Об изощренном убийце, который скитался по свету, но которого никогда не могли найти. Как только они в темноте взяли курс на север. Люк устроился на своем месте: край шляпы надвинут почти на самый нос, закатанные обшлага рукавов касаются руля. Он все пытается вспомнить истории, которые слышал о своем пассажире. Увлекательные подвиги, связанные с террористическими актами. Был британский посол. Засада, в результате которой погибли семнадцать израильских солдат у «Вест Банка» в 1990 году, была приписана Хамелу. Он был единственным предполагаемым убийцей, подложившим бомбу в автомобиль богатого немецкого банкира, ехавшего со своей семьей. Ходили слухи, что его гонорар за это составил три миллиона наличными. Самые осведомленные знатоки своего дела считали, что именно он был вдохновителем предпринятой в 1981 году попытки убить Папу. Но тогда на Хамела возлагали вину почти за каждое совершенное и недоказанное террористическое нападение и убийство по политическим мотивам. Его легко было обвинить, потому что никто не был уверен в его существовании.

Это возбуждало Люка. Хамел был готов действовать на американской земле. Цели оставались неизвестными Люку, но кровь важных персон готова была пролиться.

На рассвете угнанный с фермы грузовичок остановился на углу Тридцать первой и М-улиц в Джорджтауне. Хамел взял свою спортивную сумку и, не сказав ни слова, пошел по тротуару. Двигаясь в восточном направлении, он прошел несколько кварталов и достиг наконец отеля «Фор сизонз», купил в холле «Пост» и привычно нажал кнопку лифта, поднявшего его на седьмой этаж. Ровно в семь пятнадцать он постучал в дверь номера, расположенного в конце коридора.

— Да? — раздался нервный голос.

— Ищу мистера Снеллера, — медленно произнес Хамел на отличном, присущем лишь коренным американцам, языке, закрывая глазок большим пальцем.

— Мистера Снеллера?

— Да, Эдвина Ф. Снеллера.

Никакого намека, что дверь откроется. И дверь действительно не открылась. Прошло несколько секунд, и из-под нее высунулся белый конверт. Хамел схватил его.

— Хорошо, — произнес он достаточно громко, адресуя свой ответ Снеллеру или кому бы то там ни было, кто должен был услышать его.

— Следующая дверь, — сказал Снеллер. — Буду ждать вашего звонка.

Голос как будто принадлежал американцу. В отличие от Люка, он никогда не видел Хамела, да и желания такого, действительно, не имел. Люк видел его дважды и на самом деле был счастлив, что не больше.

В комнате Хамела стояли две кровати и небольшой столик у окна. Шторы плотно задвинуты: никакой возможности проникновения в комнату солнечного света. Он поставил спортивную сумку на одну из кроватей, рядом с двумя толстыми портфелями. Подошел к окну, выглянул на улицу, затем направился к телефону.

— Это я, — сказал он Снеллеру. — Расскажите мне о машине.

— Она припаркована на улице. Открытый белый «форд» с коннектикутскими номерами. Ключи на столе. — Снеллер говорил медленно.

— Угнана?

— Конечно, но подвергнута санобработке. Чистая.

— Я оставлю ее в Далласе сразу после полуночи. Хочу, чтобы она была уничтожена, хорошо? — Его английский безукоризнен.

— Вы получили мои инструкции. Да, — Снеллер был точен и лаконичен.

— Это очень важно, хорошо? Я собираюсь оставить оружие в машине. Оружие выпускает пули, а люди обращают внимание на автомобили, поэтому так важно уничтожить машину и все, что находится в ней. Понимаете?

— Вы получили мои инструкции, — повторил Снеллер. Он не оценивал эти наставления. Ведь он не был новичком в игре с убийством.

Хамел сел на край кровати.

— Четыре миллиона были получены неделю тому назад, на день позже, должен заметить. Сейчас я нахожусь в округе Колумбия, поэтому хочу получить остальные три.

— Придут по телеграфу до полудня. Так было договорено.

— Да, но я беспокоюсь по поводу договоренности. Вы опоздали на день, понимаете?

Это раздражало Снеллера, и, поскольку убийца находился в соседней комнате и не собирался выходить, он мог позволить себе некоторое раздражение в голосе.

— Вина банка, не наша.

Это рассердило Хамела.

— Отлично. Я хочу, чтобы вы и ваш банк перевели по телеграфу следующие три миллиона на счет в Цюрихе, как только начнется работа в Нью-Йорке. Это займет примерно два часа, отсчитывая с настоящего момента. Я проверю.

— Хорошо.

— И еще. Мне бы не хотелось, чтобы возникли какие-либо проблемы, пока не будет закончена работа. Я буду в Париже через двадцать четыре часа, а оттуда направляюсь прямиком в Цюрих. И по прибытии мне хотелось бы, чтобы все деньги ждали меня.

— Они будут там, если будет выполнена работа.

Хамел улыбнулся.

— Работа будет выполнена, мистер Снеллер, к полуночи. То есть, в том случае, если, конечно, ваша информация верна.

— На данный момент она верна. И сегодня не ожидается никаких изменений. Наши люди на улицах. Все находится в двух портфелях: карты, схемы, планы, инструменты и предметы, которые вы затребовали.

Хамел бросил взгляд на портфели, стоящие у него за спиной. Потер глаза правой рукой.

— Мне нужно немного соснуть, — пробормотал он в трубку. — Я не спал двадцать часов.

Снеллер мог и не отвечать. Оставалось достаточно времени, и если Хамелу нужен короткий сон, то он может позволить его себе. Они платили ему десять миллионов.

— Хотите что-нибудь съесть? — неуклюже спросил Снеллер.

— Нет. Позвоните мне через три часа, ровно в десять тридцать. — Он положил трубку и вытянулся на кровати.

* * *

Улицы были чистыми и тихими во второй день осени. Судьи провели этот день на заседании, выслушивая доводы то одного, то другого адвоката по сложным и довольно скучным делам. Розенберг почти все время проспал. Он очнулся ненадолго лишь тогда, когда главный прокурор Техаса спорил о том, что человека, собирающегося покинуть этот мир, следует привести в сознание, прежде чем сделать инъекцию, которая вызовет летальный исход.

— Если он болен умственно, как его можно казнить? — недоверчиво спросил Розенберг.

— Просто, — ответил главный прокурор из Техаса. — Его болезнь может находиться под контролем благодаря лечению. Поэтому просто выстрелите в него слегка, чтобы привести в нормальное состояние, а затем снова выстрелите, чтобы убить его. Все это будет просто чудесно и конституционно.

Розенберг сначала разглагольствовал, затем поворчал какое-то время и наконец выпустил пар. Его маленькое кресло-каталка находилось намного ниже массивных кожаных тронов его собратьев. Он выглядел довольно жалко. В прошлые годы он был тигром, безжалостным и устрашающим, который даже ловких адвокатов скручивал в бараний рог. Но не сейчас. Он начал бормотать, затем смолк. Главный прокурор ухмыльнулся, глядя на него, и продолжил речь.

Во время последней дискуссии дня по безнадежному делу о десегрегации в Вирджинии Розенберг начал похрапывать. Шеф Раньян взглядом указал под скамью, и Джейсон Клайн, старший клерк Розенберга, понял намек с полуслова. Он медленно откатил кресло назад, в сторону от скамьи, затем выехал из зала судебного заседания и стал быстро толкать кресло по дальнему коридору.

Судья очнулся в своем кабинете, принял таблетки и сообщил клеркам, что хочет отправиться домой. Клайн известил ФБР, и спустя какое-то время Розенберга уже вкатывали через заднюю дверцу в его фургон, припаркованный в цокольном этаже здания. За этой процедурой наблюдали два агента ФБР. Санитар Фредерик закрепил кресло-каталку, а сержант Фергюсон из полиции Верховного суда проскользнул за колесом фургона. Судья не разрешал агентам ФБР находиться рядом с ним. Они могли только следовать за ним в своем автомобиле, могли наблюдать за его городской квартирой с улицы и были просто счастливы довольствоваться хотя бы и этим. Он не доверял полицейским и, черт бы его побрал, не верил и агентам ФБР. Он не нуждался в защите.

На Вольта-стрит в Джорджтауне фургон притормозил и свернул на подъездную аллею. Санитар Фредерик и полицейский Фергюсон мягко выкатили кресло-каталку. Агенты наблюдали с улицы, сидя в черном правительственном «додж-ариесе». Лужайка перед домом была крохотной, и поэтому автомобиль остановился всего нескольких футах от входной двери. Было почти четыре часа пополудни.

Спустя несколько минут Фергюсон осуществил свой обязательный выход и поговорил с агентами. После многочисленных дебатов неделей ранее Розенберг неохотно согласился и позволил Фергюсону спокойно проверять каждую комнату наверху и внизу по его прибытии днем. Затем Фергюсон должен был уйти, но ему разрешалось вернуться ровно в десять часов вечера и сидеть снаружи у задней двери ровно до шести утра. Никто кроме Фергюсона не мог выполнить это, а он уже устал от таких сверхурочных.

— Все отлично, — сказал он агентам. — Вернусь в десять.

— Он еще жив? — спросил один из агентов. Стандартный вопрос.

— Боюсь, что да. — Фергюсон выглядел усталым, когда подошел к фургону.

Фредерик был упитанным и слабым, но сила и не требовалась, чтобы обращаться с его пациентом. Уложив как следует подушки, он поднял его с кресла-каталки и осторожно положил на диван, где тот и оставался без движения в течение следующих двух часов, то впадая в дремотное состояние, то глядя программу Си-Эн-Эн. Фредерик подготовил себе бутерброд с ветчиной я тарелочку с домашним печеньем и за кухонным столом погрузился в чтение «Нешнл Энкуайер». Розенберг громко пробормотал что-то и переключил канал с помощью дистанционного управления.

Ровно в семь на столике, который Фредерик подкатил поближе к постели, был аккуратно расставлен искусно приготовленный обед. Обед Розенберга, а питался он по часам, состоял из куриного бульона, отварного картофеля и тушеного лука. Он настоял на том, чтобы есть самому, и это было не очень приятное зрелище. Поэтому Фредерик предпочел смотреть телевизор. Он наведет порядок позже.

