Детективы и Триллеры : Триллер : Последний присяжный : Джон Гришем

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  67

вы читаете книгу




Девять лет назад тихий южный городок был потрясен сенсационным процессом! Наследник одной из могущественнейших семей штата получил пожизненный срок за жестокое убийство молодой красивой вдовы... Все помнят, как он угрожал присяжным местью во время суда. И теперь, девять лет спустя, он досрочно освобожден — и вернулся, чтобы выполнить обещанное!

Часть первая

Глава 1

После нескольких десятилетий упорно-неудовлетворительного и ласково-нерадивого управления газета «Форд каунти таймс» обанкротилась. Это случилось в 1970-м. Ее владелице и издательнице мисс Эмме Коудл было девяносто три года, и она доживала свой век в доме для престарелых в Тьюпело, прикованная к постели. Редактору газеты, ее сыну Уилсону Коудлу, было за семьдесят, и в голове у него, в верхней части скошенного, непропорционально длинного лба, от Первой мировой войны осталась металлическая заплатка. Заплатку закрывал аккуратный кружок вживленной темной кожи, и всю свою взрослую жизнь Уилсону Коудлу приходилось терпеть кличку Пятно. Пятно, сделай то. Пятно, сделай это. Пятно, сюда. Пятно, туда.

В молодые годы он писал о городских собраниях, футбольных матчах, выборах, судебных заседаниях, церковных мероприятиях — словом, обо всех событиях общественной жизни округа Форд. Он был отличным репортером, всегда старался докопаться до сути и обладал хорошей интуицией. Судя по всему, черепно-мозговая травма не повлияла на журналистские способности, но в какой-то момент после Второй мировой «заплатка», очевидно, сместилась, и мистер Коудл перестал писать что бы то ни было, кроме некрологов. Зато некрологи он обожал. Сочинению каждого посвящал много часов. Его длинные панегирики являли собой образцы риторической прозы, в них он подробно описывал жизненный путь даже самых незначительных представителей округа Форд. А уж материалам на смерть богатого или знаменитого гражданина отводилась вся первая полоса — такие события мистер Коудл использовал сполна. Он не пропускал ни одних похорон, ни одних поминок и никогда не писал о покойных ничего дурного. Всякого покидающего земную юдоль он увенчивал славой. Поэтому округ Форд был лучшим местом для того, чтобы умереть. И Пятно пользовался большой популярностью, несмотря на свое безумие.

Единственный серьезный кризис в его журналистской карьере произошел в 1967 году, когда движение за гражданские права добралось наконец и до округа Форд. Газета никогда не давала ни малейшего повода заподозрить ее в расовой терпимости. Ни одно черное лицо не появилось на ее страницах, за исключением тех, которые принадлежали преступникам либо подозреваемым в совершении преступлений. Никаких объявлений о бракосочетаниях чернокожих. Никаких упоминаний о чернокожих учениках, окончивших школу с отличием, или успехах «их» бейсбольных команд. Но в 1967 году мистер Коудл сделал поразительное открытие. Проснувшись однажды утром, он вдруг осознал, что в округе Форд умирают также и чернокожие и что их уход в мир иной не получает должного отражения в прессе. Это был неизведанный океан, таивший в себе огромные возможности для автора некрологов, и мистер Коудл отважно пустился в плавание по его опасным просторам. В среду восьмого марта 1967 года «Таймс» стала первой принадлежащей белому хозяину еженедельной газетой в Миссисипи, поместившей сообщение о смерти чернокожего. На первый взгляд публикация прошла незамеченной.

На следующей неделе мистер Коудл поместил уже три «черных» некролога, и пошли разговоры. А к концу месяца над газетой нависла угроза всеобщего бойкота, читатели отказывались от подписки, рекламодатели и желающие поместить частные объявления придерживали свои деньги. Мистер Коудл прекрасно понимал, что происходит, но был слишком впечатлен своим новым статусом борца за расовое равенство, чтобы обращать внимание на такие банальные вещи, как доходы. Через полтора месяца после публикации первого исторического некролога он изложил на первой полосе крупным шрифтом свое новое издательское кредо, доходчиво объяснив публике, что намерен печатать все, что ему, черт побери, нравится, а если кому-то из белых это не по душе, пусть не рассчитывает на собственный некролог.

В Миссисипи достойный переход в мир иной — важная составляющая часть жизни как для белых, так и для черных, и мысль о том, чтобы быть упокоенным, лишившись привилегии посмертной славы, которую Пятно обеспечивал каждому своим хвалебным некрологом, для большинства белых граждан оказалась невыносимой. Притом что никто не усомнился: он достаточно безумен, чтобы привести угрозу в исполнение.

Следующий номер газеты изобиловал обоими типами некрологов, «белыми» и «черными», все они были расположены в строго алфавитном порядке, без какой бы то ни было дискриминации. Газета разошлась полностью, и начался короткий период процветания.

Банкротство было названо вынужденным — будто кто-то мог стремиться к нему добровольно. Крупнейшим кредитором стал хозяин типографии из Мемфиса, которому газета задолжала шестьдесят тысяч долларов. Были и другие, уже более полугода ожидавшие погашения долгов. Возвращения кредита требовал и старейший залоговый банк.

Я был в редакции новичком, но кое-какие слухи доходили и до меня. Когда низкорослый человек в остроносых туфлях с важным видом вошел через парадную дверь и заявил, что ему нужен Уилсон Коудл, я как раз сидел в приемной на столе и читал журнал.

— Он в Ритуальном доме, — сказал я.

Карлик оказался самоуверенным. Из-под полы мятого морского кителя у него явно выпирал пистолет, так носят оружие, когда хотят, чтобы его заметили. Вероятно, у него было разрешение, хотя в округе Форд оно в общем-то и не требовалось, по крайней мере в 1970 году.

— Мне необходимо передать ему бумаги, — заявил карлик, помахивая конвертом.

Я не собирался ему помогать, но и грубить карлику было неловко. Даже вооруженному.

— Мистер Коудл в Ритуальном доме, — повторил я.

— Тогда я оставляю это вам для передачи ему, — решил лилипут.

Хотя я прожил в здешних местах меньше двух месяцев, а до того учился в колледже на Севере, кое-что уже успел усвоить. Например, я понимал, что добрые вести с нарочным не присылают. Их отправляют по почте или передают из рук в руки, но с курьером — никогда. В этих бумагах таилась какая-то неприятность, и я не хотел иметь к ней никакого отношения.

— Я не возьму ваши бумаги, — сказал я и отвел глаза.

Согласно законам природы, карликам положено быть покладистыми и мирными, этот парень не составлял исключения. Пистолет он прихватил для храбрости. Курьер с самодовольной ухмылкой окинул взглядом приемную, понял, что ситуация безвыходная, поэтому с показной театральностью засунул конверт обратно в карман и спросил:

— И где находится этот Ритуальный дом?

Я, как мог, объяснил, и он ушел. Час спустя приковылял Пятно, размахивая теми самыми бумагами и истерически завывая.

— Все кончено! Все кончено! — повторял он, передавая мне ходатайство о вынужденном банкротстве. Секретарша Маргарет Райт и репортер Харди, выбежавшие из соседней комнаты, пытались успокоить хозяина. Но он сидел в кресле, упершись локтями в колени, обхватив голову руками, и жалобно всхлипывал. Я начал читать ходатайство вслух, чтобы довести до всеобщего сведения.

В нем говорилось, что мистеру Коудлу надлежит через неделю явиться в Оксфорд для встречи с кредиторами в присутствии судьи, который и примет решение: будет ли газета продолжать функционировать до тех пор, пока опекунский совет не разберется в деле по существу. Маргарет и Харди наверняка были больше озабочены потерей работы, чем нервным срывом мистера Коудла, однако оставались рядом и сочувственно поглаживали его по плечу.

Внезапно рыдания стихли, мистер Коудл встал, закусив губу, и объявил:

— Я должен сообщить маме.

Мы, трое, переглянулись. Слабое сердце Эммы Коудл продолжало биться, едва заметно — ровно настолько, насколько требовалось, чтобы отсрочить похороны. Она не соображала даже, какого цвета желе, коим ее потчевали, жизнь округа Форд и его газеты тем паче была для нее чем-то потусторонним. Она была слепа, глуха и весила менее восьмидесяти фунтов. И вот с таким-то человеком Пятно вознамерился обсудить вопрос вынужденного банкротства. В этот момент я понял, что и сам он уже не с нами.

Снова заплакав, мистер Коудл удалился. А спустя полгода мне пришлось писать некролог в связи с его кончиной.

Поскольку у меня за плечами как-никак был колледж и в последнее время я фактически вел газету, Харди и Маргарет с надеждой воззрились на меня, ожидая полезного совета. Я журналист, а не юрист, и тем не менее пообещал отнести бумаги семейному адвокату Коудлов, чьими рекомендациями нам и следовало руководствоваться. Кисло улыбнувшись, мои коллеги вернулись к работе.

В полдень, купив упаковку пива[1] в магазине самообслуживания «Куинси» в Нижнем городе[2], районе Клэнтона, населенном чернокожими, я отправился на своем «спитфайре» прокатиться куда подальше. Стоял конец февраля, но было необычно тепло, поэтому я опустил верх машины и устремился к озеру, размышляя — не впервой — о том, что, собственно, я делаю здесь, в округе Форд, штат Миссисипи.

* * *

Я вырос в Мемфисе, потом пять лет изучал журналистику в Нью-Йорке, точнее, неподалеку, в Сиракьюсе, пока бабушке не надоело платить за мое затянувшееся образование. Выдающихся успехов в учебе я не достиг, но до окончания колледжа мне оставался всего год. Может быть, полтора. У бабушки, у Би-Би, была куча денег, однако она не любила их тратить и, кое-как вытерпев пять лет, решила, что я уже заложил основу знаний, способную обеспечить мои дальнейшие возможности. Когда бабушка перестала меня финансировать, я очень расстроился, но не жаловался — во всяком случае, ей. Я был ее единственным внуком, и перспектива унаследовать когда-нибудь ее имущество и состояние казалась счастьем.

От занятий журналистикой голова у меня болела, как с похмелья. На заре своей учебы в Сиракьюсе я честолюбиво мечтал со временем заняться журналистскими расследованиями в «Нью-Йорк таймс» или «Вашингтон пост», спасать мир от коррупции и загрязнения окружающей среды, расточительства правительства и несправедливости, от которой страдают слабые и угнетенные. Впереди мне мерещилось множество Пулитцеровских премий. После приблизительно года подобных мечтаний я увидел фильм про иностранного корреспондента, который гонялся по всему свету за войнами, соблазнял красавиц и каким-то чудом находил при этом время писать статьи, отмечаемые всевозможными наградами. Он говорил на восьми языках, носил бороду, военные ботинки и накрахмаленную форму цвета хаки, на которой ни при каких обстоятельствах не появлялось ни морщинки. Я решил стать таким журналистом. Отрастил бороду, купил ботинки и форму, попробовал учить немецкий и вести свой донжуанский список. Когда мои оценки неудержимо поползли вниз и я начал скатываться в придонную часть классного списка, меня вдруг увлекла идея работать в газете какого-нибудь маленького городка. Я не могу объяснить этого влечения, разве что дело в том, что как раз в те времена я познакомился и подружился с Ником Дайнером.

Он был родом из сельскохозяйственного района Индианы, и его семья уже несколько десятилетий владела весьма процветающей газетой окружного масштаба. Он ездил на восхитительной маленькой «альфа-ромео» и никогда не испытывал недостатка в деньгах. Мы тесно сошлись.

Ник был очень способным молодым человеком, мог бы стать врачом, юристом или инженером. Однако его единственным желанием было вернуться в Индиану и встать во главе семейного бизнеса. Это озадачивало меня до тех пор, пока однажды вечером мы не напились и он не рассказал мне, какую прибыль ежегодно получает его отец от их маленького еженедельника тиражом в шесть тысяч. Это золотая мина, утверждал он. Только местные новости, объявления о свадьбах, информация о жизни прихода, списки геройски павших на войне, спортивные новости, фотографии баскетбольной команды, немного кулинарных рецептов, немного некрологов и очень много рекламы. Ну, еще небольшая толика политики, но никакого участия в разборках. Вот и все — остается лишь подсчитывать барыши. Отец Ника был миллионером. По словам моего друга, в сфере подобной безмятежной, ненавязчивой журналистики деньги росли на деревьях.

Мне все это очень понравилось. Еще до окончания четвертого курса, которому суждено было оказаться последним, я прошел летнюю стажировку в скромном еженедельнике некоего арканзасского городка, затерявшегося в Озаркских горах. Платили мне какую-то мелочь, но на Би-Би произвело большое впечатление то, что у меня появилась официальная работа. Каждую неделю я посылал ей свежий выпуск, добрая половина которого была написана мной. Владелец, он же редактор, он же издатель, очаровательный старый джентльмен, не мог нарадоваться, что получил репортера, жаждавшего писать. Он был весьма богат.

После пяти лет учебы в Сиракьюсе оценки мои оказались безнадежными, и колодец иссяк. Я вернулся в Мемфис, навестил Би-Би, поблагодарил за щедрость и заверил, что люблю ее. Бабушка посоветовала мне найти работу.

В то время сестра Уилсона Коудла жила в Мемфисе, и на одном из традиционных светских чаепитий они познакомились с Би-Би. Последовал обмен телефонными звонками, после чего мне велели паковать вещи и отправляться в Клэнтон, штат Миссисипи, где меня с нетерпением поджидал Пятно. Поговорив со мной часок, чтобы как-то сориентировать, он отпустил меня в свободное плавание по округу Форд.

В очередном номере Коудл поместил симпатичный маленький рассказ обо мне, с фотографией, в котором представил меня как «молодого специалиста», работающего отныне в местной «Таймс». Этот материал занял большую часть первой полосы — в те времена новостей было немного.

В статье содержались две чудовищные ошибки, последствия которых я испытывал на себе много лет. Первая, и менее значительная, состояла в том, что Сиракьюсский колледж был отныне причислен к «Лиге плюща»[3], во всяком случае, если верить Пятну. Он сообщил своим читателям, что я получил образование в Сиракьюсе, в университете, входящем в «Лигу плюща». Лишь месяц спустя нашелся человек, который обратил внимание на эту ошибку. Я уж начал было верить, что газету никто не читает или, что еще хуже, те, кто ее читает, — законченные идиоты.

Вторая ошибка изменила мою жизнь. При рождении я был наречен Джойнером Уильямом Трейнором и до двадцати лет упорно пытался выведать у родителей, как двум, казалось бы, интеллигентным людям пришло в голову назвать ребенка Джойнером. В конце концов кто-то проговорился, что один из моих родителей (при этом оба категорически отрицали свою ответственность) настоял на имени Джойнер в качестве оливковой ветви мира, адресованной какому-то родственнику, с коим семейство мое состояло в наследственной вражде, но у которого, по слухам, водились деньги. Я так никогда и не увидел человека, в честь которого был назван. Он умер, не выказав ни малейшего желания сблизиться со мной, а я на всю жизнь остался с дурацким именем. Поступая в колледж, я записался Джеем[23] Уильямом, что звучало весьма претенциозно для восемнадцатилетнего парня. Годы, связанные с Вьетнамом, бунтами ветеранов, движениями протеста и социальными сдвигами, убедили меня, что «Джей Уильям» звучит слишком корпоративно, слишком «высокопоставленно», и я стал Уиллом.

Пятно звал меня по-разному: то Уиллом, то Уильямом, то Биллом, то даже Билли, а поскольку я откликался на все имена, никогда нельзя было угадать, что еще придет ему в голову. И точно, в газете под моей улыбающейся физиономией стояло новое имя: Уилли Трейнор. Я был в ужасе. Даже в дурном сне я не мог себе представить, чтобы кто-нибудь назвал меня Уилли. Ни в школе в Мемфисе, ни в колледже в Нью-Йорке я не встретил ни одного человека, которого звали бы Уилли. Я не был примерным мальчиком. Я водил «спитфайр-триумф» и носил длинные волосы.

Что я скажу теперь своим товарищам по землячеству в Сиракьюсе? А что я скажу Би-Би?

Безвылазно проведя в своей комнате два дня, я набрался храбрости и решил попросить Пятно как-нибудь это исправить. Я не знал, как именно, но это была его ошибка, черт побери. Первым, с кем я столкнулся, придя в редакцию, оказался Дейви Басс по кличке Болтун, редактор спортивного раздела.

— А что, очень современно, — сказал он. Я поплелся за ним в его кабинет в поисках совета.

— Уилли — вовсе не мое имя, — сообщил я.

— Теперь — твое.

— Меня зовут Уилл.

— Брось, здесь это понравится. Шустрый парень с Севера, с длинными волосами, в маленькой иностранной спортивной машине. Да еще, черт возьми, с таким именем, как Уилли! Здешняя публика будет считать тебя суперсовременным. Вспомни Джо Уилли.

— Кто такой Джо Уилли?

— Джо Уилли Намас.

— Ах, этот...

— Ну да, он, как и ты, янки, из Пенсильвании или откуда-то там еще, но, очутившись в Алабаме, сменил имя Джозеф Уильям на Джо Уилли. Девушки табунами ходили за ним по пятам.

Мне немного полегчало. В 1970 году Джо Намас был, пожалуй, самым знаменитым в стране спортсменом. На обратном пути, в машине, я мысленно твердил: «Уилли, Уилли», и недели через две стал привыкать к новому имени. Все называли меня Уилли и не испытывали неловкости, ведь у меня было такое простецкое имя.

Би-Би я сказал, что это мой временный псевдоним.

* * *

Выпуски «Таймс» были тонюсенькие, и я сразу понял, что дела у газетенки, перегруженной некрологами и испытывающей недостаток в новостях и рекламе, плохи. Служащие были недовольны, но терпели и сохраняли лояльность: в 1970-м в округе Форд работа на дороге не валялась. Через неделю даже мне, новичку, стало ясно, что газета убыточна. Некрологи, в отличие от рекламы, не оплачиваются. Пятно проводил львиную долю времени в своем заваленном бумагами кабинете, где большей частью дремал, а просыпаясь, звонил в бюро ритуальных услуг. Иногда звонили ему. Иногда родственники только что испустившего последний вздох какого-нибудь дядюшки Уилбера заезжали, чтобы вручить мистеру Коудлу длинное, цветисто написанное от руки жизнеописание новопреставившегося, которое Пятно жадно выхватывал у них из рук и почтительно нес к себе на стол.

Потом, запершись, он писал, редактировал, уточнял и переписывал до тех пор, пока текст не достигал совершенства.

Он сказал, что весь округ в моем распоряжении. В газете был еще один репортер общего профиля, Бэгги Сагс, вечно пьяный старый козел, который часами слонялся по зданию суда, расположенному на другой стороне площади, вынюхивая, собирая сплетни и попивая бурбон в маленьком «клубе» вышедших в тираж адвокатов, слишком старых и пьющих, чтобы продолжать практиковать. А Бэгги, как я вскоре выяснил, был слишком ленив, чтобы проверять информацию, полученную из своих источников, и рыть землю в поисках чего-либо интересного, так что первую полосу то и дело «украшал» какой-нибудь его занудный отчет о пограничном споре землевладельцев или об избиении жены мужем.

Маргарет, секретарша, практически руководила редакцией, деликатно, как добропорядочная христианка, позволяя Пятну думать, что босс — он. Ей было немного за пятьдесят, и она уже двадцать лет добросовестно трудилась в газете. Для «Таймс» она была скалой, якорем, стержнем, вокруг которого все и крутилось. Говорила Маргарет тихо, вела себя чуть ли не робко и с первого дня трепетала передо мной, поскольку я был из Мемфиса и пять лет учился на Севере. Я очень отпирался, чтобы никто не подумал, будто я кичусь своей «принадлежностью» к «Лиге плюща», но в то же время не возражал, чтобы местная деревенщина понимала, сколь превосходное образование получил.

Мы с Маргарет подружились, частенько сплетничали, и уже через неделю она подтвердила то, о чем я и сам подозревал: мистер Коудл действительно сумасшедший, а финансовое положение газеты — бедственное. Но, заметила Маргарет, у Коудлов есть семейный капитал!

Мне потребовалось несколько лет, чтобы раскрыть эту тайну.

В Миссисипи семейный капитал никогда не путали с богатством. Он не имел ничего общего с деньгами и прочими доходами. Семейный капитал означал положение, которое имел человек белый, получивший образование чуть выше среднего, родившийся в большом доме с колоннами — желательно окруженном хлопковыми или соевыми полями, хотя не обязательно, — выпестованный любимой черной нянькой по имени Бесси или Перл при участии слепо обожающих его дедушек-бабушек, некогда владевших предками Бесси или Перл, и с рождения впитавший строго внушенное ему представление о себе как о представителе привилегированного общественного сословия. Земельные угодья и доверительная собственность имели кое-какое значение, но Миссисипи кишел несостоятельными аристократами, унаследовавшими лишь статус представителя рода, обладающего «семейным капиталом», который нельзя приобрести, которым владеют по праву рождения.

Адвокат Коудлов объяснил мне, в предельно сжатой форме, реальную стоимость их «семейного капитала».

— Они бедны как церковные мыши, — проговорил он, когда я, усевшись в потертое кожаное кресло, посмотрел на него поверх широченного старинного письменного стола красного дерева. Адвоката звали Уолтер Салливан из престижной фирмы «Салливан и О'Хара». Престижной для округа Форд, разумеется, — всего семь адвокатов. Изучив ходатайство о вынужденном банкротстве, юрист пустился в рассуждения о Коудлах, о деньгах, которые у них были прежде, и о том, как их неразумное управление некогда прибыльным изданием довело хозяина газеты до краха. Он произвел экскурс в семейную историю тридцатилетней давности, когда дело вела мисс Эмма: тогда у «Таймс» было пять тысяч подписчиков и все полосы газеты пестрели рекламой. Она держала в Залоговом банке депозит на полмиллиона долларов — просто так, на черный день.

Потом умер ее супруг, она вышла замуж за местного алкоголика, на двадцать лет моложе ее. Трезвый, несмотря на свою полуграмотность, он воображал себя непризнанным поэтом и эссеистом. Нежно любя, мисс Эмма сделала мужа соредактором, что позволяло ему писать длинные передовицы, изничтожая все, что двигалось, в округе Форд. Это стало началом конца. Пятно ненавидел своего отчима, чувство было взаимным, их отношения в конце концов разрешились одним из самых живописных кулачных боев в истории центральной части Клэнтона. Битва состоялась на главной площади, на тротуаре перед редакцией «Таймс», на глазах у огромной толпы изумленных зрителей. Горожане были уверены, что голова Пятна, и без того слабая, получила в тот день дополнительную травму. Вскоре после этого он и перестал писать что бы то ни было, кроме проклятых некрологов.

Молодой муж сбежал с деньгами мисс Эммы, сердце ее было разбито, и она превратилась в затворницу.

— Когда-то это была замечательная газета, — заключил мистер Салливан. — А теперь посмотрите: подписка — менее тысячи двухсот экземпляров, долги... Словом, банкротство.

— Что будет делать суд? — спросил я.

— Постарается найти покупателя.

— Покупателя?

— Да, кто-нибудь купит ее. Округу ведь нужна газета.

Мне на память тут же пришли два человека — Ник Дайнер и Би-Би. Семья Ника разбогатела благодаря еженедельной окружной газете. Би-Би изначально располагала средствами и имела всего одного внука. Сердце у меня заколотилось — я почуял свой шанс.

Мистер Салливан внимательно наблюдал за мной, совершенно очевидно понимая, о чем я думаю.

— Сейчас ее можно получить почти даром, — сказал он.

— Это за сколько? — поинтересовался я с доверчивостью неопытного двадцатитрехлетнего репортера, имеющего бабку, въедливую, как щелочное мыло.

— Вероятно, тысяч за пятьдесят. Двадцать пять — за саму газету и двадцать пять, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Большая часть долгов может быть списана за несостоятельностью должника, после чего с теми кредиторами, в которых вы заинтересованы, можно начать новые переговоры. — Юрист сделал паузу, наклонился вперед, упершись локтями в стол, и приподнял седеющие брови, демонстрируя напряженную мыслительную деятельность. — Знаете, это может оказаться настоящей золотой жилой.

* * *

Би-Би не имела обыкновения вкладывать деньги в «золотые жилы», но мое беспрерывное трехдневное «качание помпы» увенчалось успехом: я покидал Мемфис с чеком на 50 000 долларов, который передал мистеру Салливану и который тот, в свою очередь, поместил на счет доверительного фонда, одновременно подав в суд ходатайство о продаже газеты. Судья, реликт, наподобие мисс Эммы, добродушно кивнул и нацарапал подпись на ордере, сделавшем меня новым владельцем «Форд каунти таймс».

Чтобы быть принятым за своего в округе Форд, нужно иметь за плечами не менее трех поколений местных жителей. Невзирая ни на какие деньги, ни на какую родословную, нельзя просто так приехать сюда и рассчитывать на доверие. Темное облако подозрительности витало над каждым пришельцем, и я не составлял исключения. Местный обычай состоял в том, чтобы проявлять едва ли не избыточную теплоту, любезность и вежливость, порой это весьма утомительно. В центре города местные жители раскланиваются и вступают в беседу с каждым встречным, справляются о здоровье, обсуждают погоду, приглашают приходить к ним в церковь. Они просто горят желанием общаться с приезжим.

Но они никогда по-настоящему не будут тебе доверять, если не знали твоего дедушку.

Как только распространился слух, что я, желторотый чужак из Мемфиса, купил газету за пятьдесят, а может быть, за сто или даже за двести тысяч долларов, поднялась волна слухов. Маргарет постоянно держала меня в их курсе. Поскольку я не женат, вероятно, я гомосексуалист. Поскольку я учился в Сиракьюсе, где бы этот Сиракьюс ни находился, возможно, я коммунист. Или того хуже — либерал. Поскольку я родом из Мемфиса, не исключено, что у меня есть тайное намерение посеять смуту в округе Форд.

Однако, перешептывались они между собой, я теперь держу в руках все некрологи! Стало быть, я кое-что собой представляю!

Новая «Таймс» дебютировала 18 марта 1970 года, всего через три недели после того злосчастного дня, когда в редакцию прибыл карлик с бумагами. Газета достигала почти дюйма в толщину и изобиловала таким количеством фотографий, какое не снилось ни одному окружному еженедельнику. На снимках были представлены младшие отряды бойскаутов-волчат, девочки-скауты, школьные баскетбольные команды, члены клубов садоводов и клубов любителей книг, чайных клубов, групп по изучению Библии, взрослые софтбольные команды, совет добровольных помощников городского управления... Десятки фотографий. Я постарался охватить чуть ли не всех жителей округа. И покойные граждане не были забыты. Некрологи отличались чрезмерной пространностью. Не сомневаюсь, Пятно был горд, хотя ничему меня не учил.

Новости — только легкие и приятные. Никаких передовиц. Людям обычно нравится читать о преступлениях, поэтому в нижнем левом углу первой полосы я открыл рубрику «Криминальные заметки». На счастье, за неделю до того были украдены два пикапа. Эти угоны я преподнес так, словно ограбили Форт-Нокс[4].

В центре первой полосы красовался довольно крупный снимок нового состава редакции, так сказать, «новых властей»: Маргарет, Харди, Бэгги Сагс, я, наш фотограф Уайли Мик, Дейви Басс Болтун и Мелани Доган — ученица выпускного класса, подрабатывавшая у нас в свободное время. Я гордился своей командой. Десять дней кряду мы работали по двенадцать часов, и наш первый выпуск имел большой успех. Мы напечатали пять тысяч экземпляров и распродали все. Би-Би я послал целую кипу, на нее это произвело огромное впечатление.

В течение следующего месяца «Таймс» постепенно обретала новый облик, я изо всех сил старался показать, какой именно вижу газету в будущем. В сельских районах Миссисипи перемен не любят, поэтому я решил не торопиться. Старая газета за пять десятков лет почти не менялась и наконец обанкротилась. Я печатал больше новостей, продавал больше места под рекламу, насыщал страницы все большим и большим количеством всевозможных фотографий. И добросовестно трудился над некрологами.

Я никогда не был склонен работать по много часов в день, но с тех пор, как стал владельцем, словно забыл о времени. Я был слишком молод и слишком занят, чтобы бояться. В двадцать три года благодаря везению, удачному стечению обстоятельств и богатой бабушке я вдруг стал хозяином еженедельной газеты. Если бы я колебался, пытался изучать конъюнктуру и искал совета у банкиров и бухгалтеров, безусловно, кто-нибудь образумил бы меня. Но когда тебе всего двадцать три, ты бесстрашен. У тебя ничего нет, а стало быть, и терять нечего.

По моим подсчетам, доходной газета могла стать через год. Поначалу прибыль увеличивалась медленно. А потом была убита Рода Кассело. Такова природа газетного бизнеса: после жестокого преступления продажи возрастают — люди жаждут знать подробности. За неделю до смерти Роды мы продавали две тысячи четыреста экземпляров, через неделю после — почти четыре тысячи.

Это оказалось необычное убийство.

* * *

Округ Форд был мирным местом, населенным либо христианами, либо людьми, выдававшими себя за таковых. Рукопашные схватки происходили постоянно, но в основном между представителями низших слоев общества, теми, кто околачивался в пивных барах и других злачных местах. Приблизительно раз в месяц какой-нибудь неотесанный фермер, не целясь, палил в соседа или в собственную жену, и каждый выходной в черных кварталах случалась поножовщина.

Однако подобные эпизоды редко заканчивались чьей-нибудь смертью.

Я владел газетой десять лет, с 1970-го по 1980-й, и за это время нам лишь несколько раз доводилось сообщать об убийствах. Притом ни одно из них не было преднамеренным, а уж такого жестокого, как убийство Роды Кассело, в этих краях точно никогда не бывало.

Глава 2

Рода Кассело жила в общине Бич-Хилл, в двенадцати милях к северу от Клэнтона, в скромном кирпичном домике серого цвета, стоявшем вблизи узкой асфальтированной дороги. На тщательно ухоженных клумбах перед ее домом не было ни единого сорняка, широкая лужайка с густой травой, отделявшая цветник от дороги, всегда была аккуратно подстрижена, а подъездная аллея посыпана белой щебенкой. По обе стороны от аллеи в беспорядке валялись самокаты, мячи и велосипеды: двое детишек Роды проводили большую часть дня, играя на лужайке, и лишь иногда отвлекались, чтобы поглазеть на проезжавшую мимо машину. До дома ближайших соседей, мистера и миссис Диси, можно было при желании добросить мяч.