К девяти часам его выкупали, одели в халат и хорошенько укрыли. Кровать была узкой, складной. Обычная кровать бледно-зеленого цвета из армейского госпиталя с жестким матрацем, кнопками регулирования и складывающимися поручнями, которые, по настоянию Розенберга, оставались опущенными. Она стояла в комнате за кухней, которую тридцать лет назад, еще до первого удара, он начал использовать в качестве небольшого кабинета. Теперь помещение превратилось в больничный покой с запахами антисептиков и неясным очертанием надвигающейся смерти. Рядом с кроватью стоял большой стол с больничной лампой и как минимум двадцатью бутылочками с пилюлями. Толстые тяжелые книги по законодательству в аккуратных стопках расставлены по всей комнате. Санитар сел у стола поближе в отслужившее свой век кресло с откидной спинкой. Достал бумаги и начал чтение с письма. Он будет читать, пока не услышит похрапывание — ночной ритуал. Он читал медленно, выкрикивая слова Розенбергу, который слушал, оставаясь безмолвным и не делая ни одного движения. Письмо было из дела, по которому он запишет мнение большинства. Пока он впитывал в себя каждое слово.

Спустя час после чтения и крика, когда Фредерик уже устал, судья был откинут назад в своей кровати и принял таким образом горизонтальное положение. Он слегка приподнял руку, затем его глаза закрылись. Нажав кнопку на кровати, он притушил свет. В комнате стало почти темно. Фредерик сделал резкое движение назад, и спинка кресла откинулась. Он положил письмо на пол и закрыл глаза. Розенберг похрапывал во сне.

Он не будет храпеть слишком долго.

* * *

В начале одиннадцатого, когда во всем доме было темно и тихо, в спальне слегка приоткрылась дверь стенного шкафа и оттуда появился Хамел. Обшлага его сорочки, нейлоновое кепи и шорты спортсмена-бегуна — все было яркого синего цвета: Рубашка с длинными рукавами, носки и обувь фирмы «Рибок» были белыми — королевский наряд. Отличное сочетание цветов. Хамел — любитель бега разминочным темпом. Он был чисто выбрит, а очень короткие волосы под кепи стали теперь белокурыми, почти белыми.

В спальне, как и в коридоре, темно. Ступеньки слегка скрипнули под «Рибок». Его рост — пять футов и десять дюймов, а весил он менее ста пятидесяти фунтов, жира не было совсем. Он сохранял подтянутость и легкость, чтобы все движения были быстрыми и бесшумными. Ступеньки закончились в холле, рядом со входной дверью. Он знал, что в машине, стоящей у края тротуара сидели два агента, возможно, не наблюдающие за домом. Он знал, что Фергюсон прибыл сюда семь минут назад. Он мог слышать храп из дальней комнаты. Ожидая в стенном шкафу, он рассчитывал нанести удар раньше, до того, как приедет Фергюсон, тогда ему не придется убивать его. Само убийство не представляло никакой проблемы, но оно вызывало беспокойство относительно еще одного трупа. Хамел ошибочно полагал, что Фергюсон, возможно, заступая на дежурство, общается с санитаром. Если так, то Фергюсон обнаружит кровавую баню, и Хамел потеряет несколько часов. Поэтому он и выждал подходящего момента.

Он бесшумно проскользнул через холл. В кухне слабый свет освещал нижнюю часть комнаты, и от этого предметы казались только более опасными. Хамел проклинал себя за то, что не проверил лампу и не вывинтил ее. Такие незначительные ошибки непростительны. Он выглянул в окно, окинув взглядом двор. Он не мог видеть Фергюсона, хотя и знал, что его рост семьдесят четыре дюйма, ему шестьдесят один год, у него катаракта и он не может сразу попасть в гаражные ворота из-за своего пристрастия к винной бутыли «357».

Оба храпели. Хамел улыбнулся сам себе, приседая в дверях, и быстрым движением вытащил автоматический пистолет двадцать второго калибра с глушителем. Присоединил четырехдюймовую трубку к стволу и заглянул в комнату. Раскинувшись, санитар сидел глубоко в кресле: ступни ног болтаются в воздухе, руки свисают, рот приоткрыт. Хамел навел прицел на дюйм от его правого виска и трижды выстрелил. Руки вздрогнули, и ноги дернулись, но глаза оставались закрытыми. Хамел быстро направил пистолет на сморщенную бледную голову судьи Абрахама Розенберга и выпустил в нее три пули.

В комнате нет окон. Он осмотрел тела и, проверяя свою работу, прислушивался примерно минуту. Задники ботинок санитара дернулись несколько раз и замерли. Тела лежали без движения.

Он хотел убить Фергюсона в помещении. Было уже одиннадцать минут одиннадцатого, самое время для соседа выйти перед сном с собакой на прогулку. Он прокрался в темноте к задней двери и вычислил полицейского, беззаботно прогуливающегося вдоль деревянной ограды примерно в двадцати футах от дома. Инстинктивно Хамел открыл заднюю дверь, включил свет во внутреннем дворике и громко позвал: «Фергюсон!»

Он оставил дверь открытой, а сам спрятался в темном углу рядом с холодильником. Фергюсон послушно неуклюже зашагал через маленький дворик по направлению к кухне. В этом не было ничего необычного. Фредерик часто звал его после того, как Его честь засыпала. Они обычно пили растворимый кофе и играли в карты.

Кофе не было, да и Фредерик его не ждал. Хамел выпустил три пули в затылок, и Фергюсон с громким стуком рухнул на кухонный стол.

Хамел выключил свет в дворике и отсоединил глушитель. Он ему больше не понадобится. Глушитель и пистолет снова засунуты за пояс. Хамел выглянул из окна парадного. Свет под аркой был включен, агенты читали. Он переступил через Фергюсона, запер заднюю дверь и скрылся в темноте на небольшой лужайке за домом. Бесшумно перепрыгнул через две ограды и оказался на улице. Торопливо зашагал быстрыми мелкими шагами. Хамел — любитель бега разминочным темпом.

* * *

На темном балконе кинотеатра Монроуза сидел Глени Дженсен и смотрел вниз на экран на голых и чрезвычайно активных мужчин. Он брал из большого пакета воздушную кукурузу и отправлял в рот, не замечая ничего, кроме тел. Он был одет довольно консервативно: темно-синий джемпер без воротника с застежкой на пуговицах, брюки из прочной хлопчатобумажной ткани, мягкие кожаные ботинки типа мокасин. Кроме того, широкие солнцезащитные очки скрывали его глаза, а мягкая замшевая шляпа — голову. У него было такое лицо, которое можно было легко забыть, и поэтому немного камуфляжа — и его никогда не узнают. Особенно в полночь, на безлюдном балконе полупустого порнодома для гомосексуалистов. Без серег, пестрых платков из ситца в горошек, золотых цепочек, украшений — ничего, что указывало бы на то, что он ищет компаньона. Он хотел оставаться незамеченным.

Она действительно превратилась в вызов на дуэль, эта игра в «кошки-мышки» с ФБР и остальным миром. Этой ночью они разместились на дежурство на стоянке автомобилей за зданием. Другая пара припарковалась у выхода возле веранды с тыла, и он позволил им всем просидеть четыре с половиной часа, пока не изменил внешность и не прошел беспечно в гараж в цокольный этаж здания, выехав оттуда в автомобиле друга. В здании было слишком много выходов, чтобы бедные фэбээровцы могли уследить за ним. По существу, он был полон сочувствия, но у него была своя жизнь. Если фэбээровцы не могут найти его, то как это сделает убийца?

Балкон был разделен на три небольших сектора по шесть рядов в каждом. Было очень темно, единственным источником света являлся расположенный позади проекционный аппарат, посылающий мощный голубой поток. Сломанные сиденья и сложенные столы составлены вдоль наружных проходов. Разорванная бархатная драпировка на стенах не держится и падает. Великолепное место, чтобы укрыться.

Он привык беспокоиться относительно того, что его могут застукать. Все месяцы после утверждения на должность он чувствовал страх. Он не мог есть воздушную кукурузу и, черт возьми, наслаждаться фильмами. Он говорил себе, что, если его поймают или узнают, или столкнутся с ним каким-то ужасным образом, он просто скажет, что ведет поиски по рассматриваемому делу о непристойностях. В списке дел, назначенных к слушанию, всегда есть похожее, и, возможно, как-то в это поверят. Такое объяснение может сработать, постоянно повторял он себе, обретая некоторую смелость. Но однажды ночью в 1990 году в кинотеатре случился пожар и четверо погибли. Их имена попали в газеты. Громкая история. Судья Гленн Дженсен находился в туалете, когда услышал крики и почувствовал запах дыма. Он выскочил на улицу и скрылся. Все погибшие были найдены на балконе. Он знал одного из них. На два месяца он отказался от фильмов, но потом снова вернулся к любимому занятию. Ему нужны новые факты, говорил он себе.

А что, если его застукают? Назначение действительно до конца жизни. Избиратели не будут звонить ему домой.

Он любил кинотеатр Монроуза, потому что по вторникам фильмы демонстрировались всю ночь и никогда не было толпы. Ему нравилась воздушная кукуруза, а пиво стоило там пятьдесят центов.

Два старика в центральном секторе щупали и ласкали друг друга. Время от времени Дженсен поглядывал на них, но основное внимание сконцентрировал на фильме. Печально, думал он, когда тебе семьдесят лет, ты смотришь смерти в глаза, уклоняешься от СПИДа и изгнан на грязный балкон, где пытаешься обрести счастье.

Вскоре к ним на балконе присоединился четвертый человек. Он посмотрел на Дженсена и двух приклеившихся друг к другу мужчин и тихо прошел со своим пивом и воздушной кукурузой на верхний ряд в центральном секторе. Кинопроекционная находилась сразу у него за спиной. По правую сторону от него тремя рядами ниже сидел судья. Перед ним целовались, шептались и хихикали седые любовники зрелого возраста, безразличные к окружающему их миру.

Он был одет соответствующим образом. Джинсы в обтяжку, черная шелковая рубашка, серьги, очки в роговой оправе, а также аккуратно подстриженные волосы и усы придавали ему вид обычного гомосексуалиста. Хамел-гомосексуалист.

Он выждал несколько минут, затем передвинулся вправо и сел у прохода между рядами. Никто не обратил внимания. Кому какое дело, где он сидит?

В двенадцать двадцать старики выдохлись. Они встали и рука об руку на цыпочках пошли к выходу, по-прежнему перешептываясь и хихикая. Дженсен не смотрел на них. Он был захвачен фильмом, массовой оргией на яхте во время урагана. Хамел, как кот, передвигался по узкому проходу по направлению к месту, расположенному за судьей тремя рядами выше. Он маленькими глотками пил пиво. Они были одни. Он выждал минуту и быстро пошел вниз. Дженсен находился в восьми футах от него.

По мере усиления урагана все более шумной становилась оргия. Рев ветра и крики партнеров оглушали зал кинотеатра. Хамел поставил пиво и пакет с кукурузой на пол и вытащил обмотанную вокруг его талии трехфутовую прядь желтого нейлонового лыжного каната. Он быстро намотал концы себе на руки и перешагнул через ряд стульев, находящихся перед ним. Его жертва тяжело дышала. Дрожала в руках коробка с воздушной кукурузой.

Атака была быстрой и жестокой. Хамел обмотал канат как раз под гортанью и резко дернул. Рванул канат вниз, отбрасывая голову жертвы на спинку сиденья. Шея сломалась чисто. Он скрутил канат и завязал его на шее сзади. Затем пропустил шестидюймовый стальной стержень через петлю и закручивал до тех пор, пока плоть не лопнула и не стала кровоточить. Все было закончено за десять секунд.

Внезапно ураган кончился и начался праздник другой оргии. Дженсен осел на своем месте. Его воздушная кукуруза высыпалась на ботинки. Хамел с удовлетворением посмотрел на дело своих рук. Он спустился с балкона, пройдя мимо стоящих в коридоре стеллажей с журналами и различными предметами, и, оказавшись на улице, зашагал по тротуару.

Он доехал на белом «форде» с коннектикутскими номерами до Далласа, в туалете сменил одежду и стал ждать рейса на Париж.

Глава 4

Первая леди проводила время на Западном побережье, посещая множество пятитысячедолларовых завтраков, где богатые и претенциозные радостно расставались со своими деньгами, рассчитываясь за холодные яйца и дорогое шампанское, а также за шанс показаться, а возможно, и сфотографироваться с королевой, каковой она считалась. Поэтому Президент спал один, когда зазвонил телефон. В соответствии с традицией американских президентов в прошлые годы, он еще подумывал о любовнице. Но теперь это выглядело так не по-республикански. И кроме всего прочего, он был стар и порядочно устал от жизни. Он часто спал в одиночестве и когда Королева была в Белом доме.

Он любил поспать. Телефон прозвонил двенадцать раз, прежде чем он услышал. Он схватил трубку и посмотрел на часы. Половина пятого утра. Выслушал звонившего, вскочил на ноги и через восемь минут уже был в Овальном кабинете. Не брит, без галстука. Посмотрел на Флетчера Коула, своего начальника штаба, и сел за стол.

Коул улыбался. Его великолепные зубы и лысина сверкали. Только тридцать семь, он еще мальчишка, который, к удивлению многих, четыре года назад спас проваливавшуюся кампанию и усадил своего босса в Белый дом. Он был хитрым манипулятором и злобным прихвостнем, который прокладывал свой путь в узком кругу избранных, пока не стал вторым в команде. Многие видели в нем настоящего босса. Простое упоминание его имени вызывало страх у занимающих скромное положение штатных сотрудников.

— Что случилось? — медленно спросил Президент.

Коул вышагивал перед столом Президента.

— Знаю немного. Они оба мертвы. Два агента ФБР нашли Розенберга примерно в час ночи. Мертвого в постели. Его санитар и полицейский Верховного суда также убиты. Все трое выстрелами в голову. Очень чистая работа. Пока ФБР и полиция округа Колумбия занимались расследованием, им позвонили, что Дженсена нашли мертвым в каком-то клубе гомосексуалистов. Они обнаружили его пару часов тому назад. Войлс позвонил мне в четыре, а я перезвонил вам. Он и Гмински должны быть здесь с минуты на минуту.

— Гмински?

— ЦРУ должно быть включено в работу, по крайней мере, сейчас.

Президент сложил руки за головой и потянулся.

— Розенберг мертв.

— Да, абсолютно точно. Я предлагаю вам обратиться к народу через пару часов. Мабри делает набросок выступления. Я закончу. Давайте подождем наступления дня, хотя бы до семи часов. Если не сделать так, будет слишком рано, и мы потеряем большую часть нашей аудитории.

— Пресса?..

— Да. Она уехала. Они сняли на пленку, как санитарная машина доставила Дженсена в морг.

— Я не знал, что он был гомосексуалистом.

— Никакого сомнения в этом сейчас. Это отличный критический момент. Подумайте. Мы не создаем его. Это не наша ошибка. Никто не может возложить вину за это на нас. И вся нация содрогнется и в какой-то степени объединится. Это будет сплочение вокруг лидера. Все просто замечательно. Нет пути в сторону.

Президент маленькими глотками пил кофе и посматривал на бумаги на своем столе.

— И я начну с перестройки суда.

— Это самое лучшее, что можно сделать. В этом ваша миссия. Я уже вызвал Дувалла в суд и дал указания войти в контакт с Хортоном и начать составление предварительного списка кандидатов. Хортон прошлой ночью выступал с речью в Омахе, но сейчас он как раз в воздухе. Полагаю, что мы встретимся с ним попозже сегодня утром.

Президент кивнул. Так он обычно выражал свое одобрение предложениям Коула. Он разрешал Коулу подсластить подробности. Сам же никогда не вникал в детали.

— Кого-либо подозревают?

— Пока нет. Я не знаю точно. Сказал Войлсу, что вы рассчитываете созвать инструктивное совещание по его прибытии.

— Кажется, кто-то сказал, что ФБР охраняло Верховный суд.

Коул широко улыбнулся и хихикнул:

— Точно. Яйцо попадет прямо в лицо Войлсу. Это крайне смущает, на самом деле.

— Великолепно. Я хочу, чтобы Войлс разделил ответственность. Возьмите на, себя прессу. Я хочу, чтобы он был унижен. Тогда, возможно, мы сможем оставить его в дураках.

Коулу понравилась такая мысль. Он перестал ходить и что-то небрежно написал на листке бумаги. Охранник постучал в дверь, затем открыл ее. Директора Войлс и Гмински вошли вместе. Настроение сразу же стало подавленным после того, как все четверо обменялись рукопожатиями. Двое сели перед столом Президента, а Коул встал на свое обычное место у окна, сбоку от Президента. Он ненавидел Войлса и Гмински, а они, в свою очередь, ненавидели его. Коул расцветал на ненависти. Он был ухом Президента, и в этом заключалось все дело. Он помолчит несколько минут. Важно позволить Президенту взять на себя руководство в присутствии других.

— Сожалею по поводу, приведшему вас, но спасибо за приход, — сказал Президент.

Они мрачно кивнули, подтвердив тем самым такую очевидную ложь.

— Что случилось?

Войлс заговорил быстро и по существу. Он описал сцену в доме Розенберга, где были найдены тела. В час ночи сержант Фергюсон обязательно отмечался у агентов, сидящих на улице. Если он не показывался, то они выясняли почему. Убийства совершены очень чисто и профессионально. Он рассказал все, что знал о Дженсене. Сломана шея. Удушение. Обнаружен другим гомиком на балконе. Никто ничего, конечно же, не видел. Войлс не был таким грубоватым и резким, как обычно. Это был черный день для Бюро, и он чувствовал, что начинает припекать. Но он пережил пятерых президентов и определенно мог перехитрить этого идиота.

— Оба случая явно связаны между собой, — сказал Президент, глядя на Войлса.

— Возможно. Скорее всего, все выглядит именно так, но…

— Продолжайте, директор. За двести двадцать лет мы убрали по политическим мотивам четырех президентов, двух или трех кандидатов, нескольких руководителей организаций за гражданские права, парочку губернаторов, но никогда прежде судью Верховного суда. А теперь за одну ночь, в течение двух часов, убиты двое. И вы не убеждены, что они связаны между собой?

— Я не говорил этого. Где-то должна просматриваться связь. Просто все дело в том, что методы настолько различны. И все выполнено так профессионально. Вы не должны забывать, что мы получаем тысячи угроз в адрес суда.

— Хорошо. Тогда кто, по-вашему, подозреваемый?

Никто не подвергал перекрестному допросу Ф. Дентона Войлса. Он посмотрел на Президента.

— Слишком рано для подозрений. Мы еще собираем факты.

— Как убийца проник в дом Розенберга?

— Никто не знает. Мы не заметили, как он вошел, понимаете? Ясно, что он находился там какое-то время, спрятавшись в туалете или, возможно, на чердаке. Опять-таки, нас не приглашали. Розенберг отказался впустить нас в дом. Фергюсон каждый раз после обеда, когда судья приезжал с работы, тщательно осматривал весь дом. Еще рано говорить, но мы не нашли никаких следов присутствия убийцы. Ни одного, за исключением трех трупов. Мы получим результаты баллистической экспертизы и вскрытия трупов позднее, сегодня после обеда.

— Я хотел бы ознакомиться с ними, как только вы их получите.

— Да, господин Президент.

— Также сегодня к пяти часам вечера мне бы хотелось получить краткий список подозреваемых. Ясно?

— Вполне, господин Президент.

— И еще я хочу, чтобы вы представили мне доклад по вашей системе безопасности и указали, где она не сработала.

— Вы допускаете, что она не сработала?

— Мы имеем двоих мертвых судей, оба охранялись ФБР. Мне кажется, американскому народу хочется знать, что было не так, директор. Да, она не сработала.