Молодой муж Роды, купивший в свое время дом, где она теперь жила с детьми, погиб в автомобильной катастрофе в Техасе, и в двадцать восемь лет Рода осталась вдовой. На полученную за мужа страховку удалось выкупить дом и машину. Остаток Рода положила в банк, чтобы иметь скромную ежемесячную ренту, которая позволяла не работать, а заниматься детьми. По многу часов в день она ухаживала за огородом, поливала цветы, пропалывала сорняки, окапывала клумбы.

Рода была домоседкой. Старушки из Бич-Хилл считали ее образцовой вдовой: всегда дома, всегда печальна, на людях показывалась лишь в церкви. Хотя в церковь можно было бы ходить и чаще, шепотом добавляли они.

Сразу после смерти мужа Рода хотела вернуться к родственникам в Миссури (ни она, ни он не были уроженцами округа Форд, работа привела их сюда), но кредит за дом был выплачен, детям здесь нравилось, соседи оказались милыми людьми, а ее родственники очень уж интересовались, сколько денег осталось от страховки. Поэтому Рода продолжала жить в округе Форд, не отказываясь от мысли уехать, но и не двигаясь с места.

Рода Кассело была красивой женщиной, когда хотела ею быть, что случалось не часто. Стройную, но отнюдь не плоскую фигуру обычно скрывало либо свободное платье из хлопка, либо широкая полотняная роба, которую она надевала, когда трудилась в саду. Женщина почти не пользовалась косметикой, длинные льняные волосы собирала в пучок и закалывала на макушке. Большую часть ее рациона составляли собственноручно выращенные, экологически чистые фрукты и овощи, поэтому цвет блестящей кожи был отменно здоровым. Обычно здесь, в округе, такая привлекательная молодая вдова являлась объектом повышенного внимания, но Рода вела затворническую жизнь.

Тем не менее после трех лет траура ее стало обуревать беспокойство. Годы шли, моложе она не становилась. Однако была слишком молода и слишком хороша собой, чтобы все субботы проводить дома, не имея иных развлечений, кроме чтения на сон грядущий. А ведь где-то там, за пределами дома, — не в Бич-Хилл, разумеется, — шла жизнь.

И вот однажды Рода наняла жившую неподалеку молоденькую негритянку присмотреть за детьми, а сама отправилась на север по федеральному шоссе, ведущему в Теннесси, туда, где, по слухам, имелись приличные бары и танцевальные клубы и где, скорее всего, ей не грозила встреча со знакомыми. Она с удовольствием танцевала и флиртовала, но никогда не пила лишнего и всегда возвращалась домой рано. Такие поездки два-три раза в месяц вошли у нее в привычку.

Постепенно джинсы становились все более облегающими, танцы — все более бурными, а время возвращения все более поздним. Ее заметили, и в барах вдоль федеральной дороги о ней заговорили.

Прежде чем убить, он дважды следовал за ней до самого дома. Стоял март, и теплый атмосферный фронт принес надежду на необычно раннюю весну. Ночь выдалась темной, безлунной. Мишка, дворовый пес Кассело, первым учуял, когда тот крался за деревьями к дому. Чтобы предупредить лай и рычание, он заставил собаку замолчать навсегда.

Сыну Роды Майклу было пять лет, дочке Терезе — три. В своих одинаковых, всегда наутюженных пижамках с изображением любимых диснеевских персонажей они, не отрываясь, наблюдали за блестящими глазами матери, читавшей им историю про Иону и кита. Когда, уложив детей и поцеловав их на ночь, Рода погасила свет в их спальне, он был уже в доме.

Еще через час она выключила телевизор и заперла входную дверь, удивляясь, куда запропастился Мишка. Впрочем, он и прежде, случалось, задерживался, гоняясь по лесу за кроликами и белками. Пес спал на заднем крыльце и на заре будил ее своим воем. В спальне Рода скинула легкое платье и открыла дверь гардеробной, чтобы повесить одежду. Он поджидал ее там в темноте.

Обхватив сзади, закрыл ей рот толстой потной ладонью и сказал:

— У меня нож. Я убью и тебя, и твоих щенков! — Он помахал у нее перед глазами блестящим лезвием, зажатым в другой руке. — Поняла? — прошипел он ей в ухо.

Рода дрожала, но ей удалось кивнуть. Она не видела его, потому что он швырнул ее на пол гардеробной лицом вниз и заломил руки за спину. Потом сорвал с вешалки коричневый шерстяной шарф, подаренный когда-то старой тетушкой, и замотал ей лицо.

— Ни звука, — рычал он, — или прирежу детей! — Покончив с шарфом, он схватил ее за волосы, рывком заставил встать и поволок к кровати. Там приставил острие ножа ей к горлу и приказал: — Не сопротивляйся. Нож — вот он. — После чего разрезал трусики и начал насиловать.

Он хотел видеть ее глаза, эти прекрасные глаза, которые поразили его там, в клубе, как и роскошные длинные волосы. Дважды он угощал ее и танцевал с ней, но когда попытался обнять, она решительно отстранила его. «Попробуй теперь меня оттолкнуть», — бормотал он тихо, но так, чтобы она слышала.

«Джек Дэниелс» обеспечивал кураж часа на три, теперь от виски у него начал заплетаться язык. Он двигался медленно, не спешил, наслаждался и самодовольно бубнил что-то насчет настоящего мужчины, который сам берет все, что пожелает.

От запаха виски и пота ее тошнило, но она была слишком напугана, чтобы попытаться скинуть негодяя. Это могло его разозлить и заставить схватиться за нож. Немного придя в себя после первых минут неописуемого ужаса, Рода начала думать. Не шуметь. Чтобы дети не проснулись. Пустит ли он в ход нож, когда все будет кончено?

Его движения становились быстрее, бормотание — громче.

— Тише, детка, — не переставая сипел он, — а то познакомишься с ножиком.

Железная кровать скрипела (с непривычки, отметил он про себя) слишком громко, но ему было все равно.

Скрежет разбудил Майкла, Майкл разбудил Терезу. Дети выскользнули из своей комнаты и, крадучись, пошли по темному коридору — посмотреть, что происходит. Майкл открыл дверь спальни, увидел странного мужчину, навалившегося на его мать, и позвал: «Мама!» Мужчина на секунду замер и резко повернул голову.

Звук детского голоса ужаснул Роду, она рванулась, выкинула вперед руки и стала царапать и молотить насильника наугад. Один удар маленького кулачка пришелся ему в левый глаз и оказался болезненным настолько, что мужчина упал навзничь. Воспользовавшись моментом, Рода сорвала повязку с глаз, одновременно отталкивая его обеими ногами. Он влепил ей пощечину и попытался опять пригвоздить к кровати.

— Дэнни Пэджит! — воскликнула она, впиваясь в него ногтями. Он снова ударил ее по лицу.

— Мама! — закричал Майкл.

— Бегите, дети! — сдавленным от боли голосом выдавила Рода.

— Заткнись! — завопил Пэджит.

— Бегите! — на сей раз громко крикнула Рода. Малыши начали пятиться, потом повернулись и стремглав бросились по коридору в кухню, а оттуда — на улицу, подальше от опасности.

В ту долю секунды, когда женщина выкрикнула его имя, Пэджит понял, что есть только один способ заставить ее молчать. Замахнувшись, он дважды всадил в нее нож, потом скатился с кровати и быстро подобрал одежду.

* * *

Засидевшиеся у телевизора мистер и миссис Диси смотрели какую-то передачу из Мемфиса, когда на улице раздались и стали стремительно приближаться крики Майкла. Мистер Диси выскочил на крыльцо и увидел мальчика. Пижамка была мокрой от пота и росы, а зубы стучали так, что тот не мог сказать ничего членораздельного, только повторял без конца:

— Он обижает мою мамочку! Он обижает мою мамочку!

В темноте, разделявшей их дома, мистер Диси различил и бегущую вслед за братом Терезу. Впрочем, «бежала» она почти на месте, словно хотела одновременно и оказаться в доме соседей, и не удаляться от своего. Когда миссис Диси наконец подобрала ее возле гаража, девочка сосала палец и была не в состоянии говорить.

Бросившись в гостиную, мистер Диси схватил два ружья — одно для себя, другое для жены. Дети сидели на кухне, парализованные страхом.

— Он обижает мою мамочку! — механически твердил Майкл. Миссис Диси, обняв, утешала его, заверяя, что все будет хорошо. Муж положил ружье на стол перед ней.

— Оставайся здесь! — И выскочил на улицу.

Далеко бежать ему не пришлось. Прежде чем рухнуть в мокрую траву, Рода почти доковыляла до их дома. Она была полностью обнажена и сплошь покрыта кровью от шеи и ниже. Мистер Диси поднял ее на руки, отнес к себе на террасу, после чего крикнул жене, чтобы она увела детей в глубину дома и заперла их в спальне, — нельзя было допустить, чтобы малыши увидели мать в таком состоянии.

Когда он укладывал ее на качалку, Рода прошептала:

— Дэнни Пэджит. Это был Дэнни Пэджит.

Мистер Диси укрыл ее пледом и вызвал «скорую».

* * *

Пэджит гнал свой пикап по середине дороги со скоростью девяносто миль в час. Он был все еще пьян и чертовски напуган, хотя не хотел себе в этом признаться. Через десять минут он будет дома, в безопасности своего родового маленького королевства, известного под названием «остров Пэджитов».

Паршивая мелкота! Все испортили. Ладно, нужно будет обдумать это завтра. Он сделал большой глоток «Джека Дэниелса» из очередной бутылки и почувствовал себя лучше.

Кто это был — то ли кролик, то ли маленькая собака, то ли какой-то грызун, — он так и не понял, но, когда животное выскочило из-за насыпи на обочине, не сумел правильно среагировать и слишком резко нажал педаль тормоза. Не потому, что пытался спасти жизнь зверюшки, отнюдь, он обожал подобные убийства на дороге, — просто сработал инстинкт. Задние колеса заклинило, машину повело. Дэнни не успел осознать всю опасность ситуации, крутанул руль не в ту сторону, пикап ткнулся в насыпь и завертелся, как ударившийся в ограждение гоночный карт на скоростной трассе, потом сорвался в кювет, два раза перевернулся и, наконец, врезался в сосну. Будь Дэнни трезвее, ему бы не выжить, но пьяным везет.

Он выбрался из машины через разбитое окно и долго стоял, припав грудью к капоту, — считал ушибы и царапины, прикидывал свои шансы. Одна нога, как оказалось, не двигалась, и, выкарабкавшись на дорогу, он понял, что далеко ему не уйти. Впрочем, и необходимости не было.

Прежде чем он успел что-то сообразить, его ослепила синяя мигалка полицейской машины, и вышедший из нее помощник шерифа стал осматривать место аварии, освещая его длинным черным фонарем. А по дороге уже приближались другие машины с проблесковыми маячками.

Помощник шерифа увидел кровь, уловил запах виски и потянулся за наручниками.

Глава 3

Большая Коричневая река берет свое начало где-то к югу от Теннесси и на протяжении тридцати миль течет через центральную часть округа Тайлер, штат Миссисипи, прямо, как искусственно вырытый канал. За две мили до границы с округом Форд она начинает петлять, а в том месте, где вступает на территорию округа, уже напоминает испуганную змею, отчаянно извивающуюся и неизвестно куда стремящуюся. Вода в реке густая и тяжелая от ила, течение медленное, и часто встречаются мели. Красотой Большая Коричневая не отличается. Песок и галька, покрывающие ее изрезанные берега, завалены всякими отбросами. Сотни болот и ручьев неиссякаемо питают неторопливо текущие воды реки.

Ее путешествие через округ Форд весьма кратко. В северо-восточной его части Большая Коричневая образует широкий круг, опоясывающий участок земли в две тысячи акров, и устремляется обратно, в сторону Теннесси. Круг почти замкнутый, так что земля внутри его, в сущности, представляет собой остров. Только в последний момент Большая Коричневая отклоняется, оставляя узкий перешеек, соединяющий остров с «материком».

Этот участок земли — низинной, заболоченной, поросшей соснами, эвкалиптами, вязами, дубами и покрытой мириадами ручейков, трясин и мелких озерцов, иные из которых связаны друг с другом, — и назывался «островом Пэджитов». Почва здесь плодородная, но никто никогда не потрудился осушить и расчистить сколько-нибудь значительную ее площадь. На острове ничего не выращивали, кроме строевого леса и — в изобилии — пшеницы: для нелегального производства виски. А еще марихуаны, но это более поздняя история.

По узкой полоске земли между встречными потоками Большой Коричневой пролегала асфальтовая дорога, которая постоянно находилась под наблюдением. Она была построена давным-давно на средства округа, но мало кто из налогоплательщиков рисковал ею пользоваться.

Остров целиком находился во власти Пэджитов еще со времен восстановления Юга, когда Рудольф Пэджит, торговец коврами, приехал сюда с Севера, однако немного запоздал: лучшие земли были уже разобраны. Он долго искал, не нашел ничего привлекательного, а потом каким-то образом наткнулся на кишащий змеями остров. На карте тот выглядел многообещающе. Рудольф сколотил шайку из недавно освобожденных рабов, которые, орудуя мачете, а если требовалось, и ружьями, проложили ему путь на остров. Никто другой на него не посягал.

Рудольф женился на местной шлюхе и занялся лесозаготовками. Поскольку спрос на строевой лес после Гражданской войны был велик, дела у него пошли превосходно. Шлюха оказалась весьма плодовита, и вскоре по острову носилась ватага маленьких Пэджитов. Один из пригретых Рудольфом бывших рабов оказался мастером самогоноварения, и Рудольф стал единственным, наверное, фермером, который не только не торговал зерном, но и не использовал его в собственном хозяйстве. Вместо этого он производил напиток, который вскоре приобрел известность как лучшее в этих краях виски.

Тридцать лет, вплоть до своей смерти в 1902 году от цирроза, Рудольф занимался изготовлением «паленого» виски. К тому времени клан Пэджитов, заселивший уже весь остров, процветал благодаря лесопилкам и незаконной торговле виски. По острову были разбросаны с полдюжины винокурен. Хорошо замаскированные и охраняемые, они работали на промышленном оборудовании.

Виски Пэджитов славилось повсюду, хотя, как нетрудно догадаться, к публичной известности его производители не стремились. Они были очень скрытны и преданы клану, тщательно охраняли тайну частной жизни и смертельно боялись, чтобы кто-то извне не проник, не дай Бог, в их маленькое королевство и не посягнул на их очень существенные доходы. Называли они себя лесорубами, и все прекрасно знали, что они действительно производят — весьма успешно — пиломатериалы. Здание «Деревообрабатывающей компании Пэджитов» высилось вблизи главного шоссе у реки. Семья старательно пестовала легенду о себе как о законопослушных налогоплательщиках, чьи дети посещают бесплатную школу.

В 1920 — 1930-е годы, когда действовал «сухой закон» и страна томилась жаждой, спрос на виски превосходил все возможности Пэджита. Самогон перевозили в дубовых бочках на пароходах по Большой Коричневой, а далее — грузовиками на Север, вплоть до Чикаго. Патриархом, президентом и директором по производству и маркетингу был старый забияка по имени Кловис Пэджит, старший сын Рудольфа и местной шлюхи. С юных лет Кловис усвоил непреложную истину: лучший доход — тот, из которого не изымаются налоги. Это был урок номер один. Второй урок состоял в том, что выгоднее всего иметь дело с наличными. Кловис был агрессивным приверженцем наличности и уклонения от налогов. Ходили слухи, что денег у Пэджитов больше, чем в казне штата Миссисипи.