— Я докладываю вам или американскому народу?

— Вы докладываете мне.

— А потом вы созываете пресс-конференцию и официально обращаетесь к американскому народу, так?

— Вы боитесь тщательного расследования, директор?

— Нисколько. Розенберг и Дженсен мертвы, потому что отказались взаимодействовать с нами. Они слишком хорошо сознавали опасность, однако их нельзя было беспокоить. Остальные семеро контактируют с нами. И они все еще живы.

— Минутку. Мы лучше проверим. Они падают как подкошенные, — Президент улыбнулся Коулу, который давился от смеха и почти открыто подсмеивался над Войлсом.

Коул решил, что наступило время заговорить:

— Директор, вы знали, что Дженсен околачивался в таких местах?

— Он был взрослым человеком с пожизненным назначением на должность. Если бы даже он решился танцевать голым на столах, то и тогда мы бы не могли его остановить.

— Да, сэр, — вежливо произнес Коул. — Но вы не ответили на мой вопрос.

Войлс глубоко вздохнул и отвел взгляд в сторону.

— Да. Мы подозревали, что он гомосексуалист. Кроме того, нам было известно, что ему нравятся определенные заведения. У нас не было ни власти, ни желания, мистер Коул, обнародовать такую информацию.

— Мне бы хотелось, чтобы эти доклады были готовы сегодня после обеда, — сказал Президент.

Войлс смотрел в окно, слушая, но не отвечая. Президент взглянул на Роберта Гмински, директора ЦРУ.

— Боб, я хочу услышать прямой ответ.

Гмински сжался и сразу помрачнел.

— Да, сэр. Что именно вас интересует?

— Я хочу знать, связаны ли эти убийства каким-то образом с какой-либо организацией, операцией, группой, имеющей отношение к правительству Соединенных Штатов.

— Вы говорите серьезно, господин Президент? Но это абсурд!

Гмински казался потрясенным, но и Президент, и Коул, и даже Войлс знали, что в такое время и ЦРУ могло быть в чем-то замешано.

— Смерть — это серьезно. Боб.

— Я тоже говорю серьезно. И я уверяю вас, что мы не имеем никакого отношения к этому. Я поражен, вы даже не можете себе представить, в какой степени. Нелепо!

— Проверьте все как следует, Боб! Черт побери, я хочу определенности. Розенберг не верил в национальную безопасность. Он нажил себе много врагов в государственной разведывательной службе. Просто проверьте все, хорошо?

— Ладно, ладно.

— И я хочу ознакомиться с докладом сегодня к пяти часам.

— Конечно, о’кей. Но это потеря времени.

Флетчер Коул перешел к столу, ближе к Президенту.

— Я предлагаю, джентльмены, встретиться здесь сегодня в пять часов. Договорились?

Оба согласно кивнули и встали. Коул молча проводил их и закрыл дверь.

— Вы провели все просто великолепно, — сказал он Президенту. — Войлс понял, что его укололи. Я чувствую кровь. Мы с прессой поработаем над ним.

«Розенберг мертв, — повторил про себя Президент. — Я просто не могу в это поверить».

— У меня появилась идея для телевидения. — Коул снова стал расхаживать взад-вперед, взяв на себя инициативу. — Мы должны покончить со всем этим одним махом. Вам нужно притвориться уставшим, как если бы вы всю ночь занимались этим делом. Поняли? Весь народ будет следить за происходящим, ожидая, что вы сообщите подробности и успокоите. Я думаю, вам следовало бы надеть что-нибудь теплое и удобное. Пиджак и галстук в семь утра могут показаться несколько отрепетированными. Давайте немного расслабимся.

Президент внимательно слушал.

— Халат?

— Не совсем. А как насчет джемпера и широких брюк? Без галстука. Белая застежка на пуговицах. Смахивает на имидж дедушки.

— Вы хотите, чтобы я обратился к народу в этот решающий час в свитере?

— Да. Мне нравится такая идея. Коричневый джемпер с белой рубашкой.

— Даже не знаю.

— Имидж хороший. Подумайте, шеф, в следующем месяце исполнится год со дня выборов. Это наш первый критический момент за девяносто дней — и какой чудесный! Люди должны увидеть вас в чем-то другом, и именно в семь утра. Вам нужно выглядеть обычно, по-домашнему, но контролировать себя. Это будет приравниваться к пяти, а может быть, и десяти очкам в оценке ваших качеств. Доверьтесь мне, шеф.

— Я не люблю свитеры.

— Просто положитесь на меня.

— Даже не знаю.

Глава 5

Дарби Шоу проснулась рано утром как после похмелья. Спустя пятнадцать месяцев учебы в юридической школе ее ум отказывался отдыхать более шести часов. Она часто вставала еще до рассвета, и по этой причине ей не слишком хорошо спалось с Каллаханом. Секс был великолепен, но сон зачастую проходил в решительной схватке с подушками, а простыни просто сбивались то в голове, то в ногах.

Она смотрела на потолок и слушала, как временами он храпит в вызывающей шотландской манере. Простыни подобно канатам обвивали его ноги. Она лежала неприкрытая, но не ощущала холода. Октябрь в Новом Орлеане все еще влажный и теплый. Свежий воздух проникал в спальню снизу с Дауфайн-стрит через небольшой балкон и открытые застекленные створчатые двери. Он принес с собой первый поток утреннего света. Она стояла в дверях, накинув на себя халат из махровой ткани. Вставало солнце, но Дауфайн все еще была погружена во тьму. День во Французском квартале наступал незаметно. Во рту у нее было сухо.

Спустившись по лестнице вниз на кухню, Дарби заварила кофейник крепкого кофе, купленного на Французском рынке. Голубые цифры на часах микроволновой печи показывали уже без десяти шесть. Для незапойного пьяницы, каковым был Каллахан, жизнь превращалась в сплошную борьбу. Ее пределом были три бокала вина. У нее не было ни разрешения на юридическую практику, ни работы, и она не могла позволить себе напиваться каждую ночь и потом спать допоздна. Кроме того, она весила сто двенадцать фунтов и собиралась и впредь сохранять такой же вес. Она не могла позволить себе лишнего.

Она выпила три стакана воды со льдом, затем налила полную высокую кружку кофе. Натолкнулась на лампу, поднимаясь по лестнице вверх, и нырнула обратно в постель. Нажала кнопку устройства дистанционного управления и неожиданно на экране телевизора увидела Президента, сидящего за своим столом. Вид у него был довольно странный: коричневый джемпер без галстука. Транслировалось специальное сообщение «Эн-Би-Си Ньюз».

— Томас! — Она потрясла его за плечо. Никакой реакции. — Томас! Проснись!

Она нажала кнопку, и звук стал громче. Президент произнес: «Доброе утро».

— Томас! — Она наклонилась вперед к телевизору.

Каллахан отшвырнул простыню и сел, потирая глаза и пытаясь сосредоточиться. Она подала ему кофе.

У Президента были печальные новости. Его глаза казались уставшими, и смотрел он печально, но густой баритон внушал доверие. Перед ним лежали записи, но он не пользовался ими. Он смотрел прямо в камеру и сообщал американскому народу страшные новости прошлой ночи.

— Какого черта, — пробормотал Каллахан. После объявления о смертях Президент переключился на некролог с восхвалениями в адрес Абрахама Розенберга. Возвышенная легенда, так назвал он его. Это был перебор, но Президент сохранял невозмутимое лицо, перечисляя вехи выдающейся карьеры одного из самых ненавистных людей в Америке.

Каллахан изумленно уставился в телевизор. Дарби тоже не отрывала глаз.

— Очень трогательно, — сказала она.

Она замерзла, сидя на краю кровати. Розенберга инструктировали и ФБР, и ЦРУ, объяснил Президент, а они считают, что убийства связаны между собой. Он отдал распоряжение о проведении немедленного тщательного расследования и пообещал, что виновные по этому делу предстанут перед судом.

Каллахан сел прямо и укрылся простыней. Он поморгал, затем расчесал пальцами свои непокорные волосы.

— Розенберг? Убит? — пробормотал он, уставившись на экран. Туман в его голове сразу рассеялся, боль еще оставалась, но он не чувствовал ее.

— Отметь свитер, — сказала Дарби, потягивая кофе и глядя на круглое лицо с обильным гримом и блестящими седыми тщательно зачесанными волосами. Он выглядел чудесно, этот красивый человек с мягким голосом: так он преуспевал в политике. Морщины на лбу собрались в одну большую складку, и поэтому он выглядел сейчас даже еще печальнее, говоря о своем близком друге судье Гленне Дженсене.

— Кинотеатр Монроуза, в полночь, — повторил Каллахан.

— Где это? — спросила она.

Каллахан закончил юридическую школу в Джорджтауне.

— Не уверен, но думаю, что это в непристойном районе.

— Он был гомосексуалистом?

— Я слышал разговоры. Очевидно.

Они сидели на краю кровати, обернув ноги простыней. Президент распорядился о неделе национального траура. Флаги приспустить. Завтра закрываются федеральные учреждения. Простой организации похорон недостаточно. Он болтал еще что-то в течение нескольких минут, по-прежнему глубоко опечаленный, даже потрясенный, очень человечный, но тем не менее Президент и гражданин, четко несущий службу. Он вздохнул с открытой улыбкой дедушки, полной доверия, мудрости и утешения.

На лужайке перед Белым домом появился репортер Эн-Би-Си и заполнил пробелы в речи Президента. Полиция молчит, но, по-видимому, на данный момент нет подозреваемых, как и не за что зацепиться. Да, оба судьи находились под охраной ФБР, которое никак не комментирует это событие. Да, «Монроуз» — место, облюбованное гомосексуалистами. Да, много угроз раздавалось в адрес обоих, особенно Розенберга. И может быть много подозреваемых, прежде чем найдут истинного.

Каллахан выключил телевизор и направился к створчатой двери, где утренний воздух был более насыщенным.

— Нет подозреваемых, — пробормотал он.

— Я могу назвать как минимум двадцать, — сказала Дарби.