В 1938 году три агента налоговой службы переправились через реку в арендованной плоскодонке, чтобы поискать источники доходов старика Пэджита. Их тайное проникновение на остров было заранее обречено на неудачу по нескольким причинам. Прежде всего, порочным был сам способ переправы. Но почему-то они решили совершить свою вылазку именно в полночь. Их трупы расчленили и очень глубоко закопали.

В 1943 году в округе Форд произошло странное событие — шерифом (или верховным шерифом, как его здесь называют) был избран честный человек. Звали его Кунс Лэнтрип, и был он отнюдь не так честен, как вещал об этом с трибуны, обещая покончить с коррупцией, очистить от мошенников окружное правительство, покончить с бутлегерством и незаконным производством спиртного, в том числе принадлежащим самим Пэджитам. Речи он произносил и впрямь прекрасные, и его выбрали с перевесом в восемь голосов.

Ждать сторонникам Лэнтрипа пришлось долго, однако через полгода после вступления в должность он все же собрал своих помощников и перешел с ними на остров по единственному мосту — допотопному деревянному сооружению, возведенному округом еще в 1915 году по настоянию Кловиса. Пэджиты пользовались им иногда по весне, когда уровень воды в реке сильно поднимался. Больше никому по мосту ходить не разрешалось.

Двоих помощников убили выстрелами в голову, а тело Лэнтрипа вообще не было найдено. Три пэджитовских негра тихонечко уложили его на краю трясины. Бафорд, старший сын Кловиса, руководил «погребением».

Слухи об этой расправе несколько недель были главной новостью в Миссисипи, губернатор грозился даже отрядить в Клэнтон солдат национальной гвардии. Но шла Вторая мировая война, и вскоре новость о высадке союзных войск в Нормандии отвлекла на себя всеобщее внимание. Бойцов национальной гвардии мало осталось в стране, а те, кто был в состоянии держать оружие, не выказывали особого желания атаковать остров Пэджитов. Нормандский берег привлекал их куда больше.

Наученные благородным экспериментом честного шерифа, добропорядочные граждане округа следующим выбрали представителя старой школы. Его звали Маккей Дон Коули, и его отец был верховным шерифом в двадцатые годы, когда остров Пэджитов возглавлял Кловис. Кловис и Коули-старший были весьма близки, и все знали, что шериф разбогател потому, что Старый Пэджит имел возможность свободно пересекать границу округа. Когда Маккей Дон объявил о своем намерении баллотироваться, Бафорд послал ему пятьдесят тысяч долларов наличными. Избрание Маккея Дона прошло как по маслу. Его оппонент в предвыборных речах делал упор на свою честность.

В Миссисипи было широко распространено, но открыто не декларировалось убеждение, что хороший шериф должен быть и ловкачом, чтобы обеспечивать законность и порядок. Самопальное виски, проституция и азартные игры — всего лишь факты жизни, и шериф обязан уметь относиться к подобным явлениям с умом, чтобы регулировать их и ограждать от них добрых христиан. Пороки эти неискоренимы, так что шерифу следует лишь координировать и синхронизировать неизбывное течение греха. А за свои усилия он должен получать кое-какую мзду от грешников. Именно этого и ожидал шериф. Ожидали и его избиратели. Ни один честный человек не в состоянии существовать на такое ничтожное жалованье, как жалованье шерифа. Ни один честный человек не способен пройти через подпольный теневой мир так, чтобы тот не оставил на нем своего следа.

Большую часть того столетия, что минуло после Гражданской войны, Пэджиты содержали шерифов округа Форд. Они почти в открытую покупали их с помощью мешков денег. Маккей Дон Коули получал ежегодно сто тысяч (по слухам), а в год выборов и вовсе имел все, что пожелает. Так же щедры Пэджиты были и по отношению к другим представителям администрации и политикам. Они им платили втихую и полностью контролировали. Взамен просили немного: Пэджиты хотели, чтобы их оставили в покое на их острове.

После Второй мировой войны спрос на подпольную алкогольную продукцию стал постепенно падать. А поскольку из поколения в поколение Пэджитов учили действовать только за рамками закона, Бафорд и его семейство стали искать другие сферы запрещенной коммерции. Торговать лишь пиломатериалами было скучно: эта деятельность слишком сильно зависела от множества рыночных факторов и — что важнее всего — не приносила пачек наличности, притока которой требовала семья. Пэджиты торговали оружием, угоняли машины, мошенничали, покупали и жгли дома, чтобы получить страховку. В течение двадцати лет они содержали высокодоходный бордель на границе округа, пока тот загадочным образом не сгорел в 1966 году.

Они были людьми творческими и предприимчивыми, постоянно что-то придумывали и изыскивали новые возможности, выслеживали кого-нибудь, кого можно ограбить. Ходили слухи, порой весьма убедительные, что Пэджиты входили в объединенную мафию Дикси[5] — широко раскинувшую свою сеть воровскую банду, состоявшую из местного сброда, которая свирепствовала на Юге в шестидесятые годы. Никаких подтверждений этим слухам быть не могло, многие им и не верили, в первую очередь потому, что Пэджиты были слишком скрытны, чтобы допустить кого бы то ни было в свой бизнес. Тем не менее слухи продолжали циркулировать, и Пэджиты оставались объектами бесконечных пересудов, о них сплетничали в кафе и бакалейных лавках, расположенных вокруг главной площади Клэнтона. Героями их, разумеется, не почитали, но то, что они были местной легендой, — несомненно.

В 1967 году один из молодых Пэджитов смылся в Канаду, чтобы избежать призыва. Потом перебрался в Калифорнию, где попробовал марихуану и понял, что это — вещь.

Побыв несколько месяцев «противником войны во Вьетнаме», он затосковал по дому и тайком прокрался обратно на остров Пэджитов. С собой привез четыре фунта «дури», которой угостил своих кузенов. Тем она тоже понравилась. Парень поведал остальным, что вся страна, и в первую очередь Калифорния, курит травку как сумасшедшая. Миссисипи, как всегда, отставал от моды минимум лет на пять.

«Дурь» растет как трава, не требуя никаких затрат, ее можно собирать и отправлять в города, где на нее большой спрос. Отец парня, Джилл Пэджит, внук Кловиса, почуял безграничные возможности, и вскоре большая часть бывших пшеничных полей была засеяна коноплей. Участок земли длиной в две тысячи футов был расчищен под взлетную полосу, и Пэджиты приобрели частный самолет. Не прошло и года, как были налажены ежедневные рейсы в пригороды Мемфиса и Атланты, где Пэджиты также раскинули свою сеть. К их вящему удовольствию и с их деятельной помощью марихуана наконец вошла в моду и в южных штатах.

Производство виски почти свели на нет. С борделем было покончено. Пэджиты наладили связи с Майами и Мексикой, деньги потекли к ним рекой. В течение многих лет никто в округе Форд понятия не имел, что Пэджиты торгуют наркотиками. А когда узнали, их все равно не удалось схватить за руку. Ни один из Пэджитов никогда не представал перед судом по обвинению в каком бы то ни было преступлении, связанном с наркотиками.

Более того, ни один из Пэджитов вообще никогда не подвергался аресту. Подумать только: сто лет подпольно производить виски, воровать, заниматься контрабандой оружия, контролировать игорный бизнес, проституцию, изготавливать фальшивки, подкупать, даже убивать — и ни одного ареста. Они были ушлыми людьми, действовали исключительно осторожно, обдуманно и умели выжидать.

А потом Дэнни Пэджит, младший сын Джилла, был арестован за изнасилование и убийство Роды Кассело.

Глава 4

На следующий день мистер Диси рассказывал мне: удостоверившись в том, что Рода мертва, он оставил ее в качалке на террасе, а сам пошел в ванную, разделся и, встав под душ, наблюдал, как смываемая с него кровь соседки стекает в слив, после чего, переодевшись в рабочий комбинезон, стал ждать полицию и «скорую», держа под прицелом соседский дом и готовый стрелять, если заметит там хоть малейшее шевеление. Но никакого шевеления не было, ни единого шороха оттуда не доносилось. Потом он услышал приближающийся звук сирены.

Его жена уложила детей в дальней спальне и, укрыв одеялами, легла рядом, охраняя их покой. Майкл все время спрашивал о маме и о том, кто был тот мужчина. Тереза же была слишком перепугана, чтобы говорить. Она лишь дрожала, словно замерзла, сосала палец и время от времени издавала нечленораздельный звук — не то стон, не то мычание.

Очень скоро Беннинг-роуд ожила, повсюду замигали красные и синие проблесковые маячки. Прежде чем увезти, тело Роды сфотографировали под разными углами. Вокруг ее дома поставили оцепление. Действиями помощников руководил сам шериф Коули. Не выпуская из рук ружья, мистер Диси сделал заявление сначала следователю, потом шерифу.

Вскоре после двух часов ночи явился помощник шерифа и сообщил, что врач считает необходимым привезти детей на обследование. Они сели на заднее сиденье патрульной машины: Майкл, тесно прижавшись к мистеру Диси, Тереза — на коленях у миссис Диси. В больнице малышам дали легкое успокоительное и поместили в отдельную палату. Сестры принесли им молока с печеньем и не оставляли одних, пока дети не заснули. На следующий день приехала сестра Роды из Миссури и увезла племянников с собой.

* * *

Телефон зазвонил за несколько секунд до полуночи. Это был Уайли Мик, наш фотограф. Он узнал о происшествии по каналу полицейской связи и уже слонялся перед зданием тюрьмы, ожидая, когда привезут задержанного. В крайнем возбуждении он сообщил, что там полно полиции и мне необходимо срочно приехать. «Давай скорее сюда, — торопил он меня. — Это может стать настоящей бомбой!»

В то время я жил над старым гаражом, примыкавшим к разрушающемуся, но все еще величественному викторианскому зданию, известному как дом Хокутов. Его населяла орда престарелых Хокутов: три сестры и брат, которые по очереди выступали в роли моих хозяев. Их усадьба — пять акров земли — находилась всего в нескольких кварталах от центральной площади Клэнтона и вот уже сто лет представляла собой семейный капитал. Она заросла деревьями, запущенными цветочными клумбами, дебрями вымахавших сорняков, и во всех этих джунглях водилось столько зверья, что в пору было официально объявить ее охотничьими угодьями. Кролики, белки, скунсы, опоссумы, еноты, мириады птиц, зеленые и черные змеи всевозможных размеров — не ядовитые, как меня заверили, — и десятки кошек. Но — никаких собак. Хокуты собак ненавидели. Каждая кошка имела имя, и главным пунктом в моем устном договоре найма было требование уважать их.

Я уважал. Моя четырехкомнатная квартира на чердаке была просторной, чистой и обходилась в смешную сумму — пятьдесят долларов в месяц. Если хозяева желали, чтобы за такую щадящую арендную плату я уважал их котов, я был готов это делать.

Глава семьи, врач Майлс Хокут, несколько десятков лет практиковавший в Клэнтоне, был человеком эксцентричным. Мать умерла во время родов, и, согласно местной легенде, после ее смерти доктор Хокут стал болезненно трястись над детьми. Чтобы оградить их от внешнего мира, он состряпал самую невероятную ложь, когда-либо слыханную в округе Форд: объяснил детям, будто проклятие безумия родовое, коренится в глубине веков, поэтому они никогда не должны жениться и выходить замуж, чтобы не плодить идиотов. Дети боготворили отца, верили ему, и, вероятно, в какой-то мере он внушил им веру в собственную психическую неполноценность. Ни один из них не связал себя узами брака. Сыну, Максу Хокуту, когда он сдал мне квартиру, был восемьдесят один год. Близнецам Вилме и Джилме — по семьдесят семь, а Мелберте, «малышке», семьдесят три, и уж она-то была совершенно чокнутой.

Думаю, когда я в полночь спускался по деревянной лестнице, из кухонного окна подглядывала за мной Джилма. На нижней ступеньке, загораживая дорогу, спала кошка, и я почтительно переступил через нее, хотя мне хотелось наподдать так, чтобы та вылетела на улицу.

В гараже стояли две машины. Мой «спитфайр» с поднятым верхом — чтобы кошки не залезали внутрь — и длинный блестящий «мерседес» с красно-белыми мясницкими ножами, нарисованными на дверцах. Под ножами зеленой краской были выведены цифры. Кто-то когда-то сказал мистеру Максу Хокуту, что можно полностью окупить стоимость новой машины, если использовать ее для дела, изобразив на бортах какой-нибудь логотип. Мистер Хокут приобрел «мерседес» и стал точильщиком. Он утверждал, будто в багажнике у него инструменты.

Машине было более десяти лет, но прошла она за это время менее восьми тысяч миль. Еще одна бредовая идея, внушенная Хокутам отцом, состояла в том, что для женщины водить машину — грех, поэтому единственным шофером в семье был мистер Макс.

Я вывел свой «спитфайр» из гаража и помахал подглядывавшей из-за занавески Джилме. Та отдернула голову и скрылась. Тюрьма находилась в шести кварталах от дома. Поспать мне удалось всего полчаса.

Когда я прибыл, у Дэнни Пэджита снимали отпечатки пальцев. Контора шерифа располагалась в передней части тюремного здания и была набита его помощниками, резервистами, добровольцами-пожарными и прочим людом, имевшим хоть какое-то право носить служебную форму. Уайли поджидал меня перед входом.

— Это Дэнни Пэджит! — в большом возбуждении сообщил он.

Я задумался на мгновение.

— Кто?

— Дэнни Пэджит, с острова.

Прожив в округе Форд менее трех месяцев, я не встречал пока ни одного Пэджита. Они, как известно, жили замкнуто. Но мне уже к тому времени — а впоследствии и подавно — доводилось слышать разные версии «Легенды о Пэджитах». Рассказывать истории об этом семействе было излюбленной формой развлечения в округе.

Уайли продолжал фонтанировать:

— Я сделал несколько потрясающих снимков в тот момент, когда его выводили из машины. Он весь в крови. Обалденные будут фотографии! Девушка мертва!

— Какая девушка?

— Ну, та, которую он убил. А еще изнасиловал, по крайней мере так говорят.

— Дэнни Пэджит?! — До меня стал доходить наконец смысл сенсации. В мозгу вспыхнул заголовок — уж конечно, самый крупный и жирный за много лет существования местной «Таймс». Несчастный старина Пятно держался подальше от сенсационных историй. Вот он и разорился. У меня были другие планы.

Протиснувшись внутрь, мы стали искать шерифа Коули. За время своей недолгой работы в газете я дважды сталкивался с ним, и на меня произвели впечатление его доброжелательность и вежливость. Он называл меня «мистер», ко всем обращался не иначе как «сэр» или «мэм» — и всегда с улыбкой. Он был шерифом еще во время памятной бойни 1943 года, так что возраст наверняка приближался к семидесяти. Высокий, подтянутый, без обязательного для большинства южных шерифов толстого живота. Внешне он являл собой тип истинного джентльмена, и впоследствии, сталкиваясь с ним, я всегда задавался вопросом: как такой обходительный человек может быть таким коррумпированным?

Шериф вышел из комнаты в глубине помещения, за ним помощник, а я, исполненный понимания необходимости овладевать профессиональной хваткой, бросился к нему.

— Шериф, всего пара вопросов, — твердо сказал я. Других репортеров вокруг не наблюдалось. Его ребята — официальные, неофициальные помощники, желающие стать таковыми, плохо обученные констебли в кустарно сшитых мундирах — тут же смолкли и насмешливо-недоброжелательно уставились на меня. Они все еще воспринимали меня как богатого мальчика-чужака, которому каким-то образом удалось прибрать к рукам их газету. Я не имел права вмешиваться в их дела, да еще в такой момент.