— Да, но почему такое сочетание? С Розенбергом понятно, но почему Дженсен? Почему не Мак-Дауэл или Янт? Оба, несомненно, еще большие либералы, чем Дженсен. Не вижу смысла. — Каллахан сел у дверей в кресло-качалку и взъерошил волосы.

— Я приготовлю еще кофе, — сказала Дарби.

— Нет, нет. Я проснулся.

— Как твоя голова?

— Нормально, но я поспал бы еще часика три. Думаю, что надо отменить занятия. Я не в настроении.

— Отлично.

— Черт, я не могу поверить в это. Этот дурак занимает две должности. Что означает восемь к девяти, т. е. выбор в пользу республиканцев.

— Они должны быть поддержаны в первую очередь.

— Мы не будем признавать Конституцию через десять лет. Это печально.

— Вот почему их убили, Томас. Кто-то или какая-то группа хочет иметь другой суд, с абсолютным преобладанием консерваторов. Выборы в будущем году. Розенбергу исполняется или исполнился девяносто один год. Мэннингу восемьдесят четыре. Янту восемьдесят с небольшим. Они все скоро умрут или же проживут еще лет десять. Демократ может быть избран Президентом. Почему не воспользоваться шансом? Убить их сейчас, за год до выборов. Это имеет смысл, если у кого-то были такие намерения.

— Но почему Дженсен?

— Он был препятствием. И, очевидно, легкой целью.

— Да, но он в основном человек умеренных взглядов с периодическим уклоном влево. И он был назначен республиканцем.

— Ты хочешь «Кровавую Мэри»?

— Неплохая мысль. Минутку. Я пытаюсь поразмышлять над этим.

Дарби полулежала на кровати, пила кофе маленькими глотками и смотрела, как солнце начинает освещать балкон.

— Подумай над этим, Томас. Время выбрано отлично. Перевыборы, назначения, политика и все прочее. Но не забудь и ожесточенность, и радикалов, фанатиков, прожигающих жизнь и ненавидящих гомосексуалистов, арийцев и нацистов, подумай обо всех группах, способных на убийство, и обо всех угрозах в адрес суда, и тогда будет понятно, что наступил самый лучший момент для неизвестной неприметной группы покончить с ними. Это ужасно, но время самое подходящее.

— И кого ты считаешь такой группой?

— Кто знает!

— «Подпольную армию»?

— Они не так уж и незаметны. Они убили судью Фернандеса в Техасе.

— Не используют ли они бомбы?

— Да, специальные. С пластмассовыми взрывателями.

— Вычеркни их.

— Я никого не исключаю сейчас. — Дарби встала и запахнула халат. — Пойдем. Я подкреплю твои силы «Кровавой Мэри».

— Только если выпьешь со мной.

— Томас, ты профессор. Ты можешь отменить занятия, если хочешь. Я студентка и…

— Я улавливаю связь.

— Я не могу больше пропускать занятия.

— Я завалю тебя на конституционном праве, если ты не пропустишь занятия и не выпьешь со мной. Я получил книгу с мнениями Розенберга. Давай прочитаем их, потягивая «Кровавую Мэри», потом вино, потом что-нибудь еще. Я уже пропустил немного.

— В девять у меня занятия по федеральной процедуре, и я не могу пропустить их.

— Я собираюсь позвонить декану и попросить об отмене всех занятий. Тогда ты выпьешь со мной?

— Нет. Пойдем, Томас.

Он последовал за ней вниз по лестнице на кухню, чтобы выпить кофе и ликера.

Глава 6

Не убирая трубку с плеча, Флетчер Коул нажал другую кнопку телефонного аппарата, стоящего на столе в Овальном кабинете. Лампочки трех линий мигали, поддерживая связь. Он медленно шагал взад-вперед перед столом и слушал, одновременно просматривая двухстраничный доклад Хортона из суда. Он совершенно не обращал внимания на Президента, который припадал к земле перед окнами, хватая руками в перчатках короткую клюшку для игры в гольф, сначала яростно глядя на желтый мячик, затем медленно направляясь по голубому ковру к желтой лунке в десяти футах от него. Коул прорычал что-то в трубку. Его слова были не слышны Президенту, который слегка ударил по мячу и теперь смотрел, как тот катится прямо в лунку. Щелчок — и мяч откатился на три фута в сторону. Президент в носках прошагал к следующему мячу и вздохнул, наклонившись над ним. Этот был оранжевого цвета. Он просто ударил по нему, и тот вкатился прямо в лунку. Восемь в ряду. Двадцать семь из тридцати.

— Это был шеф Раньян, — сказал Коул, опуская трубку. — Он совершенно расстроен. Хотел встретиться с вами сегодня днем.

— Попроси его записаться на прием.

— Я сказал, чтобы он был здесь завтра в десять утра. В десять тридцать у вас заседание кабинета, а в одиннадцать тридцать приходят из службы национальной безопасности.

Не глядя. Президент схватил клюшку и стал присматриваться к следующему мячу.

— Я не могу ждать. Как насчет списка избирателей?

Он тщательно прицелился и зашагал за мячом.

— Я только что разговаривал с Нельсоном. Он звонил в два, в начале обеда. Компьютер сейчас переваривает все, но он считает, что рейтинг одобрения будет где-то пятьдесят два — пятьдесят три.

Игрок в гольф бросил мимолетный взгляд и улыбнулся. Затем снова вернулся к игре.

— Какой результат на прошлой неделе?

— Сорок четыре. Благодаря джемперу без галстука. Точно так, как я и предполагал.

— Я думал, сорок пять, — произнес Президент, толкая желтый мячик и наблюдая, как тот вкатывается прямо в лунку.

— Вы правы. Сорок пять.

— Это наивысший результат за …

— Одиннадцать месяцев. Мы не переваливали за пятьдесят со времени «Полета 402» в ноябре прошлого года. Это отличный критический момент, шеф. Народ в шоке, хотя многие счастливы, что Розенберга убрали. А вы человек серединки. Просто великолепно.

Коул нажал на мигающую кнопку, снял трубку и, не произнеся ни слова, опустил ее. Поправил галстук и застегнул пиджак на все пуговицы.

— Уже пятьдесят четыре, шеф. Войлс и Гмински ожидают.

Президент ударил по мячу и проследил за его движением. Тот ушел на дюйм вправо, и он скривился.

— Пусть подождут. Назначим пресс-конференцию на девять утра на завтра. Я возьму с собой Войлса, но заставлю его помалкивать. Пусть стоит рядом со мной. Я сообщу некоторые дополнительные подробности и отвечу на несколько вопросов. Резонанс будет большим, вы так не считаете?

— Конечно. Хорошая идея. Я дам пресс-конференции старт.

Президент снял перчатки и швырнул их в угол.

— Впустите их.

Аккуратно прислонив клюшку к стене, он надел мягкие кожаные туфли типа мокасин фирмы «Бэлли». Как обычно, он шесть раз переодевался да завтрака, и сейчас на нем был узкий двубортный пиджак из шотландской ткани с красным в синий горошек галстуком. Одежда делового человека. Куртка висела на крючке у двери. Он сел за стол и бросил сердитый взгляд на какие-то бумаги. Кивнул вошедшим Войлсу и Гмински, но не встал и даже не подал руки. Они сели наискось от стола, а Коул занял свое обычное место, стоя подобно часовому, который не может дождаться команды: «Открыть огонь!» Президент ущипнул себя за переносицу, как будто напряжение дня вызвало мигрень.

— Ужасно длинный день, господин Президент, — Боб Гмински произнес эту фразу в надежде растопить лед. Войлс смотрел в окно.

Коул кивнул, а Президент произнес:

— Да, Боб. Очень длинный день. А еще сегодня на обед приглашена группа эфиопов, так что будем кратки. Начнем с вас. Боб. Кто убил их?

— Не знаю, господин Президент. Но, уверяю вас, мы не имеем ничего общего с этим.

— Вы обещаете мне. Боб? — Он почти умолял.

Гмински поднял правую руку ладонью к столу.

— Клянусь. Могилой моей матери клянусь.

Коул самодовольно кивнул, как если бы верил ему и как будто его одобрение означало все.

Президент посмотрел на Войлса, чья коренастая фигура заполняла все кресло и по-прежнему была скрыта под объемной теплой полушинелью. Директор медленно жевал жвачку и насмешливо поглядывал на Президента.

— Баллистика? Аутопсия?

— Получили, — произнес Войлс, открывая портфель.

— Просто скажите суть. Я прочитаю позже.

— Оружие малого калибра, возможно, двадцать второго. Розенберг и его санитар убиты в упор, об этом свидетельствует обгоревший, порох. Трудно сказать что-либо в отношении Фергюсона, но выстрелы были произведены не далее чем с расстояния в двенадцать дюймов. Мы не видели стрельбы, понимаете? Три пули в голову каждого. Две они вынули из Розенберга, еще одну нашли в его подушке. Выглядит все так, как будто и он, и его санитар спали. Один и тот же тип пуль, то же оружие, один и тот же убийца, это ясно. Окончательные результаты аутопсии готовы, но ничего не вызывает удивления. Причины смерти вполне определенны.

— Отпечатки пальцев?

— Ни одного. Мы еще проверяем, но это была очень чистая работа. По-видимому, он не оставил ничего, кроме пуль и трупов.

— Как он попал в дом?

— Никаких видимых признаков проникновения в дом. Фергюсон осматривал все, когда прибыл Розенберг, где-то около четырех часов. Обычная процедура. Он составил письменный доклад двумя часами позже, и в нем отмечается, что он осмотрел две спальни, ванную комнату, три чулана наверху и каждую из комнат внизу и, конечно же, ничего не обнаружил. Утверждает, что проверил все окна и двери. В соответствии с инструкциями в отношении Розенберга наши агенты находились снаружи, и по их оценке проверка Фергюсоном в четыре часа заняла три-четыре минуты. Я подозреваю, что убийца выжидал, спрятавшись, пока судья вернется домой и пройдет Фергюсон.

— Почему? — настаивал Коул. Покрасневшие глаза Войлса следили за Президентом и игнорировали его «оруженосца».

— Этот человек, очевидно, очень талантлив. Он убил судью Верховного суда, возможно, двоих — и фактически не оставил следов. Профессиональный убийца, я бы сказал. Попасть в дом — не проблема для него. Избежать поверхностной проверки Фергюсона — тоже не проблема. Вероятно, он очень терпелив. Он не будет рисковать, оказавшись в доме, когда в нем кто-то есть, да и полицейские вокруг дома. Мне кажется, он проник в дом где-нибудь после обеда и просто выжидал, возможно, в шкафу наверху или, может быть, на чердаке. Мы нашли два небольших кусочка чердачной изоляции на полу под убирающейся лестницей. Скорее всего, они недавно использовались.

— Действительно, не имеет значения, где он прятался, — сказал Президент. — Его не обнаружили.

— Это верно. Нам не разрешили проверить дом, понимаете?

— Я понимаю, что он мертв. А как насчет Дженсена?

— Он тоже мертв. Сломана шея, удушение с использованием куска желтого нейлонового каната, который можно купить в любом хозяйственном магазине. Медицинские эксперты сомневаются, что перелом шеи является причиной смерти. Они, что вполне разумно, уверены, что именно канат обусловил смерть. Нет отпечатков пальцев. Нет свидетелей. Это не то место, куда повалят свидетели, но надеюсь найти кого-нибудь. Время смерти — где-то двенадцать тридцать ночи. Убийства совершены с разницей в два часа.

Президент что-то небрежно писал.

— Когда Дженсен ушел из своей квартиры?

— Не знаю. Проводили его домой где-то в шесть вечера, затем следили за домом в течение семи часов, пока не обнаружили, что его удушили в притоне гомосексуалистов. Мы выполняли его требования, конечно. Он выехал из здания в машине друга. Ее нашли в двух кварталах от клуба.

Коул, стиснув руки за спиной, сделал два шага вперед.

— Директор, вы считаете, что оба убийства совершены одним человеком?

— Кто, черт возьми, знает это. Тела еще теплые. Дайте нам время. На данный момент слишком мало фактов. Нет свидетелей, нет отпечатков, нет ничего, за что можно зацепиться. Потребуется немало времени, чтобы свести все воедино. Мог быть один и тот же убийца. Я не знаю. Еще слишком рано.

— Конечно же, вы обладаете хорошим чутьем, — сказал Президент.

Войлс выдержал паузу и посмотрел на окна.

— Если это один и тот же парень, то он должен быть суперменом. Возможно, два или три, но не важно, им должна была быть оказана большая помощь. Кто-то снабжал их обширной информацией.

— Например?

— Например, как часто Дженсен посещает клуб, где он сидит, в какое время он приходит туда, один или с кем-то, встречается ли с другом. Очевидно, что такой информации у нас не было. Возьмем Розенберга. Кто-то должен был знать, что его маленький дом не был оборудован системой охраны, что наши парни находились снаружи, что Фергюсон прибыл в десять, а уехал в шесть и должен был сидеть в заднем дворике, что …

— Вы знали все это, — перебил Президент.

— Конечно, мы знали. Но, уверяю вас, мы ни с кем не делились данной информацией.

Президент бросил быстрый взгляд конспиратора на Коула, который в глубоком раздумье почесывал подбородок.

Войлс решил зайти с тыла и одарил Гмински улыбкой, как если бы сказал: «Давай поиграем с ними».

— Вы предполагаете заговор? — интеллигентно произнес Коул, приподняв брови.

— Я ничего, черт возьми, не предполагаю. Я довожу до вашего сведения, мистер Коул, и до вашего, господин Президент, что да, действительно, большое количество людей входило в сговор с целью их убийства. Возможно, был один убийца, может быть, двое, но им была оказана большая помощь. Все было слишком быстро, аккуратно и хорошо организовано.

Коул казался удовлетворенным. Он стоял прямо, со сцепленными за спиной руками.

— Тогда кто же является заговорщиком? — спросил Президент. — Кто ваши подозреваемые?

Войлс глубоко вздохнул и, казалось, предпочел остаться в своем кресле. Закрыл портфель и поставил его у ног.

— У нас на данный момент нет главного подозреваемого. Только несколько неплохих вариантов. И все следует хранить в большой тайне.

Коул подошел на шаг ближе.

— Конечно, это конфиденциально, — резко оборвал он. — Вы находитесь в Овальном кабинете.

— И был здесь много раз ранее. Действительно, я бывал здесь, когда вы бегали вокруг в грязных ползунках, мистер Коул. Информация обладает способностью просачиваться.

— Думаю, что вы сами стали причиной утечки информации, — произнес Коул.

Президент поднял руку.

— Это конфиденциально, Дентон. Даю вам слово.

Коул отошел на шаг.

Войлс наблюдал за Президентом.

— Суд начинается в понедельник, как вы знаете, и маньяки находятся в городе уже несколько дней. За последние две недели мы проверили различные движения. Мы знаем как минимум одиннадцать членов «Подпольной армии», которые вот уже неделю находятся на территории округа Колумбия. Сегодня допросили парочку из них и отпустили. Мы знаем, что группа имеет возможности и желание. На сегодня мы связываем с ней определенные надежды. Завтра все может измениться.

На Коула это не произвело впечатления. «Подпольная армия» была в каждом списке.

— Я слышал о них, — произнес Президент, что выглядело совсем глупо.

— О, да. Они становятся популярными. Мы уверены, что в Техасе именно они убили судью, участвовавшего в рассмотрении дела. Хотя и не можем доказать это. Они достигли высокого профессионализма во взрывах. Мы подозреваем их как минимум в сотне случаев использования бомб по всей стране для подрыва клиник, где проводились аборты, офисов «Американского союза гражданских свобод», порнодомов, клубов гомосексуалистов. Они именно те люди, которые могли ненавидеть Розенберга и Дженсена.

— Другие подозреваемые? — спросил Коул.

— Существует группа арийцев, называющая себя «Белым сопротивлением», за которой мы наблюдаем уже два года. Ее действия направляются из Айдахо и Орегона. Руководитель на прошлой неделе выступил с речью в Западной Виргинии и находится на нашей территории несколько дней. Он «засветился» в понедельник, участвуя в демонстрации возле Верховного суда. Мы попробуем побеседовать с ним завтра.

— Но являются ли эти люди профессиональными убийцами? — спросил Коул.

— Они не афишируют себя, как вы понимаете. Сомневаюсь, что какая-то группа на самом деле совершила убийства. Они просто скрывают убийц, прикрываясь законной деятельностью.

— Тогда кто же убийцы? — спросил Президент.

— Мы можем никогда не узнать этого, честно говоря.

Президент встал, с удовольствием распрямив ноги. Еще один трудный день позади, рабочий день. Он улыбнулся, глядя сверху на сидящего у стола Войлса.

— У вас непростая задача. — Он произнес эти слова голосом дедушки, наполненным теплотой и пониманием. — Я не завидую вам. Если возможно, я бы хотел получать отпечатанный на машинке через два интервала доклад на двух страницах к пяти часам вечера ежедневно, семь раз в неделю. О продвижении в деле расследования. Если что-то случится, надеюсь, вы сообщите мне немедленно.

Войлс кивнул, но не произнес ни слова.

— Утром в девять я провожу пресс-конференцию. Хотел бы, чтобы вы там тоже присутствовали.

Войлс снова кивнул, по-прежнему молча. Секунды сменяли друг друга, но никто не решался заговорить. Войлс шумно встал и затянул ремень на широком плаще.

— Ну ладно, мы будем работать. Вы получите эфиопов и других.

Он протянул Коулу доклады с результатами баллистической и аутопсической экспертиз, будучи абсолютно уверенным в том, что Президент никогда не прочитает их.

— Спасибо, что пришли, джентльмены, — тепло произнес Президент.

Коул закрыл за ними дверь, и Президент схватился за клюшку.

— Я не обедаю с эфиопами, — сказал он, пристально глядя на желтый мячик на ковре.

— Знаю. Я уже послал ваши извинения. Наступил великий час переломного момента, господин Президент, и все рассчитывают, что вы будете находиться здесь, в этом кабинете, в окружении своих советников, весь в работе.

Он ударил, и мяч вкатился прямо в лунку.

— Я хочу поговорить с Хортоном. Эти выдвижения в кандидаты должны пройти просто чудесно.

— Он передал небольшой список из десяти фамилий. Выглядит довольно хорошо.

— Я хотел бы видеть на этих должностях консервативно настроенных белых молодых людей, противостоящих абортам, порнографии, разврату, контролю за оружием, расовым квотам, всем этим деньгам.

Он пропустил удар и сбросил туфли.

— Я хотел бы иметь судей, которые ненавидят обман и преступный мир и приветствуют смертную казнь. Понимаете?

Коул «висел» на телефоне, набирая номер за номером и одновременно ответно кивая боссу. Он выберет кандидатов, а потом убедит Президента.

* * *

К. О. Льюис сидел вместе с директором на заднем сиденье медленно движущегося в час «пик» лимузина, который совсем недавно отъехал от Белого дома. Войлсу нечего было сказать. Пока в первые часы трагедии пресса была жестокой. Вокруг одни глупцы. Не менее трех подкомиссий конгресса уже объявили о проведении слушаний и расследований причин смертей. И тела еще теплые. Политики чувствуют легкое головокружение и борются за право убыть в центре внимания. Одно крайнее утверждение сменяет другое. Сенатор Ларкин из Огайо ненавидел Войлса, а Войлс, в свою очередь, ненавидел сенатора Ларкина из Огайо, и сенатор тремя часами ранее созвал пресс-конференцию и объявил о том, что его подкомиссия немедленно начинает расследование по вопросу охраны Федеральным бюро расследований двух убитых судей. Но у Ларкина была подружка, довольно молоденькая, а у ФБР было несколько фотографий, и Войлс не сомневался относительно того, что расследование будет отложено.

— Как Президент? — наконец-то спросил Льюис.

— Какой?

— Не Коул. Другой.

— Держится молодцом. Просто молодцом. Хотя жутко потрясен смертью Розенберга.