Шериф Коули, как всегда, улыбнулся так, будто подобные полуночные встречи здесь были в порядке вещей.

— Да, сэр, мистер Трейнор. — У него был низкий, глубокий голос, который действовал успокаивающе. Такой господин просто не способен лгать.

— Что вы можете рассказать об убийстве?

Сложив руки на груди, он сухим полицейским языком изложил суть событий:

— Белая женщина, тридцати одного года, подверглась нападению в собственном доме на Беннинг-роуд. Изнасилована, получила ножевые ранения, скончалась. До разговора с ее родными я не могу оглашать ее имени.

— Вы произвели арест?

— Да, сэр, но пока — никаких подробностей. Дайте нам часа два. Мы ведем следствие. Это все, мистер Трейнор.

— По слухам, вы задержали Дэнни Пэджита?..

— Я не имею дела со слухами, мистер Трейнор. Это не моя профессия. И не ваша.

Мы с Уайли поехали в больницу, попытались там что-нибудь разнюхать, но не услышали ничего, что годилось бы для печати. Потом отправились на место преступления, на Беннинг-роуд. Полицейский кордон окружал дом, несколько соседей стояли у почтового ящика за желтой оградительной лентой. Мы подошли к ним поближе, но, несмотря на все старания, не услышали ничего интересного. Люди, казалось, онемели от потрясения, так что, поглазев немного на дом, мы удалились.

Племянник Уайли служил добровольным помощником шерифа. Мы отыскали его среди тех, кто охранял дом Диси, — там все еще продолжался осмотр террасы и качалки, в которой Рода испустила последний вздох, — отозвали его в сторонку, за окружавшую дом живую миртовую изгородь, и он-то нам все рассказал. Разумеется, не для печати — будто в округе Форд возможно было сохранить в тайне подобные кровавые подробности.

* * *

По периметру главной площади Клэнтона были расположены три маленьких кафе — два для белых и одно для черных. Уайли предложил сразу после открытия занять там столик и просто послушать.

Я обычно не завтракаю и в то время, когда подают завтрак, еще сплю. Ничего не имею против того, чтобы работать до полуночи, но вставать предпочитаю тогда, когда солнце уже в зените. Я быстро сообразил, что одним из преимуществ владельца маленького еженедельника является возможность работать допоздна, но и поздно вставать. Статьи можно писать в любое время, главное — вовремя сдать номер в печать. Пятно сам, как известно, появлялся в редакции незадолго до полудня, предварительно, разумеется, заглянув в бюро ритуальных услуг. Меня такой режим вполне устраивал.

На второй день после моего вселения в квартиру над гаражом Хокутов Джилма начала колотить в дверь в половине десятого утра. Она колотила до тех пор, пока я, в исподнем, не притащился в свою крохотную кухоньку и не увидел, что она пытается заглянуть внутрь сквозь жалюзи. По словам хозяйки, она уже готова была вызвать полицию. Остальные Хокуты бродили вокруг гаража, осматривали мою машину и были уверены, что совершено преступление.

Джилма спросила, что я делаю. Я ответил, что мирно спал до тех пор, пока кто-то не начал молотить в эту проклятую дверь. Она поинтересовалась, почему это я еще сплю в половине десятого в будний день. Я потер глаза, пытаясь придумать разумный ответ, и только тут сообразил, что стою перед семидесятитрехлетней девственницей почти голый. Она не сводила глаз с моих бедер.

Хокуты встают в пять, объяснила Джилма. В Клэнтоне никто не спит до половины десятого. Может, я перепил накануне? Они просто волновались, вот и все. Закрыв дверь, я, все еще сонный, заверил ее, что совершенно трезв, поблагодарил за беспокойство, но уведомил, что буду часто оставаться в постели после девяти утра.

В этом кафе мне уже доводилось бывать: несколько раз — не слишком рано — я пил там кофе и однажды обедал. Как владелец местной газеты, я считал себя обязанным вращаться в обществе — в разумное время, конечно, — и искренне намеревался в предстоящие годы писать об округе Форд, его людях, разных его уголках и событиях.

Уайли предупредил, что в кафе спозаранку будет куча народу.

— Как обычно после футбольных матчей и автомобильных аварий, — сказал он.

— А после убийств? — спросил я.

— Их здесь давно не бывало.

Он оказался прав: когда мы вошли, зал был забит до отказа, хотя только что пробило шесть. Уайли кое с кем обменялся приветствиями, кое с кем — рукопожатиями, кое с кем переругнулся. Он здесь был своим и знал всех. Я кивал, улыбался и ловил на себе случайные взгляды. В округе Форд требуются годы, чтобы тебя признали. Местные жители доброжелательны к посторонним, но относятся к ним настороженно.

Мы нашли два свободных места за стойкой, и я заказал себе кофе. Больше ничего. Официантка явно не одобрила меня, однако смягчилась благодаря Уайли, который попросил принести омлет, ветчину по-сельски, крекеры, овсянку и блины — во всем этом холестерола было достаточно, чтобы угробить даже мула.

Все разговоры вертелись только вокруг изнасилования и убийства, да и понятно: если даже погода способна была вызывать здесь оживленные споры, представьте себе, какую бурю подняло настоящее убийство. Сто лет Пэджиты держали округ в кулаке, пора всех их отправить в тюрьму. И для этого, если потребуется, окружить остров национальной гвардией. Маккей Дон должен уйти, слишком долго он был марионеткой в их руках, позволял этой банде мошенников гулять на свободе и думать, что закон писан не для них. Теперь вот еще и это.

О Роде говорили мало, поскольку никто о ней почти ничего не знал. Кто-то слышал, что она бывала в барах, расположенных вдоль границы округа, кто-то — будто бы она спала с каким-то здешним юристом. С кем именно — неизвестно. Просто слухи.

Слухами гудело и кафе. Парочка наиболее горластых посетителей поочередно держали трибуну, и меня поразило, как безответственно выдавали они свои версии случившегося. Жаль, что я не мог опубликовать все те диковинные сплетни, которых мы наслушались.

Глава 5

Тем не менее напечатали мы немало. Заголовок вверху первой полосы гласил, что Рода Кассело изнасилована и убита, а Дэнни Пэджит задержан по подозрению в совершении этого преступления. Заголовок можно было прочесть с расстояния двадцати ярдов, стоя на любом углу площади перед зданием суда.

Под заголовком были помещены два снимка: Рода в бытность старшеклассницей и Пэджит в момент, когда его вели в тюрьму в наручниках. Уайли отлично ухватил момент. Снимок получился классный: Пэджит презрительно ухмылялся, глядя прямо в объектив. Кровь была у него и на лбу — след аварии, и на рубашке — след убийства. Тип выглядел мерзким, злобным, высокомерным, пьяным и безоговорочно виновным, я не сомневался, что фотография станет сенсацией. Уайли считал, что лучше бы нам этого избежать, но мне было двадцать три года — возраст, не располагающий к осторожности. Я жаждал донести до своих читателей всю правду, какой бы отвратительной она ни была. Я хотел, чтобы газета продавалась.

Фотографию Роды удалось получить через ее сестру, она жила в Миссури. Когда я первый раз разговаривал с ней по телефону, та, почти ничего не сообщив, быстро повесила трубку. Во второй раз чуточку оттаяла, сообщила, что дети находятся под наблюдением врача, что похороны состоятся во вторник, в полдень, в маленьком городке неподалеку от Спрингфилда, и что их семья горячо желает всему штату Миссисипи гореть в аду.

Я заверил, что прекрасно понимаю их чувства, и сказал, что сам я из Сиракьюса и никакого отношения к этим гадам не имею, после чего она согласилась наконец прислать фотографию.

Ссылаясь на источники, пожелавшие остаться неназванными, я подробно описал то, что произошло в предыдущую субботу на Беннинг-роуд. Сведения, в которых был уверен, я излагал прямо, без обиняков, те, которые не подтверждались фактами, обкусывал по краям и, обставив всеми необходимыми оговорками, приводил в сослагательном наклонении: как, по моим соображениям, это могло было быть. Бэгги Сагс героически хранил трезвость в течение необычно долгого времени, чтобы внимательно прочесть и отредактировать материалы и тем самым уберечь нас от судебного преследования, а то и от пули.

На второй полосе мы поместили план места преступления и большую фотографию дома Роды, сделанную наутро после убийства: дом и часть сада, окруженные желтой оградительной лентой и полицейскими машинами. На снимке были видны велосипеды и игрушки Майкла и Терезы, разбросанные по лужайке. В некотором смысле этот снимок производил даже более зловещее впечатление, чем если бы на нем был изображен труп, — такой фотографии у меня не было, хотя я и пытался ее раздобыть. Помещенный же нами снимок наглядно свидетельствовал о том, что в доме мирно жили дети, ставшие свидетелями преступления, столь чудовищного, что большинство жителей округа до сих пор не могут поверить в то, что оно действительно имело место.

Что именно успели увидеть дети? Это был самый жгучий вопрос.

Я не мог дать точного ответа, но подбирался к нему предельно близко. Описав интерьер дома и его окружение, я, опираясь на те же анонимные источники, размышлял: детская находится примерно в тридцати ярдах от спальни их матери. Дети выскочили из дома до того, как удалось выбраться самой Роде; подбегая к соседскому дому, они были в шоке, такими их увидел мистер Диси. Майклу и Терезе потребовалась врачебная помощь, и теперь там, в Миссури, они проходят курс терапии. Следовательно, увидели они немало.

Будут ли брат и сестра выступать в качестве свидетелей на суде? Бэгги считал, что это исключено: они просто слишком малы. Но вопрос носился в воздухе, и я не обошел его стороной, чтобы подбросить читателям еще один повод для обсуждений и споров. Потоптавшись вокруг возможности появления детей в зале суда, я делал вывод, что, по мнению «экспертов», такой сценарий маловероятен. Бэгги звание эксперта чрезвычайно польстило.

Некролог на смерть Роды был длинным настолько, насколько это вообще возможно. Впрочем, учитывая традиции «Таймс», неожиданностью это ни для кого не явилось.

Во вторник мы отправили газету в печать около десяти часов вечера, на стендах вокруг главной площади она появилась в среду к семи утра. В период банкротства наш тираж не дотягивал до тысячи двухсот экземпляров, за первый месяц моего бесстрашного руководства он подскочил до двух с половиной тысяч, и цифра пять тысяч не казалась нам утопией.

Номер, освещающий убийство Роды Кассело, мы напечатали тиражом восемь тысяч и развесили повсюду — возле входов в кафе, в помещениях суда, газета легла на стол каждого окружного служащего, каждый посетитель банка имел возможность ознакомиться с ней в ожидании завершения своей банковской операции. Три тысячи экземпляров мы разослали потенциальным подписчикам в качестве одноразовой рекламной акции.

По словам Уайли, это убийство стало в округе первым за последние восемь лет. И оказалось связанным с одним из Пэджитов... Совершенно исключительное происшествие! Я счел это дело своим звездным часом и, разумеется, не упустил возможности разгуляться по поводу шока, который происшествие произвело на общественность, и его кровавых подробностей, подав их в сенсационном ключе. Разумеется, получился типичный образчик скандальной дешевой статейки, но меня это не смущало.

Я и представить себе не мог, что ответ последует так быстро и окажется столь неприятным.

* * *

В девять часов утра, в четверг, главный зал на втором этаже здания окружного суда оказался переполненным. Это была епархия достопочтенного Рида Лупаса, престарелого судьи выездного суда округа Тайлер, который посещал Клэнтон восемь раз в году, чтобы вершить здесь правосудие. Если верить Бэгги — а наш репортер большую часть своей трудовой жизни околачивался в помещении суда и его окрестностях, где собирал сплетни или плодил их, — Лупас был легендарной личностью: закаленный воин, правивший железной рукой, неподкупно честный судья, которому каким-то чудом удалось уберечься от пэджитовских щупальцев. Может быть, потому, что сам был из другого округа, судья Лупас непоколебимо верил: преступники должны получать долгие сроки заключения и, предпочтительно, отбывать его на каторге, хотя не имел возможности приговаривать к такой мере наказания.

В понедельник, прямо с утра, адвокаты Пэджитов ринулись вызволять Дэнни из тюрьмы. Судья Лупас был занят на процессе, проходившем в другом округе, — в сферу его ответственности входило шесть округов, — и наотрез отказался от поспешного проведения процессуального заседания, назначив его на четверг и таким образом дав возможность городу несколько дней посудачить и поразмыслить.

Будучи представителем прессы, более того, владельцем местной газеты, я счел себя обязанным явиться пораньше и занять хорошее место. Да, чувство, которое я испытывал, можно было назвать самодовольством: обыватели пришли сюда из любопытства, я же выполнял важную работу. Мы с Бэгги уже сидели во втором ряду, когда зал начал заполняться.

Основным защитником Дэнни Пэджита был некий тип по имени Люсьен Уилбенкс, человек, которого я вскоре горячо возненавидел. Он представлял собой то, что осталось от некогда знаменитого клана юристов, банкиров и прочая, прочая. Род Уилбенксов плодотворно трудился на благо Клэнтона многие годы, после чего пришел Люсьен и запятнал доброе имя семьи, разрушив почти все, что ею было создано. Он строил из себя юриста-радикала, что в семидесятые годы для данного уголка мира было большой редкостью: носил бороду, ругался как извозчик, много пил и предпочитал защищать насильников, убийц и растлителей малолетних. Одного того, что он был единственным в округе членом Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, было достаточно, чтобы получить пулю в лоб. Но Люсьена это не волновало.

Люсьен Уилбенкс был резким, бесстрашным и крайне злобным. Дождавшись, пока все усядутся — как раз перед появлением судьи Лупаса, — он медленно приблизился ко мне с последним номером «Таймс» в руке и, размахивая им перед моим носом, проорал так, что зал мгновенно затих:

— Вы — сукин сын! Кем вы, черт подери, себя возомнили?

Я был настолько обескуражен, что даже не попытался ответить, и почувствовал, как Бэгги осторожно отодвинулся от меня. В зале не осталось ни одной пары глаз, которая не была бы устремлена в мою сторону; я понимал, что обязан что-нибудь сказать.

— Я всего лишь рассказываю людям правду, — выдавил я, постаравшись, насколько смог, изобразить убежденность.

— Это «желтая пресса»! — надрывался он, размахивая газетой в нескольких дюймах от моего носа. — Бульварная брехня, выдаваемая за сенсацию!

— Премного благодарен. — Как подобает поистине мудрому человеку в подобной ситуации, я не стал лезть на рожон. В зале находилось по меньшей мере пять помощников шерифа, но ни один из них не выказал ни малейшего интереса к происходящему.

— Мы завтра же подадим на вас в суд! — сверкая глазами, сообщил Уилбенкс. — И потребуем миллион долларов в возмещение морального ущерба!

— У меня тоже есть адвокаты, — ответил я, моментально испугавшись, что вслед за Коудлами окажусь банкротом. Люсьен швырнул газету мне на колени, развернулся и пошел к своему столу. Я смог наконец вздохнуть; сердце едва не выпрыгивало из груди. Щеки пылали от смущения и страха.

Но мне удавалось сохранять на лице глупую ухмылку — нельзя же было показать здешним старожилам, что меня, редактора-издателя их газеты, можно запугать. Миллион долларов за моральный ущерб! Перед моим мысленным взором тут же предстала бабушка. Это будет трудный разговор...