— Еще бы.

Какое-то время они ехали в полном молчании по направлению к гуверовскому зданию. Предстояла длинная ночь.

— У нас есть новый подозреваемый, — наконец-то нарушил молчание Льюис.

— Расскажите.

— Человек по имени Нельсон Манси.

Войлс медленно покачал головой.

— Никогда не слышал о таком.

— Я тоже. Это длинная история.

— Перескажите вкратце.

— Манси — очень богатый промышленник из Флориды. Шестнадцать лет тому назад его племянницу изнасиловал и убил американский негр по имени Бак Тироун. Девочке было двенадцать лет. Очень, очень жестокое изнасилование и убийство. Я опущу детали. У Манси не было детей, и он боготворил племянницу. Дело Тироуна расследовали в Орландо и его приговорили к смертной казни. Его хорошо охраняли, потому что был целый ряд угроз. Несколько адвокатов-евреев крупной нью-йоркской фирмы подали всевозможные жалобы. И вот в 1984 году дело попадает в Верховный суд. Вы догадываетесь: Розенберг влюбляется в Тироуна и стряпает свою нелепую трактовку самообвинения в рамках Пятой поправки, чтобы свести на нет признание вины, подписанное обвиняемым через неделю после ареста. Признание на восьми страницах, которое он, Тироун, написал собственноручно. Нет признания — нет дела. Розенберг записывает витиеватое решение «пять-к-четырем», опровергающее признание подсудимого виновным. Чрезвычайно спорное решение. Тироуна освобождают. Затем, спустя два года, он исчезает, и с тех пор его не видели. Ходят слухи, что Манси заплатил за то, чтобы Тироуна оскопили, изуродовали и скормили акулам. Просто слухи, утверждают власти Флориды. Позднее, в 1989 году, главного адвоката Тироуна по этому делу, человека по фамилии Каплан, убивает на улице в Манхэттене простачок, не имеющий никакого отношения к делу. Какое совпадение!

— Кто сообщил вам?

— Из Флориды позвонили два часа тому назад. Они убеждены, что Манси заплатил кучу денег, чтобы убрать и Тироуна, и его адвоката. Просто они не могут это доказать. У них есть неохотно работающий на них информатор без имени, который утверждает, что знает Манси, и сообщает им некоторые сведения. По его словам, Манси уже не первый год говорит об устранении Розенберга. Они считают, что он немного свихнулся после убийства племянницы.

— Сколько у него денег?

— Достаточно. Миллионы. Никто не знает точно. Он очень скрытен. Флорида убеждена, что он может пойти на такой шаг.

— Давайте проверим. Звучит интересно.

— Кое-какие результаты я получу уже сегодня ночью. Вы уверены, что хотите задействовать по данному делу три сотни агентов?

Войлс зажег сигарету и опустил стекло со своей стороны.

— Да, может быть, даже четыреста. Мы должны расколоть этот орешек, пока пресса не съела нас заживо.

— Это будет нелегко. За исключением пуль и веревки, эти парни ничего не оставили.

Войлс выпустил в окно струйку дыма.

— Я знаю. Слишком все чисто.

Глава 7

Шеф, сгорбившись, сидел за своим столом. Галстук развязан, взгляд измученного человека. Кроме него в комнате сидели и приглушенно разговаривали трое его коллег и полдюжины служащих. На лицах были потрясение и усталость. Джейсон Клайн, старший служащий Розенберга, выглядел особенно убитым. Он сидел на небольшом диванчике, уставившись в пол, тогда как судья Арчибальд Мэннинг, теперь старший судья, говорил о протоколе и похоронах. Мать Дженсена хотела небольшой частной епископской службы в пятницу в Провиденсе. Сын Розенберга, адвокат, передал Раньяну перечень распоряжений, подготовленный судьей после своего второго приступа. В нем он выражал пожелание быть кремированным после невоенной церемонии, а пепел должен быть рассыпан над сиуиндийской резервацией в Южной Дакоте. Хотя Розенберг был евреем, он отказался от веры и считал себя агностиком. Он хотел быть похороненным с индейцами. Это ему свойственно, подумал Раньян, но не сказал ничего. В наружном помещении шесть агентов ФБР медленно пили кофе и нервно перешептывались. За день прибавилось еще больше угроз, несколько поступило в часы утреннего обращения Президента. Уже стемнело, самое время сопровождать оставшихся судей домой. К каждому в качестве телохранителей было прикреплено по четыре агента.

Судья Эндрю Мак-Дауэлл, шестидесяти одного года, теперь самый младший член суда, стоял у окна, курил трубку и наблюдал за движением на улице. Если у Дженсена и был друг в суде, то именно Мак-Дауэлл. Флетчер Коул проинформировал Раньяна, что Президент не только будет присутствовать на отпевании Дженсена в церкви, но и хочет обратиться с надгробной речью. Никто из находящихся во внутреннем кабинете не хотел, чтобы Президент произносил хоть слово. Шеф попросил Мак-Дауэлла подготовить небольшую речь. Робкий человек, избегающий выступлений, Мак-Дауэлл крутил галстук-бабочку и пытался представить своего друга на балконе с веревкой вокруг шеи. Было даже жутко думать об этом. Судья Верховного суда, один из выдающейся судебной братии, один из девяти, скрывающийся в таком месте, созерцающий эти фильмы и выставленный в таком кошмарном виде. Какая трагическая ситуация! Он представлял себя стоящим перед толпой в церкви, глядящим на мать и семью Дженсена и хорошо сознающим при этом, что каждый думает в этот момент о кинотеатре Монроуза. Они будут шепотом спрашивать друг у друга: «Вы знали, что он был гомосексуалистом?» Что касается Мак-Дауэлла, то он не только не знал, но и не подозревал. И не хотел ничего говорить на похоронах.

Судья Бен Сьюроу, шестидесяти восьми лет, был озабочен не столько похоронами, как проблемой поимки убийц. Он был федеральным обвинителем в Миннесоте, и, согласно его теории, подозреваемые подразделялись на две группы: те, кто действовал из ненависти и мести, и те, кто пытался повлиять на будущие решения. Он проинструктировал своих сотрудников, как начать поиски. Сьюроу расхаживал взад-вперед по комнате.

— У нас двадцать семь служащих и семь судей, — сказал он, обращаясь ко всем и ни к кому в отдельности. — Очевидно, что мы много не сделаем за следующие пару недель и все решения по ближайшим делам должны быть отложены до тех пор, пока у нас не будет полного состава суда. Это может занять несколько месяцев. Я предлагаю нашим сотрудникам заняться работой по выяснению всего, связанного с убийствами.

— Мы не полиция, — настойчиво произнес Мэннинг.

— Можем мы, по крайней мере, дождаться похорон, прежде чем начнем игру с Диком Трейси? — сказал Мак-Дауэлл, не поворачиваясь лицом к присутствующим.

Сьюроу, как обычно, не обращал на них внимания.

— Я возглавлю работу. Выделите мне двух сотрудников на пару недель, и, мне кажется, мы сможем составить небольшой список основных подозреваемых.

— В ФБР очень способные ребята, Бен, — сказал шеф. — И они не просили нашей помощи.

— Лучше я не буду обсуждать ФБР, — ответил Сьюроу. — Мы можем оставаться в глубоком трауре в течение двух недель, как того требует официальная процедура, либо можем приступить к работе и найти этих ублюдков.

— Почему вы так уверены, что мы можем решить эту проблему? — спросил Мэннинг.

— Я не уверен, что смогу, но, думаю, стоит попробовать. По какой-то причине убили наших собратьев, и эта причина напрямую связана со случаем или делом, уже разрешенным или находящимся сейчас на рассмотрении и готовящемся к передаче в суд. Если это возмездие, тогда наша задача почти невыполнима. Черт, каждый ненавидит нас по той или иной причине. Но если это не месть и не ненависть, тогда, возможно, кто-то хочет другого состава суда для принятия будущих решений. Вот что ставит в тупик. Кто мог убить Эйба и Гленна по той причине, как они проголосовали бы по определенному делу в этом году, в следующем или через пять лет? Я хотел бы, чтобы служащие перетрясли еще раз каждый ожидающий решения случай.

Судья Мак-Дауэлл покачал головой.

— Продолжайте, Бен. Это более пяти тысяч дел, небольшая часть которых, возможно, будет прекращена здесь. Это химера.

На Мэннинга и это не произвело никакого впечатления.

— Послушайте, парни. Я служил с Эйбом Розенбергом тридцать один год и часто думал о том, чтобы самому застрелить его. Но я любил его как брата. Его либеральные идеи нормально воспринимались в шестидесятые и семидесятые годы, в восьмидесятые они устарели, а сейчас, в девяностые, их просто не выносят. Он стал символом всего не правильного в этой стране. Он убит, я думаю, одним из членов этих радикально настроенных по отношению к правому крылу групп. Мы можем изучать случаи черт знает до какого момента и не найти ничего. Это возмездие, Бен. Чистой воды и совсем простое.

— А Гленн? — спросил Сьюроу.

— Ясно, что у нашего друга были некоторые странные наклонности. Должно быть, что-то просочилось, и он стал легкой мишенью для таких групп. Они ненавидят гомосексуалистов, Бен.

Бен, как и раньше, ходил по комнате, по-прежнему ни на что не реагируя.

— Они ненавидят всех нас, и, если они будут убивать из ненависти, полицейские станут преследовать их. Возможно. А что, если они убивают, чтобы манипулировать судом? Что, если какая-то группа воспользовалась настоящим моментом неспокойствия и ярости, чтобы убрать двоих из нас и тем самым перестроить суд? Мне кажется, это очень возможно.

Шеф прочистил горло:

— А я думаю, мы ничего не сделаем, пока они не будут либо похоронены, либо разъединены. Я не говорю «нет», Бен, просто обождите несколько дней. Пусть осядет пыль. Остальные из нас по-прежнему в шоке.

Сьюроу извинился и вышел из комнаты. Его телохранители последовали за ним.