За судейской скамьей послышалось какое-то шевеление, судебный пристав открыл дверь и провозгласил:

— Встать, суд идет!

Судья Лупас, в волочившейся по полу выцветшей черной мантии, протиснулся в дверь и прошаркал к своему креслу. Усевшись, он осмотрел аудиторию и сказал:

— Доброе утро. На редкость большой для процессуального заседания сбор.

Подобное мероприятие обычно не привлекало внимания публики, на нем присутствовали лишь обвиняемый, его адвокат, ну, иногда мать обвиняемого. На сей раз в зал набилось не менее трехсот человек.

Но это ведь было не просто процессуальное заседание. Оно касалось дела об изнасиловании и убийстве, и мало кто в Клэнтоне мог позволить себе пропустить такое. Однако я прекрасно отдавал себе отчет в том, что большинству горожан не удастся попасть в зал суда, они будут полагаться на «Таймс», и был полон решимости предоставить им наиболее полную информацию.

Каждый раз, когда мой взгляд падал на Люсьена Уилбенкса, я вспоминал об иске в миллион долларов. Нет, это несерьезно, он не будет преследовать в судебном порядке мою газету. Или будет? Но за что? В моих материалах не содержалось ни клеветы, ни диффамации.

Судья Лупас сделал знак другому судебному приставу, и тот открыл боковую дверь. В зал ввели Дэнни Пэджита в наручниках, сковывавших его руки за спиной. На нем были тщательно выглаженная белая рубашка, брюки цвета хаки и мокасины. На чисто выбритом лице — никаких видимых ссадин. Ему было двадцать четыре, на год больше, чем мне, но выглядел он намного моложе: аккуратно подстриженный, привлекательный — такой юноша должен был бы учиться в колледже, невольно подумал я. Держался обвиняемый надменно и, когда с него снимали наручники, презрительно ухмыльнулся, а оглядев зал, похоже, обрадовался повышенному вниманию к своей персоне. У него был вид человека, уверенного в том, что неограниченные возможности семейного кошелька будут использованы, чтобы вытащить его из этой маленькой неприятности.

В первом ряду, прямо за его спиной, сидели его родители и разные прочие Пэджиты. Его отец Джилл, внук печально знаменитого Кловиса Пэджита, имел высшее образование и, по слухам, являлся главным «отмывателем» денег в банде. Мать Дэнни оказалась со вкусом одетой и весьма привлекательной дамой, что было странно: чтобы выйти замуж за Пэджита, войти в клан и провести остаток жизни запертой на острове, нужно быть не в своем уме.

— Я ее никогда прежде не видел, — шепнул мне Бэгги.

— А сколько раз ты видел Джилла? — спросил я.

— Пару раз за последние двадцать лет.

Обвинение от имени штата поддерживал окружной прокурор, тоже выездной, по имени Роки Чайлдерс. Судья Лупас обратился к нему:

— Мистер Чайлдерс, полагаю, штат возражает против освобождения подозреваемого под залог?

Чайлдерс встал и подтвердил:

— Да, сэр.

— На каком основании?

— На основании тяжкого характера совершенных им преступлений, ваша честь. Жестокое изнасилование жертвы в ее собственной постели на виду у ее малолетних детей и убийство, явившееся следствием по меньшей мере двух ножевых ран. А также попытка бегства обвиняемого, мистера Пэджита, с места преступления. — Чеканные формулировки Чайлдерса, как шпаги, рассекали воздух в притихшем зале. — Существует высокая вероятность того, что, выпустив мистера Пэджита из тюрьмы, мы никогда его больше не увидим.

Люсьен Уилбенкс не смог дождаться своей очереди, тут же вскочил и вступил в пререкания:

— Возражение, ваша честь! У моего подзащитного нет никакого криминального прошлого, он никогда в своей жизни не подвергался аресту.

Судья Лупас спокойно посмотрел на адвоката поверх очков и сказал:

— Мистер Уилбенкс, надеюсь, это первый и последний раз, когда вы прерываете ход заседания. Предлагаю вам сесть. Когда суд сочтет необходимым вас выслушать, вас об этом уведомят. — Судья говорил ледяным тоном, почти зло, и я подумал: интересно, сколько раз этим двоим уже приходилось схлестываться в этом самом зале?

Но Люсьена Уилбенкса невозможно было пронять ничем, шкура заступника клана была толстой, как у носорога.

Чайлдерс сделал краткий экскурс в историю. Одиннадцать лет тому назад, в 1959 году, некто Джералд Пэджит был обвинен в угоне автомобилей в Тьюпело. Потребовался год, чтобы найти двух помощников шерифа, согласившихся наконец вступить на остров Пэджитов, чтобы предъявить ордер на арест, и, хоть они остались живы, миссию свою им выполнить не удалось. Джералд Пэджит то ли улизнул из страны, то ли спрятался где-то на острове.

— Как бы то ни было, — подвел итог Чайлдерс, — его так и не нашли, тем более не арестовали.

— Ты слышал про этого Джералда Пэджита? — шепотом спросил я у Бэгги.

— Не-а...

— Если обвиняемый будет отпущен под залог, ваша честь, мы его никогда больше не увидим, — повторил Чайлдерс. — Это ясно как день, — заключил он и сел.

— Мистер Уилбенкс? — сказал судья.

Медленно поднявшись, Люсьен махнул рукой в сторону Чайлдерса.

— Обвинитель, как обычно, пытается запутать суд, — любезнейшим голосом начал он. — Не Джералда Пэджита здесь судят. Я не представляю его интересов, и мне наплевать на то, что с ним случилось.

— Следите за своими выражениями, — одернул его Лупас.

— Повторяю, здесь судят не Джералда, а Дэнни Пэджита, молодого человека, не имеющего никакого криминального прошлого.

— Ваш клиент владеет недвижимостью в этом округе? — спросил Лупас.

— Нет, не владеет. Ему всего двадцать четыре года.

— Тогда прямо к делу, мистер Уилбенкс. Я знаю, что семья вашего подзащитного имеет здесь весьма обширные владения, и соглашусь отпустить его под залог только в том случае, если все эти владения будут предоставлены в качестве обеспечения явки вашего подзащитного в суд.

— Неслыханно! — взревел Люсьен.

— Это вполне соответствует тяжести предъявленных обвинений.

Люсьен швырнул на стол свой блокнот.

— Дайте мне минуту, я должен посоветоваться с семьей моего подзащитного.

Среди Пэджитов требование судьи подняло бурю волнений. Все сгрудились вокруг стола Уилбенкса, и мнения их разделились с первого мгновения. Было почти забавно наблюдать, как эти чрезвычайно богатые мошенники трясут головами и набрасываются друг на друга. Семейные разборки бывают быстрыми и жестокими, особенно когда на кону большие деньги. Казалось, у каждого из присутствующих Пэджитов свое особое мнение относительно того, какое решение принять. Можно себе представить, каково бывает, когда они делят добычу.

Люсьен понял, что согласие маловероятно, поэтому, отвернувшись от стола, обратился к судье:

— Это невозможно, ваша честь. Земля Пэджитов принадлежит по крайней мере сорока членам семьи, большинство из которых здесь не присутствуют. Требование суда представляется необоснованным и явно чрезмерным.

— Даю вам несколько дней, чтобы обсудить его, — ответствовал Лупас, явно наслаждаясь произведенным им смятением.

— Нет, сэр. Это несправедливо. Мой клиент имеет право рассчитывать на разумный залог, так же как любой другой обвиняемый.

— В таком случае решение об освобождении под залог откладывается до предварительных слушаний.

— Мы отказываемся от предварительных слушаний.

— Ваше право, — кивнул Лупас, делая пометку в бумагах.

— И требуем, чтобы дело было рассмотрено Большим жюри как можно скорее.

— В положенный срок, мистер Уилбенкс, так же как в случае с любым другим обвиняемым, — съязвил судья.

— Потому что мы непременно будем требовать переноса рассмотрения дела в другой округ, — с вызовом произнес Уилбенкс, словно делал важнейшее заявление.

— Немного преждевременно, вам не кажется? — парировал Лупас.

— В этом округе мой клиент не может рассчитывать на справедливый суд. — Уилбенкс шарил взглядом по залу, почти игнорируя судью, на лице которого проступило любопытство. — Все идет к тому, чтобы априори обвинить моего клиента и создать неблагоприятное общественное мнение, не дав ему возможности защитить себя. Суду следовало бы немедленно вмешаться и вынести приказ о лишении слова.

По моим представлениям, Люсьен Уилбенкс был здесь единственным, кого следовало лишить слова.

— Что вы хотите этим сказать, мистер Уилбенкс? — поинтересовался Лупас.

— Вы видели местную газету, ваша честь?

— Не в последнее время.

Все взоры обратились ко мне, и сердце мое замерло.

Продолжая свою гневную филиппику, Уилбенкс сверлил меня взглядом:

— Подробнейшая информация на первой полосе, кровавые снимки, анонимные источники, полуправда и недоговоренность — этого достаточно, чтобы обвинить любого невиновного!

Бэгги снова чуть отодвинулся от меня, я почувствовал, что остался в полной изоляции.

Картинно прошагав через зал, Люсьен швырнул экземпляр газеты на судейский стол.

— Только полюбуйтесь на это! — протрубил он.

Лупас поправил очки, поднес «Таймс» к глазам и, откинувшись на спинку кресла, принялся читать, судя по всему, ничуть не торопясь.

Читал он внимательно. В какой-то момент сердце у меня ожило и заколотилось в ритме отбойного молотка. Я почувствовал, как воротник рубашки взмок. Ознакомившись с первой полосой, Лупас развернул газету. В зале стояла мертвая тишина. А что, если он прямо сейчас велит отвести меня в тюрьму? Кивнет приставу — тот защелкнет наручники у меня на запястьях и потащит прочь. Я не был юристом и, пока судья изучал мой весьма пылкий репортаж, а весь зал, затаив дыхание, ждал его решения, испытывал невыразимый страх перед миллионным иском, коим грозил мне человек, несомненно, предъявивший не один такой на своем веку.

Ощущая на себе немало тяжелых взглядов, я предпочел сделать вид, что пишу что-то в блокноте, хотя и сам не смог бы разобрать, что я там нацарапал. Немалых усилий стоило мне сохранить невозмутимое выражение лица. Чего мне действительно хотелось, так это стремглав выскочить из зала и прямиком отправиться в Мемфис.

Наконец зашелестели страницы складываемой газеты — его честь завершил чтение. Он слегка наклонился вперед, к микрофону, и произнес слова, которым я, в сущности, обязан своей карьерой.

— Очень хорошо написано, — заключил он. — Краски, быть может, чуточку сгущены, но, безусловно, ничего противозаконного нет.

Я продолжал корябать в блокноте, будто бы ничего не слышал. Из внезапного, непредвиденного и весьма мучительного для меня столкновения с Пэджитами и Люсьеном Уилбенксом я вдруг вышел победителем.

— Поздравляю, — прошептал Бэгги.

Лупас отложил газету и позволил Уилбенксу еще несколько минут повитийствовать и побесноваться по поводу утечки информации из полиции, из офиса окружного прокурора, а в предстоящем будущем наверняка и из Большого жюри. Все эти утечки, по его мнению, каким-то образом координировались и составляли часть заговора неких не названных им людей, одержимых решимостью несправедливо осудить его клиента. Весь этот спектакль на самом деле предназначался для Пэджитов. Уилбенксу не удалось добиться освобождения под залог, оставалось лишь произвести впечатление своим рвением.

Лупас на такое не покупался.

И вообще, как вскоре стало ясно, устроенное Люсьеном представление было не чем иным, как дымовой завесой. Он отнюдь не намеревался всерьез ходатайствовать о переводе слушаний в другой округ.

Глава 6

Покупка газеты включала и приобретение ее доисторического здания редакции. Стоимость его была ничтожна. Оно находилось на южной стороне главной площади Клэнтона и представляло собой одно из четырех разрушающихся строений, некогда в спешке прилепленных вплотную друг к другу, — длинное и узкое, трехэтажное. От цокольного этажа все мои сотрудники опасливо старались держаться подальше. В передней части дома находилось несколько кабинетов, все — с облупившимися стенами, полами, покрытыми грязными плешивыми коврами, и с вековым запахом табачного дыма, навечно въевшимся в потолки.

В самой глубине, как можно дальше от редакции, располагалось помещение типографии. Каждую ночь со вторника на среду Харди, наш наборщик, верстальщик и печатник, каким-то чудом реанимировал допотопный станок и умудрялся печатать очередной тираж. В помещении, где он работал, стояла тяжелая вонь от типографской краски.

Стены обширного зала на втором этаже были застроены стеллажами, прогнувшимися под тяжестью пыльных томов, которые никто не открывал уже несколько десятилетий: это были книги по истории, сочинения Шекспира, собрание ирландской поэзии и огромное количество давно устаревших британских энциклопедий. Пятно полагал, что библиотека редакции произведет впечатление на любого, кто рискнет сюда заглянуть.

Стоя у окна и глядя сквозь грязное стекло, на котором кто-то давным-давно вывел краской слово «ТАЙМС», можно было видеть здание окружного суда и фигуру бронзового воина-конфедерата, его охранявшего. На табличке, укрепленной на пьедестале под ногами воина, были перечислены имена шестидесяти одного юноши: все они были уроженцами округа Форд, павшими в Великой войне, в основном при Шило.

Воин был виден и из окна моего кабинета, находившегося на третьем этаже. Здесь стены тоже были сплошь заставлены книжными стеллажами, где покоилась личная библиотека Пятна — весьма эклектичная. К ней, судя по всему, не прикасались так же давно, как и к библиотеке на втором этаже. Лишь спустя несколько лет я решился выкинуть кое-какие из этих книг.

В просторном кабинете царил бедлам: он был загроможден мебелью, завален не представлявшими никакой ценности артефактами, никому не нужными папками и украшен развешанными по стенам копиями портретов генералов Конфедерации. Я обожал эту комнату. Уходя, Пятно не взял с собой ничего; прошли месяцы, но ничто из его пожитков так и не было востребовано, поэтому все оставалось на своих местах, бесполезное, как и прежде. Я долго ничего не трогал, и весь этот хлам с течением времени естественным образом превратился в мою собственность. Потом я собрал личные вещи Коудла — письма, банковские декларации, записки, открытки — и сложил их в одной из пустовавших комнат в конце коридора, где они продолжали собирать пыль и медленно превращаться в труху.

В моем кабинете были две французские двери, выходившие на обширный балкон, окруженный коваными фигурными решетками. Там свободно размещались четыре плетеных кресла; устроившись в любом, можно было наблюдать за происходящим на площади. Не то чтобы там было особо за чем наблюдать, но посидеть на балконе без всякого дела, тем более с бокалом в руке, — приятно.

Выпить Бэгги был готов всегда. После ужина он принес бутылку бурбона, и мы заняли свои позиции на балконе. Город все еще полнился слухами о процессуальном заседании. Все сходились во мнении, что Дэнни Пэджита отпустят сразу же, как только Люсьен Уилбенкс и Маккей Дон Коули все уладят. Будут даны необходимые гарантии, деньги перейдут из рук в руки, шериф лично возьмет на себя ответственность за доставку парня в суд. Но у судьи Лупаса были другие планы. Жена Бэгги работала ночной медсестрой в отделении неотложной помощи местной больницы. Она бы работала в дневную смену, если бы весьма необременительные служебные скитания мужа по городу можно было считать работой. Супруги редко виделись, что, совершенно очевидно, устраивало обоих, поскольку ругались они постоянно. Их взрослые дети разъехались, предоставив родителям продолжать свою маленькую войну один на один. После пары стаканчиков Бэгги обычно начинал отпускать язвительные замечания в адрес жены. Ему было пятьдесят два года, но выглядел он на все семьдесят. Подозреваю, что именно пьянство было главной причиной того, что он так рано состарился и не мог обойтись без домашних распрей.

— Хорошо мы наподдали им под зад коленкой, — с гордостью заметил он. — Никогда еще о газетных материалах не говорилось так ясно и определенно — прямо в зале суда.

— А что значит «приказ о лишении слова»? — поинтересовался я, будучи неопытным новобранцем, — впрочем, это ни для кого не составляло секрета, так что не было нужды притворяться, будто я знаю то, чего на самом деле не знал.

— Никогда не видел ни одного, хотя слышал, что судьи прибегают к этому средству, чтобы заткнуть пасть адвокатам и прочим участникам тяжбы.

— Значит, к газетам он не применим?

— Нет. Уилбенкс блефовал, вот и все. Этот парень, единственный во всем округе Форд, является членом Американского союза борьбы за гражданские права, так что он знает, что такое Первая поправка. Суд не имеет права запретить газете печатать что бы то ни было. Просто у Люсьена выдался тяжелый день, он понимал, что его подопечного не выпустят из тюрьмы, поэтому играл на публику. Типичный для адвоката маневр. Их этому учат в институтах.

— Не думаешь, что он нам вчинит иск?

— С какого перепугу? Послушай, во-первых, нет никаких оснований для иска. Мы никого не оклеветали, не допустили диффамации. Конечно, мы позволили себе несколько вольную интерпретацию отдельных фактов, но это ерунда, к тому же, весьма вероятно, мы были правы. Во-вторых, даже если бы Уилбенкс и подал на нас в суд, дело слушалось бы здесь, в округе, и судьей был бы тот самый достопочтенный Рид Лупас, который сегодня утром прочел все наши материалы и одобрил их. Иск был бы обречен еще до того, как Уилбенкс написал бы первую букву. Все в порядке.

Я тем не менее не чувствовал себя как человек, у которого все в порядке. Призрак миллиона долларов за моральный ущерб все еще маячил перед глазами, и я размышлял, где в случае необходимости можно было бы достать такую сумму. Однако бурбон в конце концов сделал свое дело, я расслабился. Как обычно по будним вечерам, народу на улицах Клэнтона почти не было. Магазины и учреждения вокруг площади давно закрылись.

Бэгги, как всегда, начал «расслабляться» задолго до окончания рабочего дня. Маргарет однажды сообщила мне на ушко, что он порой даже завтракает бурбоном. Они с одноногим адвокатом, которого все называли Майором, любили «принять» за чашкой утреннего кофе. Усаживались обычно на балконе майорской конторы — она располагалась тут же, на площади, напротив нашей редакции, — курили, попивали и беседовали о юриспруденции и политике, пока здание суда не оживало. Ногу Майор потерял при Гвадалканале, если верить его версии участия во Второй мировой войне. Его практика имела весьма узкую специализацию: единственное, чем он занимался, — это составлял завещания для престарелых клиентов. Причем печатал их собственноручно — секретарь ему не требовался. Работал Майор так же усердно, как Бэгги, поэтому хмельную парочку можно было часто видеть в суде, рассеянно наблюдающей за очередным занудным процессом.

— Думаю, Маккей Дон поместил парня в люкс, — сказал Бэгги. Язык у него начинал немного заплетаться.

— В люкс? — удивился я.

— Ага. Ты бывал в этой тюрьме?

— Нет.

— В такой даже скотину держать стыдно. Ни отопления, ни вентиляции, канализация и водопровод, если работают через день, — хорошо. Жуть! Пища гнилая... И это еще в той части, которая предназначена для белых. Отделение для черных на другом конце — просто одна-единственная камера, длинная-предлинная. А вместо туалета там дырка в полу.

— Думаю, я должен туда заглянуть.

— Это позор для округа, но, как ни печально, и в соседних округах не лучше. Тем не менее есть у нас небольшая камера с кондиционером, ковром на полу, чистой постелью, цветным телевизором и отличной едой. Ее называют люксом, и Маккей Дон сажает туда только избранных.

Я мысленно делал заметки. Для Бэгги это было просто фактом здешней жизни. Для меня — недавнего студента и человека, осваивающего профессию, — сюжетом для журналистского расследования.

— Думаешь, Пэджит сидит в люксе?

— Скорее всего. Его ведь привели в суд в своей одежде.

— А обычно?..

— Обычно подсудимых приводят в оранжевых тюремных робах. Никогда не видел?

Видел. Однажды, около месяца назад, мне довелось побывать в суде, и теперь я вспомнил, что двое или трое подсудимых, дожидавшихся выхода судьи, были в разного оттенка выцветших оранжевых робах, на которых спереди и сзади были надписи: «Тюрьма округа Форд».

Бэгги сделал очередной глоток и продолжил просвещать меня:

— Видишь ли, на предварительные слушания и тому подобные мероприятия подсудимых, если их содержат в тюрьме, всегда приводят одетыми как заключенных. В былые времена Маккей Дон требовал, чтобы они и на суде сидели в тюремной одежде. Люсьен Уилбенкс однажды успешно оспорил вердикт о виновности своего подзащитного на том основании, что из-за оранжевой тюремной робы его клиент заранее выглядел виновным. И он был прав. Мудрено убедить присяжных в невиновности подсудимого, если тот одет как заключенный, а на ногах резиновые банные тапочки.

Я еще раз подивился отсталости штата Миссисипи. Нетрудно представить себе, как чувствует себя подсудимый, особенно черный, в тюремном облачении, предназначенном для того, чтобы бросаться в глаза за полмили. «Мы все еще сражаемся на Войне» — этот лозунг мне не раз доводилось слышать в округе Форд. Стойкость сопротивления любым переменам, тем более тем, которые касались преступлений и наказаний, приводила в отчаяние.

* * *

На следующий день, около полудня я отправился в тюрьму к шерифу Коули. Под тем предлогом, что мне необходимо задать ему несколько вопросов по делу Роды Кассело, я намеревался, насколько удастся, осмотреть заведение изнутри. Секретарь шерифа проинформировал меня — весьма грубо, — что у его босса совещание. Ожидание меня вполне устроило.

Двое заключенных драили кабинеты. Во дворе еще двое дергали сорняки на клумбе. Я прошел вдоль стены и, заглянув за угол, увидел небольшую площадку с баскетбольной корзиной. Шестеро заключенных топтались в тени небольшого дуба. В окне на восточной стене торчали еще три фигуры, глазевшие на меня из-за решетки.

Итак, в общей сложности тринадцать. Тринадцать оранжевых роб.

Насчет условий содержания заключенных я предварительно проконсультировался у племянника Уайли. Поначалу тот не хотел говорить, но слишком уж он ненавидел шерифа Коули, к тому же считал, что мне можно доверять. Он подтвердил то, что подозревал Бэгги: Дэнни Пэджит действительно наслаждался жизнью в кондиционированной камере и ел все, что пожелает. Одевался как хотел, играл в шахматы с самим шерифом и целыми днями звонил по телефону.

* * *

Следующий номер «Таймс» укрепил мою репутацию дотошного и бесстрашного двадцатитрехлетнего баловня судьбы. На первой полосе красовалась большая фотография Дэнни Пэджита, сделанная в момент, когда его вели в здание суда на процессуальное заседание. Он был в наручниках, но в цивильной одежде и смотрел в камеру одним из тех своих патентованных взглядов, который явно говорил: «А пошли вы все!..» Над снимком красовалась жирная строка: «СУД ОТКАЗАЛСЯ ОТПУСТИТЬ ДЭННИ ПЭДЖИТА ПОД ЗАЛОГ». Статья под фотографией была весьма подробной.

Рядом я напечатал еще одну статью, почти такую же длинную и куда более скандальную. Цитируя неназванные источники, я в деталях описывал условия содержания мистера Пэджита в тюрьме. Перечислял все привилегии, коими он пользуется, включая возможность разделять досуг с самим шерифом за шахматной доской. Упомянул изысканное меню, цветной телевизор и неограниченный доступ к телефону — словом, все, что удалось проверить. Потом я сравнивал условия содержания мистера Пэджита с условиями содержания остальных заключенных числом двадцать один человек.

На второй полосе я поместил старую черно-белую фотографию из архива, на которой были запечатлены четверо подсудимых, препровождаемые в здание суда. Разумеется, все были в тюремных робах, в наручниках и со всклокоченными волосами. Лица этих людей я заретушировал, чтобы не нанести им, кто бы они ни были, морального ущерба, ведь их дела давным-давно закрыты.

Рядом с архивным снимком я поместил еще одну фотографию Дэнни Пэджита на пути в зал суда. Если бы не наручники, можно было бы решить, что парень отправляется на вечеринку. Контраст оказался убийственным. Было очевидно, что шериф Коули, который до сих пор отказывался говорить со мной на эту тему, совершая большую ошибку, всячески ублажал парня.

Я подробно описал предпринятые мной попытки встретиться с шерифом. Мои звонки оставались без ответа. Дважды я лично ездил в тюрьму, но не был принят. Я оставил шерифу список вопросов, которые тот проигнорировал. Словом, я нарисовал портрет энергичного молодого репортера, который отчаянно ищет правду, но которому чиновник, занимающий выборную, заметьте, должность, строит всяческие препоны.

Поскольку Люсьен Уилбенкс являлся едва ли не самым непопулярным в округе персонажем, я приплел и его. Узнав номер, который, как вскоре стало ясно, использовался для отсеивания нежелательных абонентов, я четырежды пытался связаться с адвокатом, прежде чем он соизволил мне перезвонить. Поначалу Уилбенкс отказывался комментировать что бы то ни было, связанное с его клиентом и выдвинутыми против него обвинениями, но после моих настойчивых вопросов относительно условий содержания Дэнни Пэджита в тюрьме сорвался. «Не я управляю этой чертовой тюрьмой, сынок!» — прорычал он, и я прямо-таки увидел его налитые кровью глаза, вперившиеся в меня. Я воспроизвел наш разговор в статье.

" — Вы встречались со своим клиентом в тюрьме? — спросил я.

— Разумеется.

— Во что он был одет?

— Вам что, больше писать не о чем?

— Считайте, что так, сэр. Так во что он был одет?

— Во всяком случае, голым он не был".

Это была очень показательная реплика, я не мог отказать себе в удовольствии выделить ее крупным шрифтом и поместить в рамке отдельно.

Я знал, что не могу проиграть, мужественно противостоя насильнику-убийце, коррумпированному шерифу и адвокату-радикалу. Отклик на публикацию был оглушительным. Бэгги и Уайли докладывали, что все кафе гудят, восторгаясь бесстрашием молодого журналиста. Пэджитов и Люсьена уже давно ненавидели. Теперь настала пора избавиться от Коули.

Маргарет сообщала, что телефоны в редакции раскалились: без конца звонили читатели, возмущенные тем, какие поблажки оказывают в камере Дэнни Пэджиту. Племянник Уайли доносил, что в тюрьме царит полный хаос, помощники Маккея Дона ополчились против него. Ну как же: он нянчился с убийцей, а 1971-й — год выборов. Общественность негодовала, и все они могли лишиться работы.

* * *

Эти две недели оказались жизненно важными для «Таймс». Читатели жаждали подробностей, и я давал им то, чего они требовали, — благодаря удачному стечению обстоятельств, слепому случаю и некоторому своему мужеству. Газета неожиданно ожила, она стала силой. Силой, которой доверяли. Люди хотели, чтобы им обо всем детально — и без боязни — рассказывали.

Бэгги и Маргарет сказали мне, что Пятно никогда не решился бы поместить кровавые снимки и бросить вызов шерифу. Но они все еще заметно робели. Не могу похвастаться тем, что мое безрассудство заражало сотрудников «Таймс». Газета была и оставалась делом одного человека, который особой поддержки населения своего штата не ощущал.

Но меня это мало тревожило. Я трубил правду и — к чертям любые последствия! Я стал местной знаменитостью. Подписка подскочила почти до трех тысяч. Поступления от рекламы удвоились. Таким образом, я не только освещал новым светом темные углы округа, я еще и делал деньги.

Глава 7

Бомба была устроена так, что в случае взрыва нашу типографскую комнату тут же охватило бы пламя. Получив подпитку в виде различных химикатов и минимум ста десяти галлонов типографской краски, хранящихся в помещении, огонь распространился бы в мгновение ока. Буквально несколько минут — и кто знает, что осталось бы от верхних этажей дома, не оборудованного ни автоматической системой тушения, ни противопожарной сигнализацией. Возможно, ничего. Вполне вероятно, что при точном выборе времени — если бы бомба сдетонировала рано утром в четверг — сгорели бы и три соседних здания.

Бомбу, зловеще торчавшую рядом со стопкой старых газет, обнаружил наш городской сумасшедший. Точнее, один из наших городских сумасшедших. В Клэнтоне их больше чем достаточно.

Звали его Пистон, и он достался нам по наследству вместе с самим зданием, древним печатным станком и обеими невостребованными библиотеками. Официально Пистон не служил в редакции, но каждую пятницу неизменно появлялся, чтобы получить свои пятьдесят долларов наличными. Чеков он не признавал. За этот гонорар он иногда подметал полы, время от времени перекладывал с места на место хлам, скопившийся на подоконниках, а также выносил мусор, если кто-нибудь не выдерживал и начинал жаловаться на беспорядок. Постоянных рабочих часов у него не было, он приходил и уходил, когда заблагорассудится, даже не думал стучать в дверь, за которой в этот момент могло происходить совещание. Еще он беззастенчиво пользовался нашими телефонами, пил наш кофе и выглядел весьма устрашающе — глаза за толстыми стеклами очков широко расставлены, огромная шоферская кепка низко надвинута на лоб, жидкая всклокоченная бородка, выдающиеся вперед чудовищно крупные зубы, — хотя на самом деле был абсолютно безобиден. Пистон оказывал санитарные услуги нескольким учреждениям, расположенным по периметру площади, и на это кое-как существовал. Никто не знал, откуда он взялся, где живет, с кем. Но чем меньше знаешь о таких людях, тем спокойнее.

Пистон явился в редакцию рано утром в четверг — у него был свой ключ — и, по его словам, сразу услышал тиканье. Потом заметил три пятигаллоновые емкости, связанные вместе и прикрепленные к деревянному ящику, стоявшему на полу. Тиканье исходило от ящика.

У большинства людей в подобной ситуации любопытство моментально сменяется страхом, но Пистону для этого потребовалось время. Осмотрев емкости, чтобы убедиться, что в них действительно бензин и что опасно выглядевшие многочисленные провода скрепляют сооружение воедино, он пошел в кабинет Маргарет и позвонил Харди, которому в течение многих лет время от времени помогал в ночь со среды на четверг печатать газету. Как он утверждал, тиканье становилось все громче.

Харди вызвал полицию. Около девяти утра и я был разбужен тревожным звонком.

Когда я прибыл в редакцию, большинство людей было эвакуировано из центра города. Пистон сидел на капоте машины, уже полностью обезумевший от дошедшей до него наконец мысли, что он только что избежал смертельной опасности. Вокруг него хлопотали какие-то приятели и водитель «скорой помощи». Такое внимание ему явно льстило.

Прежде чем полиция благополучно вынесла из помещения емкости с бензином и сложила их на дорожке позади дома, Уайли Мик успел сфотографировать бомбу.

— Разнесла бы в клочья полцентра! — Такова была его некомпетентная оценка мощности заряда. Фотограф нервно метался по месту происшествия, запечатлевая впрок царившую вокруг суматоху.

Шеф полиции объяснил мне, что внутрь входить нельзя, потому что деревянный ящик еще не вскрыт и, что бы там ни было внутри, оно продолжает тикать.

— Может произойти взрыв, — мрачно сообщил он, словно был единственным среди присутствующих, кому достало ума оценить грозящую опасность. Его опыт по части обезвреживания бомб вызывал у меня серьезные сомнения, тем не менее я отошел. Из криминалистической лаборатории штата был вызван эксперт, который уже находился в пути. Было решено, что, пока он не приедет и не закончит свою работу, из домов, находившихся в одном ряду с нашим, необходимо всех эвакуировать.

Бомба в центре Клэнтона! Эта новость распространилась по городу быстрее, чем распространился бы огонь в случае взрыва. Всякая работа была приостановлена, все административные учреждения, банки, магазины и кафе опустели, и вскоре большая толпа народу собралась на безопасном расстоянии, у южной стены здания суда под развесистыми дубами. Все глазели на наш маленький домик с тревогой и страхом, однако не без надежды на необычное зрелище. Жители Клэнтона никогда еще не видели, как взрывается бомба.

К клэнтонской полиции присоединилась служба шерифа, прибыли вообще все местные люди в форме, и все суетились, бессмысленно бегая взад-вперед. Шериф Коули и шеф полиции сходились, что-то тихо обсуждали, поглядывая в сторону толпы на противоположной стороне площади, лающими голосами отдавали какие-то приказы направо и налево, но, если хоть один из них и выполнялся, заметно это не было. Зато было совершенно очевидно, что ни у города, ни у штата нет квалифицированных сил для обезвреживания бомб.

Бэгги требовалось выпить. Для меня было слишком рано, тем не менее я проследовал за ним в глубь здания суда. Мы поднялись по узкой лесенке, которой я прежде не замечал, прошли по захламленному коридору, преодолели еще ступенек двадцать и оказались в грязной каморке с низким потолком.

— Когда-то это была комната присяжных, — объяснил Бэгги. — Потом здесь хранилась юридическая библиотека.

— А теперь? — поинтересовался я, почти страшась услышать ответ.

— Теперь — «барристерская». Смекаешь? Бар-ристер-ская: бар для барристеров.

— Понял. — В комнате имелся карточный стол со складными ножками, по его потертому виду можно было догадаться, что им активно пользовались много лет. Вокруг стола стояла дюжина разнокалиберных стульев, судя по всему, немало поскитавшихся на своем веку по разным конторам, потом окончательно списанных и наконец нашедших последний приют в этой грязной дыре.

В углу притулился холодильник с навесным замком, от которого у Бэгги, конечно же, имелся ключ. Он тут же вытащил из холодильника бутылку бурбона, щедро плеснул себе в картонный стаканчик и сказал:

— Тащи себе стул. — Мы подвинули два стула к окну, под которым расстилалась сцена, только что нами покинутая. — Неплохой обзор, а? — с гордостью произнес Бэгги.

— Как часто ты сюда приходишь?

— Пару раз в неделю, иногда чаще. По вторникам и четвергам мы здесь играем в покер.

— И кто же входит в ваш клуб?

— Это тайное общество. — Он сделал глоток и жадно облизнул губы, как человек, месяц скитавшийся в пустыне. Вдоль окна свисала густая паутина, по которой полз паук. На подоконнике лежал слой пыли толщиной не меньше дюйма.

— Похоже, они теряют самообладание, — сказал Бэгги, с любопытством наблюдая за происходящим внизу.

— Они? — почти с ужасом спросил я.

— Ну да, Пэджиты. — Он пояснил это с некоторым самодовольством и сделал паузу, наслаждаясь моей реакцией.

— Ты уверен, что это их рук дело?

Бэгги считал, что знает все, и в половине случаев был прав. Он ухмыльнулся, фыркнул, отхлебнул еще, потом ответил:

— Пэджиты испокон века жгли дома. Это их конек — мошенничество со страховкой. Они выколотили из страховых компаний чертову прорву денег. — Глоток. — Странно, однако, что они использовали бензин. Более ловкие поджигатели его не жалуют, слишком легко распознать по запаху. Ты это знал?

— Нет.

— Это так. Опытный пожарник учует бензин через минуту после того, как рассеется дым. Бензин — значит, поджог. Поджог — значит, никакого страхового возмещения. — Глоток. — Правда, в данном случае, возможно, они сознательно хотели дать тебе понять, что это поджог. В этом есть смысл, не так ли?

Только не в данный момент. Я был слишком потрясен, чтобы говорить.

Бэгги это было на руку — он любил просвещать собеседника в монологической форме.

— Если хорошенько подумать, может, потому-то бомбу и не взорвали. Им нужно было ее просто продемонстрировать. А если бы произошел взрыв, округ лишился бы газеты, многих это бы огорчило. Некоторых, впрочем, и обрадовало бы.

— Ну, спасибо!..

— В любом случае такое объяснение представляется разумным. Это был небольшой акт устрашения.

— Небольшой?

— Конечно — по сравнению с тем, что могло быть. Поверь, эти ребята знают, как жечь дома. Тебе повезло.

Я отметил, как быстро Бэгги отмежевался от газеты. Повезло «мне», а не «нам».

Бурбон подбирался все ближе к его мозгам и развязывал язык.

— Года три, может, четыре назад на одной из их лесопилок, возле острова, на шоссе номер 401, был пожар. На самом острове они никогда ничего не жгли, потому что не хотели, чтобы официальные лица совали туда свой нос. Так или иначе, страховая компания учуяла запашок, отказалась платить, и Люсьен Уилбенкс вчинил ей крупный иск. Дело дошло до суда. Председательствовал достопочтенный Рид Лупас.

Я слышал каждое слово. — Он с чувством удовлетворения медленно заглотил враз полстакана.

— Кто выиграл?

Бэгги проигнорировал мой вопрос, потому что сюжет, с его точки зрения, не получил еще должного развития.

— Пожар был сильнейший. Все пожарные расчеты Клэнтона, добровольцы из Карауэя, вообще все машины с сиренами помчались к острову. Ничто не заставляет проснуться здешних парней так, как хороший пожар. Ну, еще, наверное, бомба, только я не припомню, когда ее здесь находили в последний раз.

— И?..

— Шоссе номер 401 тянется по низине вблизи острова, это настоящее болото. Через Мэсси-Крик переброшен мост. Но когда пожарные машины примчались к нему, оказалось, что поперек моста лежит перевернутый на бок пикап. Путь был перекрыт, а объезда там нет — кругом болото. — Он почмокал губами и стал снова наливать себе из бутылки. Тут бы мне и вставить что-нибудь, но, что бы я ни сказал, Бэгги не обратил бы на это никакого внимания. Подгонять его было бесполезно.

— И чей же это был пикап? — все же поинтересовался я. Но не успел я закончить фразу, как Бэгги замотал головой, давая понять, что вопросы неуместны.

— Полыхало там как в аду. Из-за того, что какой-то клоун бросил свой пикап на дороге, пожарные машины вынуждены были повернуть обратно. Ни шофера, ни владельца так и не нашли, потому что машина не была зарегистрирована. Нигде никаких отметок о выписанных штрафах. Номер на двигателе спилен. И никто не заявлял об угоне. Ранее пикап в аварии не попадал. Все это было обнародовано во время суда. Все знали, что Пэджиты сами устроили пожар, сами положили пикап на дороге, чтобы блокировать проезд, но страховой компании не удалось это доказать.

Внизу под окном шериф Коули, вооружившись мегафоном, просил всех отойти подальше от тротуара перед нашей редакцией. Его пронзительный голос делал обстановку еще более взвинченной.

— Так страховая компания все-таки выиграла? — Мне не терпелось узнать финал истории.

— Черта с два! Это был тот еще суд. Он продолжался три дня. Уилбенкс всегда может договориться с одним-двумя членами жюри. Делал это много лет и ни разу не был пойман за руку. Кроме того, он всех в округе знает. А представители страховщиков приехали из Джексона, и у них не было здесь никаких рычагов. Просовещавшись два часа, жюри вынесло вердикт в пользу истца. Сто штук, а для ровного счета — еще миллион долларов штрафных убытков.

— Миллион сто тысяч?!

— Хорошо считаешь. Это был первый миллионный вердикт в округе Форд. Он висел над компанией целый год, пока Верховный суд не взял в руки топор и не урезал штраф.

Мысль о том, что Люсьен Уилбенкс имеет такое влияние на присяжных, не утешала. Забыв на миг о своем бурбоне, Бэгги разглядывал что-то там, внизу.

— Плохой знак, сынок, — сказал он наконец. — Действительно плохой.

Я был его начальником, и мне не нравилось обращение «сынок», но я пропустил его мимо ушей: в настоящий момент были заботы поважнее.

— Значит, устрашение? — спросил я.

— Ага!.. Пэджиты редко покидают остров. Тот факт, что они перенесли свой маленький спектакль на нашу площадку, означает готовность к войне. Если они решились запугивать газету, значит, постараются проделать то же самое и с присяжными. А шериф уже у них в руках.

— Но Уилбенкс заявил, что будет требовать переноса слушаний в другое место.

Бэгги ухмыльнулся и вспомнил о своем бурбоне.

— Не верь ему, сынок.

— Пожалуйста, называй меня Уилли. — Забавно, но я привык-таки к своему новому имени.

— Не верь ему, Уилли. Парень виновен, и единственный шанс для него — присяжные, которых можно купить или запугать. Десять против одного, что суд состоится здесь, в этом самом здании.

* * *

Прождав два часа момента, когда содрогнется земля, публика проголодалась. Толпа рассеялась, люди начали расходиться. Прибыл наконец эксперт из криминалистической лаборатории штата и проследовал в нашу типографию. Мне в здание войти не позволили, чему я только обрадовался.

Маргарет, Уилли и я ели сандвичи, сидя в бельведере на лужайке перед зданием суда. Мы жевали медленно, лишь изредка перекидывались короткими репликами и не сводили глаз со своей редакции. Время от времени кто-нибудь, заметив нас, останавливался и неуклюже пытался заговорить. Но что скажешь жертвам бомбежки, когда она еще не закончена? У жителей города — слава Богу — не было опыта в подобных делах. Мы получили несколько выражений сочувствия и еще меньше предложений помощи.

Шериф Коули просеменил через площадь и отчитался. Часы внутри ящика представляли собой механический заводной будильник, какие продаются в любом магазине. После беглого осмотра эксперт пришел к выводу, что у злоумышленников была проблема с проводкой. Он назвал ее любительской.

— Как вы собираетесь вести расследование? — с раздражением спросил я.

— Снимем отпечатки пальцев, поищем свидетелей. Как обычно.

— Вы будете опрашивать Пэджитов? — с еще большим раздражением поинтересовался я. На меня ведь смотрели мои подчиненные. И, хоть был напуган до смерти, я хотел произвести на них впечатление своим бесстрашием.

— Вам известно что-либо, чего не знаю я? — парировал шериф.

— Но они ведь подозреваемые, не так ли?

— Может быть, теперь вы у нас шериф?

— Они самые опытные поджигатели в округе, они безнаказанно в течение многих лет жгли здесь дома. Их адвокат угрожал мне на прошлой неделе непосредственно в зале суда. Мы дважды печатали материалы о Дэнни Пэджите на первой полосе. Если после всего этого не они являются подозреваемыми, кто же тогда?

— Ну что ж, вперед, напечатайте все, что вы сейчас сказали, сынок. И назовите их по фамилии. Кажется, вы нарываетесь на судебный иск.

— О газете я как-нибудь позабочусь, — огрызнулся я. — Ваше дело — ловить преступников.

Коули поклонился Маргарет, коснувшись пальцем шляпы, и удалился.

— Следующий год — год выборов, — заметил Уайли, наблюдая, как шериф, остановившись у питьевого фонтанчика, болтает с двумя дамами. — Надеюсь, у него найдется конкурент.

* * *

Акции устрашения продолжились, на сей раз жертвой стал Уайли. Он жил в миле от города, где его жена, устроив на пяти акрах земли любительскую ферму, разводила уток и выращивала дыни. В тот вечер, припарковавшись на подъездной аллее, Уайли выходил из машины, когда из кустов выскочили и напали на него два головореза. Тот, что покрупнее, сбил его с ног и ударил ногой в лицо, другой между тем залез на заднее сиденье и вытащил оттуда две фотокамеры. Пятидесятивосьмилетний Уайли в прошлом был морским пехотинцем, и в какой-то момент ему удалось лягнуть молотившего его бандита так, что тот упал. Завязалась потасовка в партере, но, когда Уайли стал одерживать верх, второй подонок шарахнул его по голове его же камерой. После этого Уайли уже не мог сопротивляться.

Его жена услышала наконец шум, выскочила и нашла мужа на земле, в полубессознательном состоянии. Вокруг валялись обломки фотоаппаратов. Кое-как притащив его в дом, она приложила лед к ссадинам на лице и проверила, целы ли кости. Бывший морской пехотинец ехать в больницу наотрез отказался.

Прибыл помощник шерифа, составил протокол. Уайли лишь мельком видел своих обидчиков, но был уверен, что никогда прежде с ними не встречался.

— Они уже давно вернулись к себе на остров, — сказал он. — Вам их никогда не найти.

Жене все же удалось уговорить его, и час спустя они позвонили мне из больницы. Я увидел своего фоторепортера после рентгена. Его лицо представляло собой сплошное месиво, но он держался и даже делал попытки улыбнуться. Схватив за руку и притянув меня к себе, разбитыми и распухшими губами он произнес:

— На следующей неделе — на первой полосе.

Покинув больницу, я отправился на машине в дальнюю прогулку по окрестностям города. По пути


Содержание:
 0  вы читаете: Последний присяжный : Джон Гришем  1  Глава 1 : Джон Гришем
 2  Глава 2 : Джон Гришем  4  Глава 4 : Джон Гришем
 6  Глава 6 : Джон Гришем  8  Глава 8 : Джон Гришем
 10  Глава 10 : Джон Гришем  12  Глава 12 : Джон Гришем
 14  Глава 14 : Джон Гришем  16  Глава 16 : Джон Гришем
 18  Глава 18 : Джон Гришем  20  Глава 20 : Джон Гришем
 22  Глава 22 : Джон Гришем  24  Глава 24 : Джон Гришем
 26  Глава 26 : Джон Гришем  28  Глава 28 : Джон Гришем
 30  Глава 21 : Джон Гришем  32  Глава 23 : Джон Гришем
 34  Глава 25 : Джон Гришем  36  Глава 27 : Джон Гришем
 38  Глава 29 : Джон Гришем  40  Глава 32 : Джон Гришем
 42  Глава 34 : Джон Гришем  44  Глава 36 : Джон Гришем
 46  Глава 38 : Джон Гришем  48  Глава 40 : Джон Гришем
 50  Глава 42 : Джон Гришем  52  Глава 44 : Джон Гришем
 54  Глава 32 : Джон Гришем  56  Глава 34 : Джон Гришем
 58  Глава 36 : Джон Гришем  60  Глава 38 : Джон Гришем
 62  Глава 40 : Джон Гришем  64  Глава 42 : Джон Гришем
 66  Глава 44 : Джон Гришем  67  Использовалась литература : Последний присяжный



 




sitemap