Судья Мэннинг, опираясь на трость, обратился к шефу:

— Я не поеду в Провиденс. Ненавижу летать самолетом и, кроме того, ненавижу похороны. И меня ждет такое, поэтому совсем не хочется лишних напоминаний. Я пошлю свои соболезнования семье. Когда увидитесь с ними, пожалуйста, извинитесь за меня. Я очень старый человек.

И он вышел вместе с клерком.

— Думаю, что судья Сьюроу говорит дело, — сказал Джейсон Клайн. — По крайней мере, нам нужно пересмотреть дела, ожидающие решения, и те, которые, скорее всего, будут переданы сюда с выездных сессий суда. Это долгая история, но так мы можем на что-либо наткнуться.

— Согласен, — сказал шеф. — Только выглядит это несколько поспешно, вы не думаете?

— Да, но в любом случае мне хотелось бы приступить к делу.

— Нет. Подождите до понедельника, и я определю вас к Сьюроу.

Клайн пожал плечами и извинился. Два клерка последовали за ним в кабинет Розенберга. Спустя пару минут они сидели в темноте и потягивали бренди, оставшийся после Эйба.

* * *

В заваленной литературой кабине для научной работы, находящейся на пятом этаже библиотеки юридической школы, между стеллажами толстых, редко используемых книг по законодательству Дарби Шоу внимательно изучала распечатку с перечнем судебных решений и приговоров. Она просмотрела его уже дважды, и, хотя он был полон спорных моментов, она не нашла ничего примечательного. «Дюмон» вызвал нарушения общественного порядка. Был случай детской порнографии из Нью-Джерси, дело гомосексуалиста из Кентукки, дюжина апелляций по поводу отмены казни, десяток отсортированных случаев, связанных с нарушением гражданских прав, и обычный перечень дел, касающихся налогов, распределения по зонам, индейцев и направленных против трестов. С помощью компьютера она получила обобщенные сведения по каждому случаю, затем дважды просмотрела их. Потом составила аккуратный список возможных подозреваемых с приложением возможных мотивов преступления. Увы, все оказалось бесполезным.

Каллахан был уверен, что двойное убийство — дело рук либо арийцев, либо нацистов, либо ку-клукс-клана; какая-то легко идентифицируемая подборка из местных террористов, какая-то радикальная группа членов «комитета бдительности». Это должны быть представители правого крыла, слишком многое говорит за это. Он чувствует. Дарби не была так уверена. С группами взбесившихся крикунов все было ясно. Они выдвинули чересчур много угроз, бросили слишком много камней, организовали слишком много парадов, произнесли слишком много речей. Им нужен был Розенберг живым, потому что он представлял собой неотразимую мишень для выхода их ненависти. Розенберг держал их в деле. Она считала, что подозревать следовало кого-то другого.

Каллахан сидел в баре на Канал-стрит, уже подвыпив, и ждал ее, хотя она и не обещала присоединиться к нему. Она решила проверить его во время второго завтрака и нашла его на балконе наверху за выпивкой и чтением своей книги о мнениях Розенберга. Он отменил на неделю занятия по конституционному праву, сказав, что не в состоянии преподавать, потому что его герой мертв. Она попросила его успокоиться и ушла.

Было несколько минут одиннадцатого, когда она вошла в компьютерный зал на пятом этаже библиотеки и села перед монитором. В помещении никого не было. Она прошлась пальцами по клавиатуре, нашла, что хотела, и вскоре принтер стал выдавать страницу за страницей информацию об апелляциях, поданных в одиннадцать федеральных апелляционных судов страны. Спустя час принтер выдохся, а она стала обладательницей краткого изложения одиннадцати судебных решений и приговоров толщиной в шесть дюймов. Она отнесла это в кабину для научной работы и положила на середину стола. Шел двенадцатый час, и пятый этаж совсем опустел. Узкое окно позволяло посматривать вниз, на автостоянку и деревья.

Она снова сбросила туфли и проверила красный лак на пальцах ног. Потягивала тепловатую «Фреску» и невидящим взглядом смотрела на стоянку. Первое предположение было простым: убийства совершены одной и той же группой по одним и тем же причинам. Если нет, тогда поиски бесполезны. Второе предположение было еще более труднодоказуемым: мотивом убийства являлись не ненависть или месть, а, скорее, попытка манипуляции составом суда. Значит, есть дело или случай, передаваемый на рассмотрение в Верховный суд, и кто-то хочет иметь других судей. Третье предположение было несколько более простым: в это дело или случай были вовлечены большие деньги.

Ответа распечатка не дала. Дарби просмотрела ее до полуночи и ушла лишь тогда, когда библиотека закрылась.

Глава 8

В четверг в полдень в сырой зал заседаний, расположенный на шестом этаже гуверовского учреждения, секретарь внес большой пакет, весь в жирных пятнах, с деликатесными бутербродами, покрытыми кольцами лука. В центре квадратного помещения за столом из красного дерева, по сторонам которого стояло по двадцать стульев, сидели главные чины ФБР, срочно созванные со всей страны. Галстуки у них были развязаны, а рукава рубашек закатаны. Тонкое облачко голубого дыма окутывало дорогую правительственную люстру, подвешенную над столом на высоте в пять футов.

Говорил директор Войлс. Усталый и злой, он попыхивал уже четвертой за утро сигарой и медленно расхаживал перед экраном в конце стола. Половина присутствующих слушала. Другая половина разобрала отчеты из лежащей в центре стола стопки бумаг и знакомилась с результатами вскрытия трупов, лабораторным анализом нейлонового каната, материалом о Нельсоне Манси и проделанной работой по некоторым другим быстро выясненным моментам. Отчеты были совсем тонкие.

Внимательно слушал и одновременно дотошно изучал отчеты специальный агент Эрик Ист, работающий всего десять лет, но уже зарекомендовавший себя отличным следователем. Шесть часов тому назад Войлс назначил его руководителем расследования. Остальная часть группы подбиралась все утро, это было организационное совещание.

Ист читал и слушал то, что он уже знал. Расследование может растянуться на недели, возможно, даже месяцы. Кроме пуль, в количестве девяти штук, каната, стального стержня, использованного для жгута, других улик не было. Соседи в Джорджтауне ничего не видели. Никаких особо подозрительных лиц в кинотеатре Монроуза. Отпечатки пальцев отсутствуют. Волокна отсутствуют. Ничего. Нужен исключительный талант, чтобы убить так чисто, и требуется много денег, чтобы скрыть такой талант. Войлс был настроен пессимистически относительно обнаружения вооруженных преступников. Они должны сконцентрировать свое внимание на тех, кто скрывал их.

Войлс говорил, попыхивая сигарой:

— На столе лежит докладная записка, касающаяся некоего Нельсона Манси, миллионера из Джексонвилла, штат Флорида, который будто бы угрожал Розенбергу. Власти Флориды убеждены, что Манси заплатил кучу денег за убийство виновного в изнасиловании и его адвоката. В докладной об этом ни слова. Двое наших людей поговорили с адвокатом Манси сегодня утром, и, надо сказать, их встретили очень гостеприимно. Манси, по словам его адвоката, нет в стране, и, конечно, он не имеет никакого представления о том, когда тот вернется. Я выделил двадцать человек на его поиски.

Войлс снова зажег сигару и посмотрел на листок бумаги, лежащий на столе.

— Под номером четыре идет группа, называющая себя «Белым сопротивлением», небольшая группа из десантников-диверсантов среднего возраста, за которой мы наблюдаем примерно три года. Вы получили докладную записку. Довольно слабое, должен заметить, подозрение. Они, скорее, будут бросать зажигательные бомбы и сжигать кресты. Не так много хитрости. И, что важно, не слишком много денег. Я серьезно сомневаюсь, что они смогли бы так быстро, как в данном случае, воспользоваться оружием. Но тем не менее я выделил двадцать человек.

Ист развернул увесистый бутерброд, понюхал, но решил оставить его. Лук был холодный. Аппетит пропал. Он слушал и делал записи. Номер шесть в списке был несколько необычным человеком. Псих по имени Клинтон Лейн объявил во


Содержание:
 0  вы читаете: Дело о пеликанах The Pelican Brief : Джон Гришем  1  Глава 1 : Джон Гришем
 2  Глава 2 : Джон Гришем  3  Глава 3 : Джон Гришем
 4  Глава 4 : Джон Гришем  5  Глава 5 : Джон Гришем
 6  Глава 6 : Джон Гришем  7  Глава 7 : Джон Гришем
 8  Глава 8 : Джон Гришем  9  Глава 9 : Джон Гришем
 10  Глава 10 : Джон Гришем  11  Глава 11 : Джон Гришем
 12  Глава 12 : Джон Гришем  13  Глава 13 : Джон Гришем
 14  Глава 14 : Джон Гришем  15  Глава 15 : Джон Гришем
 16  Глава 16 : Джон Гришем  17  Глава 17 : Джон Гришем
 18  Глава 18 : Джон Гришем  19  Глава 19 : Джон Гришем
 20  Глава 20 : Джон Гришем  21  Глава 21 : Джон Гришем
 22  Глава 22 : Джон Гришем  23  Глава 23 : Джон Гришем
 24  Глава 24 : Джон Гришем  25  Глава 25 : Джон Гришем
 26  Глава 26 : Джон Гришем  27  Глава 27 : Джон Гришем
 28  Глава 28 : Джон Гришем  29  Глава 29 : Джон Гришем
 30  Глава 30 : Джон Гришем  31  Глава 31 : Джон Гришем
 32  Глава 32 : Джон Гришем  33  Глава 33 : Джон Гришем
 34  Глава 34 : Джон Гришем  35  Глава 35 : Джон Гришем
 36  Глава 36 : Джон Гришем  37  Глава 37 : Джон Гришем
 38  Глава 38 : Джон Гришем  39  Глава 39 : Джон Гришем
 40  Глава 40 : Джон Гришем  41  Глава 41 : Джон Гришем
 42  Глава 42 : Джон Гришем  43  Глава 43 : Джон Гришем
 44  Глава 44 : Джон Гришем  45  Глава 45 : Джон Гришем
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap