Детективы и Триллеры : Триллер : Призрак : Роберт Харрис

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Роберт Харрис

Призрак

Серия: Мастера детектива

Издательство: Эксмо, 2009 г.

Суперобложка, 384 стр.

ISBN 978–5–699–38349–8

Несколько слов от автора

Я хотел бы поблагодарить Эндрю Крофтса за то, что он разрешил мне использовать цитаты из его замечательной книги «Профессия писателя — «призрака» (А & С Black, 2004). Двое других специалистов в этой области: Адам Сисман и Люк Дженнингс, были настолько добры, что поделились со мной своим опытом. Филипп Сэндс (советник британской королевы) во время работы над романом щедро снабжал меня советами по международному законодательному праву, Роуз Стайрон провела несколько дней, показывая мне Мартас–Виньярд[1], и я рад, что нашел такого милого и эрудированного гида. Мой американский издатель Дэвид Розенталь и американский литагент Майкл Карлайл оказали более серьезную поддержку, чем прежде. К слову, они абсолютно не похожи на своих двойников, описанных в романе.

Роберт Харрис.

Кейп–Бенат, 26 июля 2007 года.

Чур, я не я; ты не он и не она; и пусть они будут не они.

Ивлин Во.

«Возвращение в Брайдсхед» 

Глава 01

Одним из величайших преимуществ, предоставляемых работой «призрака», является возможность личного знакомства с интересными людьми.

Эндрю Крофтс.

«Профессия писателя — «призрака»

В тот момент, когда я услышал, как погиб Макэра, мне нужно было встать и уйти. Сейчас я понимаю это. Мне следовало сказать: «Рик, извини, но такие дела не для меня. Что–то тут все очень подозрительно». Затем я мог бы допить свой бокал и попрощаться. К сожалению, Рик прекрасно рассказывал истории (я часто думаю, что это ему полагалось бы быть писателем, а мне — литературным агентом). Поэтому, начав свое повествование, он быстро пробудил мой интерес. И к тому времени, когда его рассказ закончился, я уже сидел на крючке и не дергался.

История, которую Рик поведал мне в тот злополучный день во время ленча, разворачивалась следующим образом.

Двумя воскресеньями ранее Макэра сел на последний паром, курсировавший между Вудс–Холом, что в штате Массачусетс, и Мартас–Виньярдом. Я позже подсчитал, что это случилось двенадцатого января. Погода была ужасной, и никто не знал, отправится ли паром на остров или нет. Из–за бушевавшего шторма все послеполуденные рейсы отменили. Однако к девяти часам вечера порывистый ветер немного ослабел, и в 21.45 капитан решил, что можно отдавать швартовы. Паром был переполнен, но Макэре удалось купить билет. Он загнал машину в трюм и поднялся на палубу, чтобы подышать свежим воздухом. Больше его никто живым не видел.

Переправа на остров обычно занимает сорок пять минут. Однако в тот роковой вечер погода внесла свои коррективы в график движения: вести судно в двести футов высотой при ветре в пятьдесят узлов[2] оказалось, как выразился Рик, не очень–то веселым делом. Паром добрался до Виньярд–Хейвена около одиннадцати вечера, и машины начали съезжать на берег — все, кроме нового спортивного «Форда Искейпа» желтовато–коричневого цвета. Администратор сделал объявление по громкоговорящей связи и попросил владельца вернуться за своей машиной, поскольку она мешала водителям, припарковавшимся позади нее. Когда владелец не появился, члены экипажа проверили двери «Форда». Те оказались незапертыми, поэтому большую машину вытолкали на пристань. Затем судно тщательно осмотрели: лестничные пролеты, бар, туалеты и даже спасательные шлюпки. Пропавшего пассажира не нашли. Капитан связался с морским вокзалом в Вудс–Холе и попросил проверить, не сошел ли кто–то на берег при загрузке машин — вдруг какой–нибудь раззява опоздал на посадку. И снова никаких утешительных известий. После этого чиновник из массачусетской пароходной компании связался со станцией береговой охраны в Фалмуте и сообщил о возможном падении человека за борт корабля.

Полиция проверила номер «Форда» и выяснила, что данная машина была зарегистрирована на некоего Мартина С. Райнхарта, проживающего в Нью–Йорке. Вскоре выяснилось, что мистер Райнхарт, живой и здоровый, находился на своем ранчо в Калифорнии. К тому времени на Восточном побережье было около полуночи, а на Западном — девять вечера.

— Это Марти Райнхарт? — перебил я Рика.

— Он самый.

Райнхарт тут же подтвердил полиции по телефону, что «Форд» принадлежал ему. Он держал его в своем особняке на Мартас–Виньярде для личного использования, а также для друзей, приезжавших туда в летнее время. Он также сообщил, что, несмотря на холодный сезон, в его доме гостила группа людей. Он пообещал, что его секретарь немедленно позвонит в особняк и узнает, кто из гостей брал машину. Через полчаса помощница Райнхарта связалась с полицией и сообщила, что один из гостей действительно отсутствовал — человек по фамилии Макэра.

Все поисковые мероприятия пришлось отложить до рассвета. Впрочем, это было неважно. В береговой охране каждый знал, что если пассажир упал с парома за борт, то речь могла идти лишь о поисках трупа. Рик разделял их точку зрения. Ему было чуть больше тридцати, но выглядел он на девятнадцать — один из тех раздражающе крепких американцев, которые насилуют свои тела и вытворяют ужасные вещи с велосипедами и каноэ. Он знал это море: однажды Рик проплыл на каяке[3] вокруг всего острова, одолев за два дня шестьдесят миль. Паром из Вудс–Хола курсировал по тем водам, где пролив Виньярд встречался с проливом Нантакет. Опаснейшее место! Во время высоких приливов вы могли видеть, как сила течения укладывала на бока огромные буи. Рик покачал головой. Упасть с парома за борт в январе? В шторм и в снег? При таких обстоятельствах никто не продержался бы на плаву и пяти минут.

На следующее утро местная женщина нашла труп мужчины, выброшенный на берег в бухте Ламберта. Водительское удостоверение, найденное в бумажнике, подтверждало, что это был Майкл Джеймс Макэра — пятидесятилетний житель Бэлхема. Я помню, как при упоминании этого мрачного и малоэкзотического пригорода на юге Лондона меня окатила волна внезапной симпатии: бедняга умер далеко от дома. В паспорте Макэры ближайшим родственником значилась мать. Полиция отвезла труп в маленький морг Виньярд–Хейвена, а затем направилась в особняк Райнхарта, чтобы передать обитателям печальную новость и забрать одного из них для опознания тела.

Рик сказал, что, когда гость Райнхарта приехал посмотреть на труп, это была еще та сцена.

— Могу поспорить, что служащие морга до сих пор болтают о его визите.

Сначала из Эдгартауна примчалась патрульная машина с синей мигалкой. За ней появилась вторая, с четырьмя вооруженными охранниками, которые быстро проверили здание. Чуть позже подъехал бронированный автомобиль. Он привез человека, которого узнали бы в любой части света и который восемнадцать месяцев назад был премьер–министром Великобритании и Северной Ирландии.

* * *

Идея ленча принадлежала Рику. Если бы он не позвонил мне прошлым вечером, я даже не знал бы о его прибытии в Лондон. Он настоял, чтобы мы встретились в его клубе. Точнее, это был не его клуб (Рик просто посещал подобный склеп на Манхэттене, и члены того заведения имели право на обеды в Лондоне), но ему нравилось, что тут соблюдался такой же свод правил, как и у них. В обеденное время сюда допускались только мужчины. Каждый посетитель носил темно–синий костюм и, как правило, был в возрасте шестидесяти лет: я не чувствовал себя таким молодым со студенческих дней. Зимнее небо за окнами давило на Лондон, словно серая могильная плита, а в зале желтый свет трех огромных канделябров отражался от темных полированных столешниц, сиял в столовом серебре и в рубиновых графинах с красным вином. Небольшая открытка, размещенная между нами, сообщала, что нынешним вечером состоится ежегодный клубный турнир по триктраку[4]. Это чем–то напоминало смену караула у Букингемского дворца или у здания парламента — привычные образы Англии для иностранцев.

— Странно, что о смерти Макэры не писали в газетах, — сказал я.

— Писали. Никто не делал из этого секрета. Даже некрологи были.

Сейчас, размышляя о тех событиях, я смутно вспоминаю, что видел похожие статьи. Но предыдущий месяц, завершая новую книгу (автобиографию футболиста), я работал по пятнадцать часов в день, и мир за стенами моего кабинета казался расплывшимся пятном.

— Что, во имя небес, заставило бывшего премьер–министра участвовать в опознании парня из Бэлхама, упавшего с парома у Мартас–Виньярда?

— Майкл Макэра помогал ему писать мемуары, — ответил Рик с выразительной мимикой человека, пролетевшего три тысячи миль, чтобы изложить мне развязку данной истории.

Именно в этот момент в благоразумной параллельной жизни я выразил вежливые соболезнования пожилой миссис Макэра («какое потрясение потерять ребенка в таком возрасте»), затем аккуратно сложил льняную салфетку, допил вино, попрощался и вышел на холодную лондонскую улицу, со всей моей непримечательной карьерой, благополучно протянувшейся до самой старости. В реальной жизни я извинился, прошествовал в клубный туалет и глубокомысленно окропил писсуар, попутно разглядывая приклеенный к кафелю комикс про Панча.

Вернувшись в зал, я первым делом спросил у Рика:

— Ты понимаешь, что я ничего не смыслю в политике?

— Но ты же голосовал за него, верно?

— За Адама Лэнга? Да, голосовал. Все голосовали за него. Но он не был политиком. Он больше походил на сумасшедшего.

— В том–то вся и фишка. Кого интересует политика? В любом случае, приятель, ему нужен профессиональный писатель — «призрак», а не еще один чертов политикан.

Он осмотрелся вокруг. Железное правило клуба запрещало обсуждение деловых вопросов в стенах заведения. Это являлось проблемой для Рика, поскольку он никогда не говорил о чем–то другом.

— Марти Райнхарт предложил ему за мемуары десять миллионов долларов — правда, на двух условиях. Во–первых, книга должна была попасть в магазины в течение двух лет. Во–вторых, Лэнгу посоветовали не касаться проблем борьбы с терроризмом. Насколько я слышал, он согласился с этими требованиями. Где–то перед Рождеством вдруг выяснилось, что дела с мемуарами идут из рук вон плохо. Райнхарт отдал Лэнгу во временное пользование свой пустой особняк на Мартас–Виньярде, чтобы они с Макэрой могли работать в полной изоляции от мира. Я думаю, на Макэру оказывалось большое давление. Количество промилле алкоголя, найденное в его крови при проведении медицинской экспертизы, в четыре раза превышало ограничение для водителей.

— Но ведь это был несчастный случай?

— Несчастный случай. Самоубийство. — Рик небрежно махнул рукой. — Кто теперь поймет? И какая разница? Фактически его убила книга.

— Ты умеешь вдохновлять людей на труд, — заметил я.

Он продолжил рассказ, а я взглянул на пустую тарелку и представил себе, как бывший премьер–министр смотрел на белое лицо покойного помощника — смотрел на своего призрака, если можно так сказать. Интересно, что он чувствовал? Я всегда задаю клиентам этот вопрос. На стадии первоначальных интервью я задаю его не меньше сотни раз за встречу: «Что вы чувствовали?» Что вы чувствовали? Чаще всего люди не могут ничего ответить, и поэтому при написании мемуаров им приходится нанимать меня. К концу успешного сотрудничества я воплощаюсь в своих клиентов и соответствую их личностям больше, чем они сами. Если честно, мне нравится этот процесс — краткая возможность стать кем–то другим. Наверное, от последних фраз у вас по коже поползли мурашки? В таком случае я вынужден добавить, что профессия писателя — «призрака» требует реального мастерства. Я не только вытягиваю из людей истории, но и наделяю их жизни смыслом, который часто оставался незаметным. Разве это не искусство? Иногда я рисую им жизни, о которых они и сами не подозревали.

— А я мог где–то слышать о Макэре?

— Да, скорее всего, мог. Он выполнял обязанности помощника Лэнга, пока тот был премьер–министром: писал ему речи, анализировал события и разрабатывал стратегию политики. Когда Лэнг ушел в отставку, Макэра последовал за ним, возглавив руководство его офисом.

Я поморщился:

— Даже не знаю, Рик.

Во время ленча я вполглаза наблюдал за старым телевизионным актером, который сидел за соседним столом. В дни моего детства он был достаточно известным и играл в одном из сериалов овдовевшего отца молодых дочерей. Когда старик встал и, шаркая ногами, направился к выходу, он выглядел так, как будто исполнял роль собственного трупа. Вот для таких персон я и писал обычно мемуары: для людей, скатившихся вниз на несколько пролетов по лестнице славы; или для тех, кому лишь предстояло вскарабкаться наверх по ее скользким ступеням; или для тех, кто отчаянно цеплялся за перила верхней площадки и был готов заплатить, чтобы задержаться там еще на какое–то время. Сама идея, что я буду писать мемуары для премьер–министра, казалась мне нелепой и смешной.

— Даже трудно представить… — начал я, но Рик перебил меня:

— Корпорация Райнхарта начинает проявлять беспокойство. Завтра утром в их лондонском офисе состоится звездный парад. Сам Мэддокс прилетел из Нью–Йорка, чтобы представлять издательство. Лэнг прислал адвоката, который вел переговоры о первоначальной сделке. Это очень ловкий парень по имени Сидни Кролл — самый опытный законник в Вашингтоне. У меня есть другие клиенты, которые с радостью возьмутся за предложенное дело, поэтому, если ты не подписываешься на него, то просто так и скажи. Хотя, на мой взгляд, ты лучше всех подходишь для подобного проекта.

— Я? Ты шутишь?

— Нет, уверяю тебя. Им нужно что–то радикальное. Вот и рискни. Это великий шанс. Хорошие деньги. И детки с голода не помрут.

— У меня нет детей.

— Да?

Рик хитро подмигнул.

— Зато они есть у меня.

* * *

Мы расстались на ступенях клуба. Машина с заведенным двигателем уже ожидала Рика. Он не предложил подвезти меня домой, и я заподозрил, что он торопился на встречу с другим клиентом, который, подобно мне, проглотит его историю и тоже попадется на крючок. Интересно, каким словом можно определить группу призраков? Караван? Город? Логово? В любом случае в блокноте Рика было много таких писателей, как я. Взгляните на списки бестселлеров в художественных и публицистических жанрах: возможно, вы удивитесь, но большая их часть является работой «призраков». Мы фантомы–мастеровые, невидимые гномы, поддерживающие процесс публикации новых книг. Мы торопливо бегаем по подземным тоннелям славы, возникаем тут и там в одеждах того или иного персонажа и сплетаем без швов иллюзию магического королевства.

— Увидимся завтра, — сказал Рик.

Он драматически исчез в белом облаке выхлопного дыма — Мефистофель с пятнадцатью процентами комиссионных. Я стоял на тротуаре и не знал, что делать дальше. Если бы клуб находился в другой части Лондона, то, возможно, ситуация сложилась бы по–другому. Но я оказался на той узкой территории, где Сохо[5] примыкает к Ковент–Гардену[6] — усыпанная мусором полоса со скопищем пустых театров, темных аллей, красных фонарей, закусочных и книжных лавок. Тут было столько книжных магазинов, что становилось дурно от их вида: широкий выбор, начиная от крохотных специализированных нор на Сесил–Корт и кончая бегемотами на Черинг–Кроссроуд, где предлагались сносные скидки. Я часто захаживал в один из таких больших магазинов, чтобы полюбоваться на свои книги. И именно это мне захотелось сделать в тот вечер. Как только я зашел туда и приблизился к секции «Биографии и мемуары», мне потребовался лишь маленький шаг по потертому красному ковру, чтобы перейти от «Знаменитостей» к «Политикам».

Меня удивило, как много в магазине было книг о бывшем премьер–министре: целая полка, включавшая раннюю хэгиографию[7] «Адам Лэнг: великий государственный деятель нашего времени» и совершенно свежую топорную работу «Так ты Адам или Ева? Собрание лжи Адама Лэнга» (кстати, оба тома являлись творениями одного и того же автора). Я снял с полки толстенную биографию и открыл страницы с фотографиями: юный Лэнг стоит у стены и кормит овечку молоком из бутылки; Лэнг в роли леди Макбет в школьной пьесе; Лэнг в костюме цыпленка на сцене «Рампы»[8] Кембриджского университета; каменнолицый Лэнг в семидесятые годы, когда он работал служащим банка; Лэнг с женой и детьми на пороге нового дома; Лэнг, с розочкой в петлице, машет рукой с верхней платформы омнибуса в день его избрания в парламент; Лэнг с коллегами; с мировыми лидерами; с поп–звездами; с солдатами на Ближнем Востоке. Лысый покупатель в мятом кожаном плаще, осматривавший полку рядом со мной, взглянул на обложку тома в моей руке. Зажав пальцами нос, он изобразил слив воды из туалетного бачка.

Я подошел к углу книжного стенда и поискал в картотеке имя Майкла Макэры. На него имелось только пять или шесть малозначительных ссылок — иными словами, вряд ли кто–то вне партии и правительства мог слышать о нем. Ладно, черт с тобой, Рик, подумал я. Мне снова пришлось найти фотографию премьер–министра, где он сидел за столом в своем кабинете, а за его спиной стоял весь персонал с Даунинг–стрит. Сопроводительная надпись извещала, что крупный мужчина в заднем ряду был Майклом Макэрой. Его изображение получилось слегка смазанным. Угрюмое лицо казалось бледным пятном в обрамлении темных волос. Я присмотрелся к нему внимательнее. Он явно относился к тому виду непривлекательных и непропорциональных особей, которые всю жизнь тянутся к политикам, заставляя таких людей, как я, брезгливо довольствоваться лишь спортивными страницами газет. Вы найдете подобного Макэру в любой стране и в любой системе. Он всегда стоит позади своего лидера и управляет политической машиной — испачканный в смазке инженер у парового котла власти. И такому человеку доверили писать мемуары ценой в десять миллионов долларов? Я почувствовал себя профессионально оскорбленным. Купив небольшую стопку книг для первоначального ознакомления, я вышел из магазина с нараставшим убеждением, что, вероятно, Рик был прав. Возможно, я действительно годился для такой работы.

Как раз в тот момент, когда я вышел на улицу, взорвалась очередная бомба. Из всех четырех выходов метро на Тоттенхем–Корт–роуд хлынула волна людей, похожая на грязный поток воды из засорившейся канализации. По мегафонам объявляли об «инциденте на Оксфорд–Циркус». Это уже напоминало пошлую романтическую комедию: «краткая схватка» с террором перерастала в полномасштабную войну. Я шел по тротуару, не зная, как попасть домой — такси, словно плохие друзья, всегда исчезают при первых признаках беды. У витрины одного из больших магазинов электронной техники толпа смотрела новостную программу, которая транслировалась одновременно на дюжине телевизионных экранов: нереальные снимки с «Оксфорд–Циркус»; черный дым, вырывавшийся из станции метро; отблески оранжевого пламени. Лента сообщений, бегущая внизу экрана, объявляла о террористе–смертнике, об убитых и раненых. Дальше шли номера телефонов аварийных служб. Над крышами зданий, склонившись носом вниз, кружил вертолет. Я чувствовал запах едкого дыма. От вони расплавленного пластика и горящего дизельного топлива слезились глаза.

Мне потребовалось два часа, чтобы добраться до дома. Я прошел весь путь пешком, волоча тяжелую сумку с книгами, — сначала по Мерилебон–роуд, затем восточнее, к Пэддингтону. Как обычно, железнодорожные станции и метрополитен закрылись для поиска других возможных бомб. Транспорт по обеим сторонам широкой улицы остановился — судя по прошлому случаю, движение могли открыть только поздним вечером. (Я подумал, что Гитлер напрасно пытался парализовать Лондон налетами воздушных эскадрилий; для этого хватило бы обдолбанного подростка с бутылкой хлорной извести и рюкзаком, набитым гербицидами.) Время от времени полицейские машины и кареты «Скорой помощи» включали сирены и заезжали на тротуар, стараясь найти объезд по проходным дворам и переулкам.

Я устало тащился вперед на алое сияние заката.

Где–то около шести часов вечера я наконец ввалился в свою квартиру. Она занимала два верхних этажа в старом доме с гипсовыми стенами. Местные жители называли наш район Ноттинг–Хиллом, хотя почтовый департамент упрямо настаивал на наименовании Северный Кенсингтон. Здесь в сточных канавах сверкали использованные шприцы, а напротив моего дома в халяльной бойне резали баранов. Зловещее место. Но из мезонина, который служил мне кабинетом, открывался чудесный и неомраченный небоскребами вид на Западный Лондон: коньки крыш, трамвайные парки, дорожные развязки и небо — огромное небо над городскими прериями, окропленное огнями самолетов, направлявшихся к аэропорту Хитроу. Я купил квартиру только ради этой панорамы, а не из–за раболепной скороговорки агента по недвижимости (впрочем, его услужливость можно было понять, ведь представители богатой буржуазии селились здесь еще реже, чем в центральном районе Багдада).

Кэт уже сидела на софе и смотрела новости. Черт! Я забыл, что она обещала прийти в этот вечер. Она была моей… Даже не знаю, как назвать. Нелепо говорить о Кэт, как о моей подруге. Мужчины под сорок не имеют подруг. «Сожительница» не годится, поскольку мы не жили под одной крышей. Партнерша? Как тут не сморщить нос? Возлюбленная? Не смешите меня. Невеста? Конечно, нет. Я нахожу в этом нечто зловещее — за сорок тысяч лет в человеческом языке не появилось такого слова, которое описывало бы наши отношения. (На самом деле ее звали иначе, но мне было лень расспрашивать о паспортных данных. В любом случае имя Кэт подходило ей лучше всего. Она выглядела как Кэт, если вы понимаете, о чем я говорю, — чувственная и дерзкая, похожая на девчонку, но всегда желавшая быть мальчишкой. Она работала на телевидении, но не позволяла профессии отягощать свою жизнь.)

— Спасибо, что позвонила и предупредила о визите. Я устал, как собака, однако пусть это не тревожит тебя.

Поцеловав ее в макушку, я бросил книги на софу и отправился на кухню за порцией виски.

— Весь метрополитен стоит. Мне пришлось идти от самого Ковент–Гардена.

— Бедненький малыш, — донесся ее ответ. — О, ты ходил по магазинам!

Я наполнил бокал водой из–под крана, отпил половину, затем долил виски и сделал глоток. Дырявая память запоздало подсказала, что мне полагалось зарезервировать столик в ресторане. Когда я вернулся в гостиную, Кэт вытаскивала из моей сумки книги — одну за другой.

— Зачем тебе это? — спросила она, повернувшись ко мне. — Ты же не интересуешься политикой.

И тут она все поняла. Кэт была умной — гораздо умнее меня. Она знала, за счет чего я живу. Она знала, что я должен был встретиться с литературным агентом. И она знала все о Макэре.

— Только не говори мне, что тебе предложили стать его «призраком». — Она засмеялась. — Я в такие россказни не верю.

Кэт пыталась превратить это в шутку. Она произнесла последнюю фразу с нарочитым акцентом, пародируя того американского теннисиста, который несколько лет назад мелькал на экранах телевизоров. Но я видел ее тревогу. Она ненавидела Лэнга и чувствовала себя преданной им. Она по–прежнему была верным членом партии. Этот факт тоже вылетел из моей головы.

— Возможно, переговоры ни к чему не приведут, — ответил я, сделав еще один глоток из бокала.

Она отвернулась к телевизору и притворилась, что смотрит новости. Но теперь ее руки были сложены на груди — предупреждающий знак о нараставшем недовольстве. Бегущая строка внизу экрана сообщала, что смертельная пошлина достигла цифры «семь» и, вероятно, не была предельной.

— Но если тебе предложат такую работу, ты возьмешься за нее? — спросила Кэт, не поворачивая головы.

От неприятного ответа меня спас диктор, объявивший о включении телемоста с Нью–Йорком. Нам предлагалось выслушать реакцию бывшего премьер–министра. Затем на экране появился Адам Лэнг. Он стоял за трибуной, украшенной надписью «Уолдорф–Астория», и это создавало впечатление, что его речь адресовалась публике, собравшейся на званый ужин.

— Вы все сейчас услышали трагическую новость из Лондона, — сказал он, — где злобные силы фанатизма вновь проявили свою нетерпимость…

Лично я не напечатал бы в газетах ни единого слова из его выступления. Это была почти пародия на то, что политик мог сказать людям после кровавой террористической атаки. Но, глядя на Лэнга, вы подумали бы, что именно его жена и дети погибли при взрыве. Он действительно обладал талантом, и сила его исполнения освежала и облагораживала прокисшие клише политики. Даже Кэт на минуту затихла. Только когда Лэнг замолчал и когда его в основном женская (довольно пожилая) аудитория поднялась для аплодисментов, она прошептала:

— Что он делает в Нью–Йорке?

— Возможно, выступает с лекциями.

— А почему он не читает лекций здесь?

— Наверное, потому что здесь никто не заплатит ему сотню тысяч долларов за выход к трибуне.

Она нажала на кнопку пульта и отключила звук. Последовала долгая пауза, после которой Кэт тихо сказала:

— В прежние времена, когда принцы ввергали свои страны в кровопролитные войны, им приходилось участвовать в битвах и рисковать своими жизнями — как бы показывая личный пример. Теперь они перемещаются в бронированных автомобилях с вооруженными телохранителями и ведут свой бизнес за три тысячи миль от нас, пока мы расхлебываем последствия их действий. Я просто не понимаю, как ты можешь…

Она наконец повернулась и строго посмотрела на меня.

— Я твердила тебе о нем несколько лет: «военный преступник» и так далее. Все это время ты сидел, кивал головой и соглашался. А теперь ты собираешься писать для Лэнга пропаганду, еще больше обогащая его чертовы фонды. Неужели мои слова вообще для тебя ничего не значили?

— Подожди минуту, — сказал я. — Ты прекрасно выразила свою мысль. Но ты сама пыталась взять у него интервью в течение нескольких месяцев. Так в чем же разница?

— В чем разница? О боже!

Он согнула пальцы — эти тонкие белые пальчики, которые я так хорошо знал, — и подняла руки в жесте раздражения, словно кошка, выпустившая когти. На ее руках напряглись сухожилия.

— В чем разница? Мы хотели привлечь его к ответу! Вот в чем разница! Задать ему насущные вопросы! О пытках, о бомбардировках и о лжи, а не твой слащавый вопрос: «Как вы это чувствовали?» О боже! Все оказалось пустой тратой времени!

Кэт встала и прошла в спальню, чтобы собрать сумку, которую она всегда приносила с собой, когда планировала остаться на ночь. Я слышал, как она шумно бросала в нее губную помаду, зубную щетку и дезодорант. Я знал, что если войду, то смогу исправить ситуацию. Наверное, она тоже ожидала этого: у нас бывали и худшие ссоры. Мне просто следовало признать ее правоту и свое несоответствие представившейся возможности, а затем подтвердить моральное и интеллектуальное превосходство Кэт в конкретной ситуации и во всех других делах. Для признания вины даже не требовалось слов: чтобы приостановить на время приговор, хватило бы многозначительных объятий. Но, честно говоря, в тот вечер передо мной стоял выбор между ее самодовольным левацким морализаторством и перспективой поработать с так называемым военным преступником. Лично я склонялся к сотрудничеству с военным преступником. Поэтому я просто сидел на софе и смотрел телевизор.

Иногда мне снится кошмар, в котором все женщины, с которыми я переспал, собираются вместе. Это довольно значительная, но не огромная компания (я устраивал в своей квартире вечеринки, в которых участвовало почти такое же количество людей). И если, боже упаси, подобная встреча когда–нибудь состоится, то Кэт, бесспорно, окажется почетной гостьей — той, для кого я принес бы стул, в чьи милые руки вложил бы бокал. Она будет сидеть в центре этой фантастической толпы, вскрывая мои моральные и физические недостатки. Потому что лишь она ковырялась в них дольше остальных.

Уходя, Кэт не хлопнула дверью, а аккуратно и тихо закрыла ее. Это было стильно, подумал я. Строка на экране объявила, что число погибших увеличилось до восьми человек. 

Глава 02

«Призрак», который лишь поверхностно знает тему, начнет задавать клиенту те же самые вопросы, что и случайный читатель, и это, соответственно, сделает книгу интересной для более широкой аудитории.

«Профессия писателя — «призрака».

Английский издательский дом Райнхарта состоял из пяти допотопных фирм, приобретенных Марти в девяностые годы, во время пика корпоративной клептомании. Извлеченные из чердачных помещений Блумсбери, где они располагались со времен Диккенса, растянутые и сжатые, поменявшие названия и бренды, реорганизованные, модернизированные и слитые в единое целое, они наконец были размещены в Хаунслоу — в офисном здании из стали и закопченных стекол, — посреди печных труб жилого района. Это здание возвышалось над каменными домами, словно космический корабль, оставленный здесь после бесплодной миссии по поиску разумной жизни.

Я прибыл с профессиональной точностью за пять минут до полудня и с ужасом обнаружил, что главная дверь была заперта. Мне пришлось побегать, чтобы найти вход в вестибюль. Доска объявлений в фойе сообщала, что уровень террористической угрозы оставался оранжевым (высоким). Через затемненные стекла я видел охранников, сидевших в грязном аквариуме. Они наблюдали за мной по мониторам. Когда я наконец оказался внутри, меня попросили вывернуть карманы и пройти через подкову металлодетектора.

Квайгли ожидал меня у лифтов.

— Интересно, кем вы себя считаете, что ожидаете атаку террористов? — спросил я его. — Конкурентами «Рэндом Хаус»?[9]

— Мы издаем мемуары Лэнга, — ответил Квайгли натянутым тоном. — Уже одно это делает нас потенциальной целью. Рик наверху.

— Скольких претендентов вы уже приняли?

— Пятерых. Ты последний.

Я знал Роя Квайгли достаточно хорошо — настолько хорошо, чтобы понимать его презрение ко мне. Этот высокий и мешковатый мужчина пятидесяти лет все еще грезил о той счастливой эпохе, во время которой он беззаботно покуривал трубку, встречался в ресторанах Сохо с молодыми учеными и предлагал им маленькие авансы за толстые научные тома. Теперь его обеденный рацион ограничивался тарелкой салата на пластмассовом подносе, пищу ему доставляли в кабинет под надзором охранника, а указания он получал непосредственно от главы по продажам и маркетингу — длинноногой девушки чуть старше шестнадцати лет. Его трое детей учились в частных колледжах, которые он не потянул бы на старой работе. В борьбе за выживание ему пришлось проявить интерес к поп–культуре: а именно, к жизни прославленных футболистов, супермоделей и сквернословящих комедиантов, чьи имена он произносил с особой тщательностью и чьи привычки изучал в таблоидах с беспристрастностью исследователя, как будто они были недавно обнаруженным племенем микронезийских дикарей. Год назад я подкинул ему прекрасную идею — помочь с мемуарами телевизионному фокуснику, который в детстве (конечно же!) пережил череду унижений, но, используя мастерство иллюзиониста, наколдовал себе новую жизнь. Квайгли превратил этот разноцветный воздушный шар в сдутую резину. Книга получилась скучной и описывала еще один «Пуп земли»: «Пришел, увидел, победил». С тех пор он имел на меня зуб.

— Я должен сразу признаться, что не считаю тебя подходящим человеком для такой ответственной работы, — сказал он, пока мы поднимались на этаж пентхауса.

— Тогда и ты пойми, Рой, что эта ответственная работа никак не зависит от твоего решения.

Да, я верно оценивал возможности Квайгли. В Издательском доме Райнхарта он занимал должность главного редактора английского филиала — то есть вместо властных полномочий имел дохлого кота в мешке. Человек, который реально заведовал шоу, ожидал нас в зале совещаний — Джон Мэддокс, исполнительный директор «Rhinehart Inc»., большой широкоплечий парень из Нью–Йорка, с телесной мощью быка и прогрессирующим облысением. Его череп блестел под длинными трубками люминесцентного освещения, как большое, покрытое лаком яйцо. Телосложение борца ему требовалось, чтобы (по мнению Publishers Weekly) выбрасывать из окон ротозеев, которые слишком долго пялятся на его оголенный скальп. Я старался удерживать взгляд не выше груди этого супергероя. Рядом с ним сидел Сидни Кролл — вашингтонский адвокат Лэнга, очкастое сорокалетнее нечто с деликатно бледным лицом, свободно свисавшими черными волосами и с самым слабым и влажным рукопожатием, на которое я отвечал с тех пор, как дельфин Диппи высунул передо мной из бассейна свой блестящий плавник (в ту пору мне было только двенадцать лет).

Завершая представление, Квайгли с явным содроганием сказал:

— А с Ником Риккарделли, я думаю, вы уже знакомы.

Мой агент, щеголявший серой блестящей рубашкой и красным кожаным галстуком, подмигнул мне, словно заговорщик.

— Привет, Рик, — сказал я.

Мои натянутые нервы звенели, как струны. Я сел рядом с ним и осмотрелся. Комната была уставлена шкафами в духе Гэтсби[10]. Их заполняли чистые нечитаные книги в твердых обложках. Мэддокс расположился спиной к окну. Он опустил большие безволосые руки на стол со стеклянным покрытием, как будто показывал нам, что не намерен пока доставать оружие. Его взгляд остановился на мне.

— Рик сказал, что вы понимаете нашу ситуацию и знаете, какой специалист нам нужен. Не могли бы вы вкратце изложить концепцию того, что вам хотелось бы привнести в наш проект.

— Невежество, — ответил я, сделав ставку на шокирующее начало.

Прежде чем кто–то успел перебить меня, я произнес небольшую речь, которую отрепетировал в такси по дороге сюда:

— Вы уже ознакомились с моими беговыми данными, поэтому мне не нужно притворяться тем, кем я не являюсь. Я буду абсолютно честным с вами. Мне не нравятся мемуары политиков. Я никогда не читал их. Ну и что?

Краткая пауза. Пожатие плеч.

— Никто их не читает. Но на самом деле это не моя проблема.

Я указал рукой на Мэддокса:

— Это ваша проблема.

— Что ты несешь! — тихо прошипел Квайгли.

— И позвольте мне быть еще более безрассудным и честным, — продолжил я. — Ходят слухи, что за эту книгу вы готовы заплатить десять миллионов долларов. А сколько вы собираетесь получить от ее продаж, учитывая нынешнюю ситуацию? Два миллиона? Три? Это будет плачевный результат — и особенно для вашего клиента.

Я повернулся к Кроллу:

— Для него это вопрос не денег, а репутации. Адам Лэнг получает возможность обратиться непосредственно к истории, разъясняя курс своей политики. Вряд ли ему захочется создавать мемуары, которые никто не пожелает читать. Как это будет выглядеть, если история его жизни окажется в графе непроданных вещей? Такого не должно произойти.

Сейчас, оглядываясь в прошлое, я понимаю, что говорил, как торгаш на рынке. Но не забывайте, что это была рекламная речь — нечто похожее на заверения в вечной любви, произнесенные в полночь в спальне незнакомки. Подобные слова не являются обязательствами, и никто не будет предъявлять вам счет за них на следующее утро.

Кролл улыбался самому себе, рисуя что–то в желтом блокноте. Мэддокс внимательно смотрел на меня. Я перевел дыхание и продолжил:

— Мы знаем, что книгу покупают не ради имени большого человека. Фактически на одном имени денег не сделаешь. Книги, фильмы или песни покупают лишь тогда, когда в них имеется сердце. Душа!

Кажется, при этих словах я похлопал себя по груди.

— Вот почему политические мемуары являются черной дырой в книжном бизнесе. Имя на афише может быть громким, но все знают, что, оказавшись в зале, они увидят старое скучное шоу. И кому захочется платить за него двадцать пять долларов? В книгу нужно вложить немного сердца — и именно это я делаю, работая с мемуарами. А чья история более сердечная, чем парня, который начал с самых низов и через десяток лет правил страной?

Я склонился вперед.

— Вы понимаете, в чем фокус? Автобиография лидера может быть гораздо интереснее, чем мемуары поп–звезд. Поэтому я рассматриваю мое невежество в политике как преимущество. Я намеренно взлелею его. Кроме того, в работе над книгой Лэнгу не требуется моя помощь в освещении политики. Он сам является политическим гением. По моему скромному мнению, он нуждается только в одном — в том же, что и великие киноактеры, бейсболисты и рок–звезды. Ему нужен опытный помощник, который умеет задавать вопросы, раскрывающие глубину его души.

Наступила тишина. Меня немного трясло. Рик одобрительно похлопал под столом мое колено.

— Отлично сказано.

— Полнейшая чушь, — выпалил Квайгли.

— Вы так считаете? — спросил его Мэддокс, не сводя с меня взгляда.

Он произнес эту фразу нейтральным тоном, но на месте Квайгли я почувствовал бы опасность.

— Конечно, Джон, — ответил Рой, выпуская на волю надменное презрение, которое он унаследовал от четырех поколений оксфордских ученых. — Адам Лэнг — это историческая фигура, и его автобиография станет мировым событием в издательском деле. Фактически мы имеем дело с фрагментом истории. И здесь неуместна стратегия…

Он попытался найти в захламленном уме какую–то броскую аналогию, но завершил свою речь весьма неубедительно:

— …стратегия бульварных журналов о знаменитостях.

В зале вновь воцарилось молчание. За тонированными окнами по дуге акведука двигался транспорт. Дождевая вода размывала отблески стационарных прожекторов. Лондон все еще не мог вернуться к нормальной жизни после инцидента с террористом–смертником.

— Между прочим, у меня все склады завалены «мировыми событиями в издательском деле», которые я почему–то не могу сбыть с рук, — медленно и тихо сказал Мэддокс.

Его большие и розовые, как у манекена, ладони по–прежнему покоились на столе.

— И в то же время миллионы людей зачитываются журналами о знаменитостях. Что вы думаете, Сид?

Кролл продолжал улыбаться и делать зарисовки в блокноте. Мне стало интересно, что именно его так забавляло.

— Позиция Адама в этом вопросе проста и понятна, — наконец ответил он.

(Адам! Он метнул это имя так же небрежно, как мог бросить монетку в кепку нищего бомжа.)

— Лэнг относится к книге очень серьезно. Она является его заветом, если вам будет так угодно. Он собирается выполнить свои договорные обязательства. И, естественно, ему хотелось бы, чтобы книга имела коммерческий успех. По этим причинам он с радостью принял вашу помощь, Джон. И мудрые советы Марти тоже. Конечно, он все еще опечален трагедией, которая случилась с Майком. Тот был незаменим.

— Я понимаю, Сид.

Мы все издали соответствующие восклицания.

— Майк был незаменим, — повторил адвокат. — Но… ему нужно найти замену.

Он задрал подбородок вверх, наслаждаясь своим юмором, и в этот миг я осознал, что не было ни одного несчастья в мире — ни войны, ни геноцида, ни голода, ни детского рака, — в котором Кролл не смог бы разглядеть забавную сторону.

— Я уверен, что Адам одобрит наши усилия, если мы найдем ему другого помощника. В конце концов, дело сводится к его личной привязанности.

Очки Кролла сверкнули в свете лампы, когда он повернулся ко мне.

— Вы прокачали тему?

— Еще не успел, — ответил я.

— Жаль. Адаму нравится работать с людьми, которые уже нарастили мышечную массу информации.

Квайгли, все еще дрожавший от «затрещины» Мэддокса, попытался восстановить свой пошатнувшийся авторитет.

— Я знаю хорошего писателя из «Гардиан», который дважды в неделю занимается в тренажерном зале.

Наступила неловкая пауза.

— Может быть, обсудим практические аспекты работы? — предложил собравшимся Рик.

— Прежде всего нам нужно уложиться в месяц, — сказал Мэддокс. — Это пожелание Марти, которое я полностью разделяю.

— В месяц? — переспросил я его. — Вы хотите книгу через месяц?

— Рукопись уже существует, — ответил Кролл. — Она просто нуждается в некоторой обработке.

— В большой обработке, — мрачно добавил Мэддокс. — Ладно. Рассмотрим вопрос с другого конца. Мы планируем выпустить книгу в июне, значит, рассылка тиража по магазинам должна пройти в мае. То есть на редактуру и печать отводятся март и апрель. Итого, мы должны получить текст к концу февраля. Его тут же начнут переводить на немецкий, французский и итальянский языки. Для серийных заказов нам нужно разместить статьи в газетах и журналах. Публицистические обзоры принимаются в фиксированные сроки. То же самое относится и к телевидению. Кроме того, нам необходимо зарезервировать место на складах. Поэтому конец февраля — это предельный срок. В вашем резюме мне понравился один момент: вас считают опытным писателем, который может выполнить заказ в кратчайшие сроки.

Он взглянул на страницу печатного текста, где, судя по всему, были перечислены мои работы.

— Вы производите приятное впечатление.

— Он ни разу никого не подводил, — заверил его Рик, обнимая меня за плечи и прижимая к себе. — Это мой парень.

— Плюс ко всему вы британец. Я думаю, что «призрак» Лэнга должен быть британцем. Чтобы книга получилась в добрых старых тонах.

— Мы согласны, — сказал Кролл. — Но работать вам придется в Штатах. Адам полностью задействован в американском лекционном туре и в программе по сбору средств для своего фонда. Не думаю, что он вернется в Великобританию раньше марта.

— Месяц в Америке! — вскричал Рик. — Так это же прекрасно, верно?

Он нетерпеливо посмотрел на меня, желая, чтобы я сказал «да». Однако в тот момент в моем уме крутилась мысль: месяц! Они хотят, чтобы я написал книгу за один месяц…

Я медленно кивнул.

— А вы не будете против, если я на какое–то время привезу рукопись сюда, чтобы спокойно поработать над ней?

— Она останется в Америке, — бесстрастно ответил Кролл. — Мы хотим гарантировать абсолютную конфиденциальность. По этой причине Марти предоставил Адаму свой особняк на Мартас–Виньярде. Там вас никто не потревожит. Доступ к рукописи имеют лишь несколько человек.

— Вы так говорите, как будто речь идет не о книге, а о термоядерной бомбе! — пошутил Квайгли.

Никто не засмеялся. Он огорченно потер вспотевшие ладони и добавил:

— Надо бы взглянуть на рукопись одним глазком. Возможно, я взялся бы за ее редактуру.

— Теоретически никто не возражает, — сказал ему Мэддокс. — Но реальные дела мы обсудим позже.

Он повернулся к Кроллу:

— В этой схеме не учтен контроль над процессом правки. А нам ведь нужно проверять, как продвигается работа.

Пока они обсуждали контроль над соблюдением сроков, я наблюдал за Квайгли. Он сидел прямо, но совершенно неподвижно, словно одна из тех жертв в фильмах ужасов, которую пронзают кинжалом и которая, стоя в толпе, незаметно для всех умирает. Его рот слегка приоткрывался и закрывался, будто он шептал предсмертные слова. Однако даже в тот момент я понимал, что в его рассуждениях имелся разумный смысл. Если Рой являлся редактором, почему он не мог увидеть рукопись? И почему она хранилась в особняке на острове у Восточного побережья США?

Почувствовав локоть Рика, вонзившийся в мои ребра, я повернулся к Мэддоксу. Он как раз обращался ко мне:

— Когда вы могли бы отправиться в путь? Допустим, мы остановим свой выбор на вас, а не на ком–то другом. Как скоро вы можете вылететь в Штаты?

— Сегодня пятница, — ответил я. — Дайте мне на сборы один день. Тогда я смогу отправиться в путь в воскресенье.

— И начать работу в понедельник? Это было бы чудесно.

— Вы не найдете никого, кто двигался бы быстрее этого парня, — сказал Рик.

Мэддокс и Кролл переглянулись друг с другом, и я понял, что получил их заказ. Как позже сказал Рик, вся хитрость заключается в том, чтобы ставить себя на место заказчика. «Это похоже на интервью с новой уборщицей. Ты хочешь, чтобы кто–то излагал тебе историю уборки и обсуждал теорию очистки унитазов? Или ты хочешь, чтобы кто–то приходил и молча наводил порядок в твоем доме? Они выбрали тебя, потому что думают, что ты разгребешь их дерьмо».

— Мы остановились на вашей кандидатуре, — торжественно сообщил Мэддокс.

Он встал, протянул мне руку и пожал мою ладонь.

— Позже мы с Риком обговорим взаимовыгодные условия контракта.

— Вам придется подписать обязательство о неразглашении конфиденциальной информации, — добавил Кролл.

— Конечно, без проблем, — ответил я, поднимаясь на ноги.

Подобные формальности меня не волновали. Договор о конфиденциальности являлся стандартной процедурой в мире писателей — «призраков».

— Я с радостью все подпишу.

Меня действительно переполняла радость. Все, кроме Квайгли, улыбались и вели себя, как друзья–товарищи. Атмосфера в зале напоминала раздевалку футболистов после удачного матча. Мы поболтали минуту–другую, а затем Кролл отвел меня в сторону.

— У меня тут есть одна вещь, — сказал он деловым тоном. — Я хотел бы попросить вас оценить ее.

Сид нагнулся к своему кейсу и вытащил из него светло–желтый пластиковый пакет с почерневшей медной вставкой, на которой было выгравировано название какого–то вашингтонского магазина маскарадных костюмов. Я поначалу подумал, что он отдает мне мемуары Лэнга и что вся его болтовня об «абсолютной конфиденциальности» была забавной шуткой. Но когда Кролл увидел выражение моего лица, он засмеялся и сказал:

— Нет–нет, это не книга Лэнга. Это мемуары другого моего клиента. Я хотел бы услышать ваше мнение о тексте, если, конечно, вы согласитесь взглянуть на данное произведение. Вот мой номер телефона.

Я взял его визитную карточку и сунул ее в карман. Квайгли по–прежнему молчал.

— Я позвоню тебе, когда мы оформим контракт, — сказал Рик.

— Заставь их выть от жадности, — шепнул я, сжав рукой его плечо.

Мэддокс услышал мои слова и засмеялся.

— Эй! — крикнул он, когда Квайгли повел меня к двери. — Не забудьте о главном!

Мэддокс поднес большой кулак к груди и постучал им по синему костюму.

— Сердце и душа!

Пока мы спускались в лифте, Квайгли все время смотрел на потолок.

— Мне это кажется или меня действительно только что уволили? — спросил он.

— Ну, что ты, Рой! — сказал я со всей искренностью, на которую был способен (хотя ее набралось мало). — Они не позволят тебе уйти. Ты единственный, кто еще помнит, каким когда–то было издательское дело.

— Позволят уйти? — переспросил он со злостью. — Что за дурацкий эвфемизм? Прямо одолжение какое–то! Ты цепляешься за край скалы, а кто–то сверху говорит: «Нам ужасно жаль, но мы позволяем тебе уйти».

На четвертом этаже в кабину лифта вошли двое мужчин, спешивших на ленч в ресторан. Квайгли замолчал. Когда парни вышли на втором этаже и двери лифта закрылись за ними, Рой хмуро произнес:

— Есть что–то неправильное в этом проекте.

— Ты имеешь в виду меня?

— Нет, помимо тебя, — нахмурившись, ответил он. — Я не могу даже слова сказать об этой книге. С самого начала к ней никого не подпускали. Как будто в мемуарах Лэнга содержится что–то секретное. Этот чертов Кролл заставляет меня дрожать от страха. А нелепая кончина Майка Макэры? Я встречался с ним, когда мы подписывали договор два года назад. Он не показался мне склонным к суициду. Скорее, наоборот. Обычно такие типы доводят до самоубийства других людей, если ты понимаешь, о чем я говорю.

— Крутой мордоворот?

— Вот именно, крутой. Лэнг постоянно улыбался, а этот парень стоял рядом с ним и смотрел на всех глазами змеи. Я полагаю, ты тоже обзавелся бы таким головорезом, если бы оказался на месте Лэнга.

Лифт остановился на первом этаже, и мы вышли в холл.

— Такси поймаешь за углом, — сказал Квайгли.

Я надеялся, что он сгорит в аду за свою скупость. Рой мог бы вызвать мне такси за счет компании, но вместо этого он бросал меня на волю судьбы под дождем.

— Скажи, когда стало модным возвеличивать глупость? — спросил он внезапно. — Я не могу понять происходящего! Культ идиота. Прославление слабоумных. Знаешь, кто два наших величайших писателя–романиста? Актриса с сиськами и бывший вояка–психопат! За всю свою жизнь они не написали ни одного литературного предложения!

— Рой, ты рассуждаешь, как старик, — ответил я. — Люди жаловались на ухудшение стандартов еще в те времена, когда Шекспир писал свои комедии.

— Да, но теперь о качестве вообще никто не думает. Разве ты не видишь? Такого раньше не было.

Я знал, что он пытался унизить меня. Еще бы! Призрак спрыгнул со звезд поп–культуры, чтобы написать мемуары для бывшего премьер–министра. Но я был слишком переполнен впечатлениями, чтобы волноваться о его проблемах. Я мысленно пожелал ему счастливой жизни после отставки и зашагал через холл, помахивая чертовым желтым пакетом.

* * *

Мне потребовалось полчаса на поиск транспорта в центральную часть города. Ситуация осложнялась еще и тем, что я плохо ориентировался в этом районе. Широкие дороги и маленькие дома в пелене леденящей мороси. Рукопись Кролла оттягивала руку. Судя по весу, текст тянул на тысячу страниц. Интересно, кто его клиент? Неужели граф Толстой? Наконец я укрылся под козырьком автобусной остановки, которая располагалась перед овощным магазином и конторой похоронного агентства. На стенке в металлической рамке висело рекламное объявление фирмы по заказу мини–кебов.

Путь домой занял почти час, и я имел возможность не только взглянуть на рукопись, но и оценить ее содержание. Книга называлась «Один из многих». Это были мемуары какого–то древнего сенатора Соединенных Штатов, известного лишь тем, что ему удавалось дышать на протяжении ста пятидесяти лет. По любым нормальным меркам скуки данный текст неудержимо зашкаливал вверх — в безвоздушные просторы тягомотины, где царила стратосфера абсолютного ничтожества. Спертый воздух прогретой машины был насыщен миазмами. Почувствовав тошноту, я сунул рукопись обратно в пакет и опустил дверное стекло. За этот комфорт с меня взяли сорок фунтов стерлингов.

Расплатившись с водителем и пригнув голову под сильным дождем, я зашагал по тротуару к дому. Как раз в тот момент, когда мои пальцы нашли ключи в кармане, кто–то похлопал меня по плечу. Я обернулся и ударился о стену или был сбит грузовиком — во всяком случае, мне так показалось. Какая–то неведомая огромная сила вонзилась в меня, и я отлетел назад в стальные объятия второго мужчины. (Позже мне сказали, что их было двое. Два двадцатилетних парня. Первый поджидал меня у входа в дом. Второй возник из ниоткуда и напал на меня сзади.) Я упал наземь, чувствуя под щекой мокрый и покрытый песком бортик сточной канавы. Я задыхался, всасывал воздух и всхлипывал, как маленький ребенок. Наверное, мои пальцы непроизвольно сжались, потому что через невыносимую агонию в груди я почувствовал более слабую и резкую боль — как будто флейту в симфоническом оркестре, — когда один из нападавших наступил мне на руку и вырвал из нее пакет.

Мне кажется, одним из самых неподходящих слов в человеческом лексиконе является термин «отключиться», намекающий на нечто легкое и мимолетное — безболезненное и временное прикосновение небытия. Но я не отключился. Меня повалили на землю, избили, унизили и едва не задушили. В солнечном сплетении чувствовалась такая боль, словно туда вонзили нож. Я со стонами ловил ртом воздух и был убежден, что мне нанесли проникающее ранение. Какие–то люди подхватили меня под руки и усадили под деревом. Я прислонился к стволу. Твердая кора впилась в мой позвоночник, и когда мне наконец удалось наполнить кислородом легкие, я тут же начал слепо ощупывать себя, выискивая зияющую рану и представляя в своем воображении вывалившиеся из меня кишки. Однако, осмотрев свои влажные пальцы, я увидел не кровь, а грязную дождевую воду. Мне потребовалась минута, чтобы поверить в благополучный исход: я не умирал. На самом деле я был цел и невредим. И тогда мне захотелось быстрее уйти от этих добрых людей, собравшихся вокруг меня. Они уже вытаскивали из карманов мобильные телефоны и спрашивали, кого им вызывать — полицию или медиков из «Скорой помощи».

Мысль о том, что мне придется провести десять часов в госпитале, ожидая медицинскую экспертизу, а затем потратить остаток дня в толкотне полицейского участка, заполняя бланки заявлений, заставила меня подняться и прийти в движение: прочь от сточной канавы, вверх по лестнице и в мою квартиру. Я запер дверь, сбросил с себя верхнюю одежду и, все еще содрогаясь, лег на софу. Ступор длился около часа. Я лежал, не меняя позы, пока холодные тени январского вечера собирались в комнате. К горлу подступала тошнота. Я встал, прошел на кухню и едва успел подбежать к раковине, когда началась рвота. К счастью, виски оказалось неплохим лекарством.

Постепенно шок сменился эйфорией. Солидная доза спиртного помогла мне почувствовать себя счастливым. Я взглянул на запястье и проверил карманы куртки: часы и бумажник по–прежнему были при мне. Пропал лишь желтый пакет, в котором находились мемуары сенатора Эльцхаймера. Я громко рассмеялся, представив, как грабители бегут по Лэдбрук–гроув, затем останавливаются в каком–то проходе, чтобы проверить добычу, а там: «Мой совет любому молодому человеку, который мечтает войти в публичную жизнь…» Выпив еще один бокал виски, я понял, что кража рукописи могла создать неловкую ситуацию. Старый Эльцхаймер вряд ли обидится на меня, но Сидней Кролл может отнестись к этому делу иначе.

Я вытащил из бумажника его визитную карточку. Сидней Л. Кролл из адвокатской фирмы «Бринкерхоф, Ломбарди, Кролл», М–стрит, Вашингтон. Обдумав сюжет разговора, я вернулся в гостиную, сел на софу и набрал номер его мобильного телефона. Он ответил на второй гудок.

— Сид Кролл.

Судя по интонации, на его лице сияла неизменная улыбка.

— Сидней… — Назвав его по имени, я постарался скрыть свое смущение. — Вы ни за что не догадаетесь, что сейчас случилось.

— Какие–то парни украли мою рукопись?

На какое–то мгновение я лишился дара речи.

— О боже! Неужели нет ничего такого, о чем бы вы не знали?

— Что?

Его тон резко изменился.

— Господи! Я просто пошутил. Вас действительно ограбили? А сами вы в порядке? Где вы сейчас находитесь?

Я рассказал ему о том, что произошло. Он попросил меня ни о чем не тревожиться. Рукопись была абсолютно неважной. Он дал мне ее лишь на тот случай, если она заинтересует меня с профессиональной точки зрения. У него имелась другая копия. Затем последовали вопросы. Что я собираюсь делать? Думаю ли звонить в полицию? Я ответил, что могу подать заявление, если он хочет, хотя, по моему личному мнению, визит в полицию обычно приносит слишком много проблем. Я предложил рассматривать этот эпизод как еще один круг балаганной карусели в жизни большого города.

— Иными словами, que sera sera[11]. Один день бомбят, другой день грабят.

Он согласился со мной.

— Сегодняшняя встреча с вами доставила мне большое удовольствие, — сказал он, заканчивая разговор. — Это здорово, что вы в нашей команде. Всего хорошего.

Судя по голосу, на его лице опять сияла улыбка. Всего хорошего.

Я вошел в ванную и расстегнул рубашку. Чуть выше живота и немного ниже грудной клетки на коже алела ярко–красная горизонтальная отметина. Я встал перед зеркалом, чтобы лучше рассмотреть ее. Она имела четкие края и размеры — три дюйма в длину и полдюйма в ширину. Такой синяк не мог остаться после удара кулака или ладони. На мой взгляд, это был след от кастета. И он выглядел профессионально. Я снова почувствовал странную тошноту и вернулся на софу.

Через какое–то время зазвонил телефон. Я ответил. Рик сообщил, что договор подписан.

— Что случилось? — сменив тему, спросил он меня. — У тебя какой–то сдавленный голос.

— На меня только что напали.

— О, черт!

Я еще раз описал момент ограбления. Рик сопровождал мой рассказ сочувствующими восклицаниями. Но как только он понял, что я дееспособен, его тон утратил нотки беспокойства. Он тут же перевел беседу на тему, которая действительно интересовала его.

— Так ты сможешь вылететь в Штаты в воскресенье?

— Конечно. Я просто потрясен, вот и все.

— Ладно, тогда мне придется еще раз шокировать тебя. За месяц работы с рукописью, которая, по словам заказчика, уже написана, корпорация Райнхарта согласна заплатить тебе двести пятьдесят тысяч долларов плюс возместить расходы за билеты и гостиницу.

— Что?

Если бы я не сидел на софе, то просто упал бы на нее. Говорят, что каждый человек имеет свою цену. Четверть миллиона долларов за четыре недели работы! Эта сумма раз в десять превышала мою стоимость.

— Итого, пятьдесят тысяч долларов еженедельно в течение следующего месяца, — подытожил Рик. — Плюс бонус в пятьдесят штук, если ты сдашь работу вовремя. Они позаботятся о билетах на самолет и проезд до места назначения. Кроме того, тебя отметят как помощника Лэнга.

— На титульной странице?

— Не смеши меня! В разделе благодарностей. Но такая запись зачтется при заключении других заказов. Я лично присмотрю за этим. Хотя на период работы твое участие в проекте строго засекречено. Они настаивают на данном условии.

Было слышно, как он хохотнул, прикрыв ладонью телефон. Я представил его развалившимся в кресле.

— Да, мой друг, отныне перед тобой открывается мир больших возможностей.

Тут он был прав. 

Глава 03

Если вы болезненно робкий или вам трудно общаться с другими людьми в расслабленной уверенной манере, работа «призрака» не для вас.

Эндрю Крофтс.

«Профессия писателя — «призрака».

Рейс 109 Американских авиалиний отправлялся из Хитроу в Бостон в 10.30 воскресным утром. Райнхарт приобрел билет бизнес–класса и умчался в субботу вечером, увозя с собой контракт и договор о конфиденциальности. Мне пришлось подписать оба документа, пока курьер ожидал у дверей. Я доверял Рику, поэтому подмахнул контракт, даже не читая его. Договор о неразглашении касался только меня. Я быстро просмотрел его в холле. Сейчас он вспоминается мне почти забавным документом: «Я обязуюсь относиться ко всей конфиденциальной информации как к строго личным и не подлежащим оглашению данным. Я обязуюсь предпринимать все необходимые действия для сохранения этой информации от ее раскрытия и публикации третьей стороной или иной посторонней персоной… Я не буду использовать конфиденциальные сведения, оглашать их или способствовать оглашению посредством какого–либо лица в пользу третьей стороны… Обязуюсь, что не буду и не позволю другим персонам копировать и рассылать для каких–либо целей все или частичные конфиденциальные сведения без предварительного разрешения Владельца…» Я подписал договор уверенным росчерком.

Мне всегда нравились быстрые сборы и незамедлительные отъезды. В течение пяти минут я отправил свою лондонскую жизнь в кладовку. Все мои счета оплачивались банком. Мне не требовалось приостанавливать никаких доставок — ни молока, ни газет. Уборщица, которую я почти не видел, приходила дважды в неделю и вынимала почту из ящика в вестибюле. Я навел порядок на рабочем столе. Все заказы были выполнены. С соседями я не общался. Кэт, похоже, ушла — и, пожалуй, к лучшему. Большинство друзей давно отчалили в страну семейной жизни, с чьих дальних берегов ко мне не вернулся ни один из утомленных странников. Мои родители умерли. Родственников у меня не было. Я мог бы уйти в мир иной, и никто на белом свете не заметил бы этого. Багаж состоял из одного чемодана с недельной сменой белья, теплым свитером и запасной парой обуви. Я уложил в наплечную сумку свой ноутбук и диктофон с пачкой мини–дисков. Длительные командировки научили меня пользоваться прачечными в отелях. Все другие необходимые вещи можно было купить по прибытии.

Я провел весь вечер в кабинете, перелистывая книги об Адаме Лэнге и составляя список вопросов. Возможно, мои слова напомнят вам о Джекилле и Хайде, но, когда день потускнел — а на сортировочной станции зажглись фонари на высоких столбах и в небе замигали красные, зеленые и белые огни самолетов, направлявшихся к аэропорту, — я почувствовал, что начинаю забираться в шкуру Лэнга. Он был на несколько лет старше меня, но во всем остальном наши стартовые позиции имели разительное сходство. Прежде это ускользало от меня: единственный ребенок, родился в центральном графстве, воспитывался в местной средней школе, учеба в Кембридже, страсть к студенческой драме, полное отсутствие интереса к политике.

Я вернулся к фотографиям. В 1972 году на сцене «Рампы» Кембриджского университета Адам Лэнг не раз срывал аплодисменты зала, исполняя роль цыпленка, управлявшего птичником людей. Я мог представить, как мы с ним ухаживали за одними и теми же девушками, смотрели дешевые спектакли на эдинбургском «Фриндже»[12] и рассказывали друг другу анекдоты на заднем сиденье битого «Фольксвагена». Но все же, в каком–то метафорическом смысле, я остался цыпленком, а он возвысился до должности премьер–министра. В этом месте мои чудодейственные силы сопереживания покинули меня, поскольку ни одно событие в его первые двадцать пять лет не объясняло этапов последующей жизни. Возможно, мне просто не хватило времени, чтобы понять его характер.

Я запер дверь на два поворота ключа, затем забрался в постель и всю ночь гонялся во сне за Лэнгом по лабиринту омытых дождем дорожек из красного кирпича. Помню, я сел в мини–кеб, и когда водитель повернулся, чтобы спросить меня о месте назначения, у него было печальное лицо Макэры.

* * *

На следующее утро аэропорт Хитроу напоминал один из плохих фантастических фильмов о недалеком будущем, где силы безопасности совершают путч и берут власть над государством в свои руки. У терминала стояли два бронетранспортера. Залы патрулировали дюжины коротко стриженных мужчин с пулеметами Рэмбо. Длинные очереди пассажиров вытянулись перед постами досмотра, чтобы пройти процедуру обыска и прощупывания рентгеновскими лучами. Каждый держал в одной руке свою обувь, а в другой — прозрачный пластиковый пакет с патетическими туалетными принадлежностями. Воздушные полеты рекламировались как право на передвижение, но по уровню свободы мы не отличались от лабораторных крыс. Вот как будет проведен второй Холокост, подумал я, переминаясь в носках на бетонном полу, — они просто поманят нас билетами на самолет, и мы сделаем все, что нам скажут.

Пройдя досмотр, я направился через ароматные коридоры дьюти–фри[13] к секции Американских авиалиний. Из всех бесплатных любезностей, доступных в зале ожидания, меня прельстили чашка кофе и спортивные новости утренних газет. Телевизор в углу транслировал спутниковый канал новостей. Его никто не смотрел. Я приготовил себе двойной эспрессо и только начал читать футбольный обзор в одном из таблоидов, как вдруг услышал слова: «Адам Лэнг». Три дня назад, как и каждый человек в этом зале, я не обратил бы на них внимания, но теперь они прозвучали так, словно кто–то назвал мое собственное имя. Я торопливо подошел к экрану и попытался уловить суть сообщения.

Поначалу репортаж казался неважным и напоминал устаревшие новости. Несколько лет назад в Пакистане были арестованы (по словам адвоката, «похищены ЦРУ») четверо британских граждан. Их переправили на секретную военную базу в Восточной Европе, где подвергли жестоким пыткам. Один из пленников скончался при допросе; остальных троих отправили в лагерь Гуантанамо. Стержнем новостного сюжета было известие, что газета «Сандей» получила документ, «просочившийся» из министерства обороны. Он якобы предполагал, что этих людей захватил отряд САС[14]. По прямому указанию Лэнга пленных передали в руки ЦРУ. Далее следовали велеречивые изъявления негодования от известного британского правозащитника и какого–то представителя пакистанского правительства. Фотомонтаж показал Адама Лэнга с цветочной гирляндой на шее во время дружественного визита в Пакистан, когда он был премьер–министром. Помощница Лэнга кратко заявила, что бывший премьер–министр ничего не знал о похищениях людей. Она отказалась от любых комментариев. Британское правительство упорно игнорировало требования адвокатов о расследовании данного преступления. На этих словах сюжет закончился, и программа переключилась на сводку погоды.

Я осмотрел зал ожидания. Никто из пассажиров не проявлял ни интереса, ни признаков возбуждения. Однако по какой–то причине у меня появилось ощущение, что по моему позвоночнику провели пакетиком льда. Я вытащил из кармана мобильный телефон и набрал номер Рика. Я не помнил, вернулся ли он в Америку или нет. Оказалось, что Рик находился в миле от меня и сидел в секции Британских авиалиний, ожидая нью–йоркского рейса.

— Ты видел утренние новости? — спросил я его.

В отличие от меня Рик был помешан на новостных программах.

— Сюжет о Лэнге? Конечно.

— Ты думаешь, в этом есть доля истины?

— Откуда, черт возьми, мне знать? И кого волнует, правда это или ложь? По крайней мере, новый скандал удержит его имя в передовицах газет.

— Как думаешь, я могу расспросить его об этой истории?

— А кто тебе запрещает?

На фоне беседы я услышал, как громкоговоритель в его зале промычал какое–то объявление.

— Мой рейс объявили, — сказал Рик. — Я должен идти.

— Только ответь, перед тем как уйдешь. Я могу принимать без тебя какие–то решения? Мне становится не по себе. Когда в пятницу на меня напали грабители, их действия не имели смысла. Они могли забрать мой бумажник, но стащили только рукопись. И теперь, глядя на эти новости, я подумал: может быть, они предполагали, что в моем пакете находились мемуары Лэнга?

— А как они вообще могли узнать про рукопись? — спросил Рик озадаченно. — Ты едва успел попрощаться с Мэддоксом и Кроллом. Я все еще договаривался о контракте.

— Возможно, кто–то наблюдал за офисом издательства. Затем они проследили мой путь. У меня в руках была желтая пластиковая папка. Что, если она служила особым сигналом?

И тут мне в голову пришла еще одна мысль — настолько тревожная, что я не знал, с чего начать.

— Пока ты на линии… Что тебе известно о Сиднее Кролле?

— О вундеркинде Сиде?

Рик поцокал языком в восхищении.

— О, мой друг, это уникум! Он лишает бизнеса таких честных парней, как я. Кролл ворочает делами не за комиссионные, а за твердый гонорар. И ты не найдешь ни одного отставного президента или члена палаты, которому не хотелось бы иметь его в своей команде. А почему ты спрашиваешь о нем?

— Давай представим, что он дал мне рукопись… желая выяснить… ведется ли слежка…

Я выражал свою мысль по мере того, как она развивалась.

— Он хотел, чтобы со стороны казалось, будто я, покидая издательство, уношу с собой рукопись Лэнга.

— Но зачем ему это, черт подери?

— Не знаю. Может, для забавы? Посмотреть, что получится?

— Проверить, не набьют ли тебе морду?

— Ладно, все нормально. Моя догадка звучит дико, но ты все же подумай над ней. Почему издательство страдает такой паранойей по поводу этой рукописи? Даже Квайгли не позволили взглянуть на нее. Почему они боятся выпускать ее из Америки? Возможно, они думают, что кому–то здесь не терпится добраться до чертовых мемуаров Лэнга?

— И что?

— А то, что Кролл использовал меня как наживку — типа привязанной козы. Решил посмотреть, кто погонится за ней… и, возможно, узнать, как далеко они готовы зайти.

Когда эти слова сорвались с моих уст, я понял, что выгляжу со стороны нелепым чудаком.

— Мемуары Лэнга представляют собой ночной горшок, наполненный скучным дерьмом, — сказал Рик. — Единственными людьми, которые хотят утаить этот факт, являются финансисты издательства! Вот почему эта книга под их одеялом.

Почувствовав себя идиотом, я попытался сменить тему, но Рик уже сел на любимого конька и наслаждался своим остроумием.

— Привязанная коза!

Я даже без телефона мог слышать его смех, доносившийся с другого конца аэровокзала.

— Не обижайся на мою прямоту, но согласно твоей теории кто–то должен был знать о прилете Кролла в Лондон — а главное, о том, где он будет в пятницу утром и какие вопросы ему предстоит обсуждать…

— Кончай, Рик. Давай оставим эту тему.

— …Кто–то должен был знать, что Кролл может отдать рукопись новому «призраку»; знать, кто ты такой и когда приедешь на встречу; знать, где ты живешь. Ты ведь говоришь, что они поджидали тебя, верно? Ого! Это точно какая–то шпионская операция! Слишком крутая для газеты. За тобой, наверное, охотились правительственные агенты

— Забудь об этой ерунде! — крикнул я, обрывая его насмешки. — Тебе лучше поспешить, а то ты опоздаешь на рейс.

— Да, ты прав. Ладно, счастливо тебе долететь. Поспи немного в самолете. У тебя какой–то странный голос. Созвонимся на следующей неделе. И ни о чем не волнуйся. Пока!

Он отключился. Я стоял, сжимая в руке умолкший телефон. Все верно. Мои домыслы действительно казались глупыми и странными. Я прошел в мужской туалет. Синяк в том месте, где меня ударили в пятницу, созрел, стал черно–фиолетовым и приобрел по краям желтизну, напоминая взорвавшуюся сверхновую звезду в учебнике астрономии.

Вскоре объявили посадку на бостонский рейс, и, когда мы поднялись в воздух, мои нервы успокоились. Я люблю эти краткие моменты, во время которых скучный серый ландшафт исчезает внизу, и лайнер, пробив облака, прорывается к солнечному свету. Как можно грустить на высоте десяти тысяч футов в сиянии яркого солнца, пока другие несчастные люди приклеены к грешной земле? Я взял напиток, посмотрел забавный фильм и подремал немного. Признаюсь честно, все остальное время я бродил по салону бизнес–класса, выпрашивал у пассажиров воскресные газеты и, пропуская спортивные страницы, читал статьи, посвященные Адаму Лэнгу и тем четверым предполагаемым террористам.

* * *

В час дня по местному времени международный аэропорт Логан дал нам «добро» на посадку. Когда самолет пролетал над гаванью Бостона, солнце, за которым мы гнались весь день, катилось сбоку от нас по воде, поочередно подсвечивая небоскребы в центре города — гигантские колонны из стекла и стали, переливавшиеся белыми, синими, золотистыми и серебристыми отблесками. «О, чудная Америка, — подумал я. — Даруй мне свой свет, вновь обретенная страна, где книжный рынок в пять раз превосходил по объемам старую Англию!» Заняв очередь и ожидая печать на визе, я едва не напевал гимн о «Звездном знамени». И даже парню из иммиграционного департамента не удалось ослабить мой оптимизм. Этот парень сидел за стеклянной перегородкой и хмурился, глядя на чудака, который пролетел три тысячи миль, чтобы провести один месяц среди зимы на Мартас–Виньярде. Когда же он узнал, что я писатель, его подозрительность достигла верхнего предела и вряд ли увеличилась бы больше, даже если бы на мне был оранжевый комбинезон тюремного заключенного.

— Какие книги вы пишете?

— Автобиографии.

Мой ответ поставил парня в тупик. Он презрительно усмехнулся, но в его голосе появились неуверенные нотки.

— Автобиографии? Вот как? Вы настолько известный человек?

— Я вообще никому не известен.

Он сурово посмотрел на меня и с укором покачал головой, словно уставший святой Петр у Жемчужных ворот, поймавший очередного грешника, который пытался пробраться в рай.

— Никому не известен, — повторил он с мимикой бесконечного огорчения.

Чиновник сжал в руке металлическую печать и, проставив два оттиска в паспорте, впустил меня в страну на тридцать дней.

Пройдя иммиграционный контроль, я включил телефон. На экране появилось сообщение от личной помощницы Лэнга — некоей Амелии Блай, которая извинялась за то, что не смогла предоставить мне машину и забрать меня из аэропорта. Вместо этого она предлагала мне сесть в автобус и доехать до паромного вокзала в Вудс–Холе. Она обещала, что, когда я высажусь на Мартас–Виньярде, меня будет ожидать машина. Коротая время до прихода автобуса, я купил «Нью–Йорк Таймс» и «Бостон глоб», но в них не было упоминания о Лэнге — очевидно, скандальная история о нем появилась слишком поздно для этого тиража или американские газеты не проявили интереса к ней.

Автобус был почти пустым, поэтому я сел спереди, рядом с водителем. Мы двинулись на юг через сеть автострад — из города в сельскую местность. Температура держалась чуть ниже нуля. Снег уже растаял на открытых местах. Однако он еще держался на насыпях вдоль трассы и цеплялся за корни деревьев. Лес, раскинувшийся на холмах по обеим сторонам дороги, накатывал на нас огромными бело–зелеными волнами. Новая Англия напоминала мне Старую, но только выросшую на стероидах: дороги здесь были шире, леса протяженнее, пространства более открытые. Тут даже небо казалось непривычно высоким и глянцевым. Когда я представил себе мрачный мокрый вечер в Лондоне и сравнил его с искристым полуденным временем в этой зимней стране, у меня появилось приятное чувство выигрыша в лотерее судьбы. Хотя и здесь, конечно, наступали сумерки. Мы добрались до Вудс–Хола около шести часов вечера, и, когда автобус подъехал к паромному вокзалу, на небе уже появились звезды.

Довольно странно, но, пока мой взгляд не скользнул по вывеске парома, я вообще не вспоминал о Макэре. Это было вполне объяснимо: мне подсознательно не хотелось примерять на себя ботинки мертвеца — особенно после той встречи с грабителями. Однако, сдав свой чемодан в багаж, купив билет и вернувшись на пристань под пронизывающий ветер, я без труда вообразил, как тремя неделями раньше мой предшественник выполнял те же самые действия. В отличие от меня, он был пьян. Я осмотрелся. На другой стороне автостоянки располагалось несколько баров. Скорее всего, он заходил в один из них. Лично я не имел желания напиваться, и сама возможность сесть на тот же табурет за стойкой бара показалась мне еще более мерзкой, чем экскурсии по сценам голливудских убийств. Я присоединился к очереди пассажиров и, повернувшись спиной к ветру, принялся листать журнал «Таймс Сандей». На стене передо мной висела деревянная табличка с крупной надписью, нарисованной масляной краской: «Текущий уровень национальной угрозы — повышенный». Я чувствовал запах моря, но сгустившаяся темнота мешала мне увидеть его.

К сожалению, как только вы начинаете думать о чем–то, остановиться уже невозможно. Двигатели многих машин, ожидавших у транспортных ворот парома, продолжали работать (на таком холоде водители предпочитали использовать обогреватели). Привлеченный их шумом, я вдруг понял, что выискиваю спортивный светло–коричневый «Форд Искейп». А когда объявили погрузку и мы стали подниматься по металлическому трапу на пассажирскую палубу, я не мог не думать о том, что по этим же ступеням шагал Майк Макэра. Мой разум протестовал. Я говорил себе, что извожу себя по пустякам. Но, очевидно, писатели — «призраки» и неприкаянные души покойников имеют общую волну восприятия. Сидя в душном пассажирском салоне, я какое–то время рассматривал открытые и честные лица попутчиков. Затем, когда паром задрожал и отчалил от пристани вокзала, я отложил журнал в сторону и вышел на открытую палубу.

Поразительно, как темнота и холод меняют все вокруг. Это похоже на какой–то тайный сговор. Наверное, летом переправа на Мартас–Виньярде выглядит чудесной прогулкой. Паром имел большую полосатую трубу — прямо из сборника приключенческих историй. Вдоль бортов располагались ряды синих пластиковых кресел, обращенных к морю, где во время летних рейсов мамаши загорали в шортах и майках, молодежь скучала, а папочки подпрыгивали от возбуждения перед предстоящей рыбалкой. Но в январский вечер палуба была пустой, и северный ветер с залива Кейп–Код проникал через мою куртку и рубашку, вызывая мурашки. Огни Вудс–Хола удалялись. У входа в канал судно прошло мимо сигнального буя. Он неистово раскачивался на цепи, как будто вырывался из пасти подводного чудовища. Его колокол похоронно звонил в такт с волнами, и брызги разлетались в стороны, как подлые плевки старой ведьмы.

Я сунул руки в карманы и приподнял плечи, защищая шею от ветра. Несколько шатких шагов привели меня к правому борту. Взглянув на перила высотой по пояс, я понял, как легко Макэра мог вывалиться за борт. Мне пришлось ухватиться за поручень, чтобы не поскользнуться на мокрой палубе. Рик был прав. Грань между несчастным случаем и самоубийством не всегда определялась четко. Человек мог найти свою смерть, и не желая этого. Просто нагнуться чуть дальше и представить, на что будет похоже падение. Ноги сами потеряют опору. Ты перевалишься через перила, ударишься с плеском о приподнявшуюся черную волну и уйдешь на десять футов вниз в ледяную воду, а к тому времени, когда тебе удастся всплыть на поверхность, паром окажется уже на расстоянии в сотню ярдов. Я надеялся, что спиртное, выпитое Макэрой, притупило его ужас. Хотя вряд ли на белом свете существовал такой алкогольный напиток, который не выветрился бы в воде, чья температура лишь на полградуса превышала точку замерзания.

Никто не услышал звуков его падения! Это имело разумное объяснение. Сейчас погода была гораздо лучше, чем три недели назад, но, оглядевшись по сторонам, я не увидел на палубе ни одного человека. Меня уже знобило от холода; зубы стучали, словно выставленная напоказ начинка часового механизма. Я спустился в бар, чтобы немного согреться спиртным.

* * *

Мы обогнули маяк на Западной губе и около семи часов вечера вошли в акваторию Виньярд–Хейвена. Загрохотали цепи; паром с глухим стуком причалил к пристани вокзала. Резкий толчок едва не сбросил меня с лестницы. Я не ожидал комитета по встрече, и правильно делал, потому что мной интересовался только пожилой таксист, державший вырванную из блокнота страницу, на которой с ошибками была написана моя фамилия. Когда он загрузил мой чемодан в багажник, ветер поднял в воздух большой кусок целлофана и, вращая легкую добычу, с шелестом протащил ее по льду через всю автостоянку. Небо казалось белым от звезд.

Я слабо представлял себе, где нахожусь, поэтому купил путеводитель по острову. Летом популяция Виньярд–Хейвена доходила до сотни тысяч, но в зимний период, когда отпускники закрывали дачные дома и мигрировали на запад, население сокращалось тысяч до пятнадцати. Здесь оставались только местные: замкнутые стойкие люди, называвшие материк Америкой. На острове имелось два шоссе (одно было маркировано транспортными огнями) и дюжина грунтовых дорог, ведущих в такие места, как «Запруда петардных всполохов» и «Бухта глотки Джоба». За всю поездку таксист не произнес ни слова. Он бесцеремонно разглядывал меня в зеркало заднего вида. Когда мой взгляд в двадцатый раз столкнулся со слезящимися глазами старика, я подумал, что чем–то обидел его. Возможно, эта поездка помешала ему что–то сделать. Я не мог представить себе, чем именно тут занимались люди. Улицы в районе паромного вокзала были пустынными, а когда мы выехали из города и помчались по главной магистрали, за окнами осталась только темнота.

К тому времени я провел в пути семнадцать часов. Мне оставалось лишь гадать о том, где мы находились, мимо какого места проезжали или куда направлялись. Все усилия начать беседу провалились. В холодной черноте окна виднелось только мое отражение. Я чувствовал себя как английский путешественник семнадцатого века, который, приплыв на край Земли, направлялся на первую встречу с местными вомпаньягами.

Звучно зевнув, я быстро прикрыл рот тыльной стороной ладони и объяснил бестелесным глазам, смотревшим на меня из зеркала:

— Извините, но в той стране, откуда я прилетел, сейчас уже ночь.

Водитель покачал головой. Поначалу я не понял, выражал ли он сочувствие или выказывал свое неодобрение. Но затем до меня дошло, что говорить с ним не имело смысла — он был глухонемым. Я вновь отвернулся к окну.

Через некоторое время мы проехали пару перекрестков и свернули налево — как я догадался, к Эдгартауну. Передо мной замелькали белые, обшитые шпоном дома, штакетные заборы, небольшие огороды и веранды, освещенные витиеватыми викторианскими фонарями. На девяносто процентов здания были пустыми и темными, но в некоторых окнах, сиявших желтым светом, я замечал картины с изображением парусных кораблей и хмурых предков с бакенбардами. Пока мы спускались к подножию холма и проезжали мимо старой церкви, большая, в легкой дымке, луна, изливала серебристый свет на покрытые дранкой крыши и силуэты яхт, стоявших в гавани. Из нескольких труб поднимались клубы дыма. На миг мне показалось, что я смотрю на декорации для фильма «Моби Дик». Свет фар выхватил вывеску паромной переправы на остров Чаппакуиддик, и вскоре после этого мы остановились перед отелем, называвшимся «Вид на маяк».

Я снова представил себе панораму летнего сезона: ведра, лопаты и рыбацкие сети, сваленные на верандах; веревочные сандалии, оставленные у дверей; наносы белого песка, чьи полосы тянулись с пляжа. Однако сейчас, посреди зимы, большой и старый деревянный отель потрескивал на ветру, как парусник, севший на риф. Я полагаю, администрация ожидала весны и не спешила обдирать пузырящуюся краску или смывать слой соли с грязных окон. Рядом в темноте шумело море. Я стоял на деревянном настиле перед входом в отель и, держа в руке чемодан, следил за огнями такси. Когда они исчезли за поворотом дороги, у меня появилось чувство, близкое к ностальгии.

В вестибюле девушка, одетая, как служанка Викторианской эпохи — в белом фартуке и кружевном чепце, — передала мне записку из офиса Лэнга. Меня извещали, что в десять часов утра за мной придет машина. Мне следовало взять с собой паспорт для его предъявления сотрудникам охранной службы. Я почувствовал себя участником мистического тура: стоило мне добраться до какого–то места, меня тут же снабжали очередным набором инструкций о том, куда двигаться дальше. Отель был пустым; ресторан не работал. Мне сказали, что я могу выбрать номер по своему желанию, поэтому я занял комнату на втором этаже, с большим столом, пригодным для работы, и с фотографиями старого Эдгартауна, развешанными на стене: особняк Джона Коффина (1890); китобойное судно «Великолепный» у пристани Осборна (1870). Когда коридорный ушел, я выложил на стол ноутбук, список вопросов и вырезки из воскресных газет. Затем меня потянуло к кровати.

Я мгновенно уснул и проснулся около двух ночи, когда мои внутренние часы, все еще настроенные на лондонское время, пробили, словно Биг–Бен, и подняли меня на ноги. Я почти десять минут искал мини–бар, прежде чем понял, что в моей комнате его не имеется. Импульсивно набрав телефонный номер Кэт, я поймал себя на том, что не знаю, о чем спросить. Впрочем, она все равно не ответила. Я хотел отключиться, но зачем–то наговорил несколько фраз на ее автоответчик. Очевидно, она ушла на работу раньше обычного… Или просто не ночевала дома. Здесь было о чем подумать, и я погрузился в мрачные размышления. Тот факт, что в мире не осталось людей, которых я мог бы винить в своих бедах, никак не способствовал моему настроению. Я принял душ, вернулся в постель и, выключив лампу, натянул сырое одеяло до самого подбородка. Каждые несколько секунд медленный пульс маяка наполнял комнату слабым красным заревом. Наверное, я пролежал так несколько часов — с широко открытыми глазами, в полном осознании, но абсолютно бестелесный. Это была моя первая ночь на Мартас–Виньярде.

* * *

Ландшафт, который постепенно проступил сквозь мглу предрассветного утра, оказался плоским и однообразным. Под моим окном проходила дорога, за ней вился ручей, затем — тростниковые заросли, песчаный пляж и море. Симпатичный маяк Викторианской эпохи с куполообразной крышей и с балконом из витых железных прутьев смотрел на пролив и длинную косу в миле от берега. Насколько я понял, это был остров Чаппакуиддик. Стая сотен белых птиц парила над морем, то взмывая вверх, то опускаясь к волнам на мелководье. Ее плотная формация напоминала рыбий косяк.

Я спустился по лестнице на первый этаж, прошел в ресторан и заказал обильный завтрак. В небольшом киоске рядом со стойкой администратора продавались свежие газеты. Я купил «Нью–Йорк таймс». Статья, интересовавшая меня, была похоронена в середине раздела мировых новостей, а затем вторично погребена внизу страницы, что гарантировало ей максимальную защиту от взглядов читателей. Она гласила следующее:

ЛОНДОН: (АП) — Согласно сообщению, появившемуся в газете «Сандей», бывший британский премьер–министр Адам Лэнг обвиняется в незаконном использовании британского подразделения специального назначения для захвата четырех подозреваемых террористов пакистанского отделения Аль–Каиды и их последующей передачи следователям ЦРУ.

Пять лет назад четверо британских граждан — Назир Ашраф, Шакил Кази, Салим Хан и Фару Ахмед — были схвачены в пакистанском Пешаваре. Далее их якобы вывезли из страны на секретную базу, где подвергли пыткам. Мистер Ашраф умер во время допроса. Мистер Кази, мистер Хан и мистер Ахмед в течение трех лет удерживались в Гуантанамо. На данный момент лишь мистер Ахмед остается в заключении в американском лагере военнопленных.

Согласно документам, полученным лондонской «Сандей Таймс», мистер Лэнг лично одобрил операцию «Буря» — секретную миссию похищения вышеуказанных подозреваемых террористов. Данная операция, в нарушение международных и английских законов, была осуществлена элитным отрядом Специальной авиадесантной службы (САС) на территории суверенного государства.

Британское министерство обороны пока отказывается комментировать подлинность документов и существование операции «Буря». Представительница мистера Лэнга сообщила, что бывший премьер–министр не планирует делать каких–либо заявлений по поводу возникших слухов.

Я прочитал статью три раза. Она почти ничего не добавляла к прежней информации. Или добавляла? Мне трудно было судить об этом. Вопреки обычной практике моральный аспект события не обсуждался вовсе. Кодекс чести наших отцов, который соблюдался даже во время войны с нацистами (запрет на пытки, например), теперь не являлся обязательной нормой поведения в обществе. Я уверен, лишь десять процентов населения отреагировали бы на это сообщение с тревогой — при условии, что им удалось бы обнаружить его. Остальные девяносто просто пожали бы плечами. Говорят, что свободный мир все больше кренится на темную сторону. А чего еще ожидают люди?

Мне нужно было убить пару часов до приезда обещанной машины, поэтому я прогулялся к маяку по деревянному мосту, а затем прошелся по улицам Эдгартауна. При свете дня город выглядел еще более пустым, чем ночью. Белки бегали без опаски по пешеходным дорожкам и носились по деревьям во дворах. На пути мне попалось около двух дюжин живописных домов, построенных моряками–китобоями в девятнадцатом веке. Судя по всему, в них никто не жил. «Вдовьи дорожки» по бокам зданий оставались пустыми. Я не заметил ни одной женщины в черном платке, которая с печалью смотрела бы на море в ожидании момента, когда ее мужчина вернется домой — скорее всего, по той причине, что все они теперь перебрались на Уолл–стрит. Рестораны были закрыты; за витринами маленьких бутиков и галерей виднелись ободранные стены и пустые прилавки. Я хотел купить ветрозащитную куртку, но магазины не работали. На окнах, заполненных пылью и трупиками насекомых, пестрели наклейки с надписями: «Благодарим за отлично проведенный сезон!!!», «Увидимся весной!».

То же самое творилось и в гавани. Главенствующими красками здесь были серый и белый цвета. Серое море и белое небо. Серые кровли крыш и белые стены. Пристани, выцветшие до сине–серых и зелено–серых оттенков, и пустые белые флагштоки, на которых сидели серо–белые чайки. Казалось, что я видел перед собой полотно, написанное Мартой Стюарт, — картина из цикла «Люди и природа». Даже солнце, парившее теперь над островом Чаппакуиддик, соблюдало общий тон и сияло серо–белым светом.

Я прищурился, поднял руку, защищая глаза, и посмотрел на тянувшуюся вдаль нитку берега с нанизанными на нее бусинками дачных домиков. Вот где карьера сенатора Эдварда Кеннеди свернула к своему фатальному концу. Согласно путеводителю, весь Мартас–Виньярд являлся летней игровой площадкой для семейства Кеннеди. Им нравилось плавать под парусом от порта Хайяннис и далее. Однажды Джек, уже будучи президентом, хотел причалить к частной пристани яхт–клуба Эдгартауна. Это возмутило республиканцев, и они, грозно сложив руки на груди, выстроились рядами вдоль берега, наблюдая за яхтой Кеннеди. Ему пришлось плыть дальше. Это случилось летом — в тот год, когда его застрелили[15].

Несколько яхт, стоявшие у пристани, были накрыты на зиму пленкой. Одинокая лодка со съемным мотором направлялась к плесу для проверки ловушек на лобстеров. Я сел на скамью, надеясь увидеть хоть что–то интересное. Но только чайки с криками носились в воздухе. Ветер раскачивал трос на ближайшей яхте, и тот с тихим звоном бил по металлической мачте. Издалека доносился стук молотка — кто–то готовил жилище к летнему сезону. Пожилой мужчина выгуливал собаку. Не считая этих мелочей, вокруг меня за целый час не произошло ни одного события, способного отвлечь писателя от рутинной работы. Это было воплощение дилетантской концепции рая для авторов. Я начинал понимать, почему Макэра мог сойти здесь с ума. 

Глава 04

«Призрак» часто находится под прессом издателей, требующих от него интересный и спорный материал, который можно использовать в дальнейшем для продажи или для порождения волны скандальных публикаций во время издания книги.

Эндрю Крофтс.

«Профессия писателя — «призрака».

В то утро за мной заехал мой старый друг, глухой таксист. Поскольку меня поселили в отеле Эдгартауна, я, естественно, предположил, что особняк Райнхарта находится где–то в районе порта. Там имелось несколько больших домов, возвышавшихся над гаванью, с садами, спускавшимися вниз, к частным пристаням. Они казались мне прекрасным местом для жилья миллиардера. Однако позже я понял, насколько невежественными были мои суждения о вкусах и возможностях серьезных богачей. Мы выехали из города и помчались по шоссе, следуя указателям, на Западный Тисбери. Примерно через десять минут дорога привела нас в густой лес, и прежде чем я успел заметить брешь среди деревьев, такси свернуло налево — на неприметную песчаную дорогу.

До этого момента я никогда не видел зарослей кустарникового дуба. Наверное, летом они выглядели великолепно. Но в зимнее время природа вряд ли смогла бы предложить вам более унылый вид из своего ассортимента в департаменте флоры. Эти изогнутые карликовые деревья пепельного цвета росли вдоль дюн — насколько хватало глаз. Несколько свернувшихся коричневых листьев служили слабым доказательством того, что они некогда были живыми. Узкая дорога тянулась среди зарослей почти три мили. Машина то взбиралась на дюны, то спускалась с них. Единственным животным, увиденным мной, был пробежавший скунс. Наконец мы подъехали к закрытым воротам, и перед нами из оцепеневшей атмосферы дикой местности материализовался мужчина с планшетом на боку. Под его темным пальто от фирмы «Кромби» проглядывала блестящая черная форма полицейского из Оксфорда.

Я опустил окно и протянул ему свой паспорт. Его большое угрюмое лицо приобрело от холода кирпичный цвет; уши покраснели: он явно был не рад своей доле. Его печальный вид как бы говорил, что ему сначала поручили охранять одну из внучек королевы в двухнедельной поездке на Карибы, а затем в последнюю минуту вдруг отправили сюда. Он хмуро сверил мою фамилию со списком в планшете, сбил пальцем большую каплю влаги, висевшую на кончике его носа, и обошел вокруг машины, проверяя номера. Я слышал, как где–то поблизости шумел прибой, демонстрировавший ветру свои бесконечные кульбиты.

Полицейский подошел к окну, вернул мне паспорт и чуть слышно прошептал (по крайней мере, мне так показалось):

— Добро пожаловать в дом сумасшедших.

Внезапно я почувствовал нервозность, которую, надеюсь, скрыл, поскольку первое появление «призрака» имеет большое значение. Я всегда стараюсь не показывать волнения. Лучшее средство: напустить на себя вид профессионала. Форма одежды: хамелеон. Я ношу те вещи, которые, по моему мнению, нравятся клиенту. Отправляясь к футболисту, я могу надеть тренировочные брюки; если к поп–певцу — то кожаный жилет. Обдумывая первую встречу с бывшим премьер–министром, я решил отказаться от костюма. Это было бы слишком формально. Я выглядел бы как его адвокат или бухгалтер. Мой выбор пал на голубую рубашку, консервативно полосатый галстук, спортивный жакет и серые брюки. Облик дополняли аккуратно причесанные волосы, чистые белые зубы и умеренное количество одеколона. Я подготовился на все сто процентов. Дом сумасшедших? Неужели офицер полиции действительно так сказал? Я обернулся, но он уже исчез из вида.

Ворота распахнулись, дорожка изогнулась, и через несколько мгновений я получил свое первое впечатление о поместье Райнхарта: четыре деревянных здания кубической формы (гараж, солидный склад, пара коттеджей для обслуживающего персонала) и сам особняк. Он имел лишь два этажа, но по длине и ширине напоминал государственное учреждение. На пологой крыше располагались два больших кирпичных дымохода того квадратного вида, который обычно используется в крематориях. Остальная часть здания была деревянной, и хотя особняк построили недавно, он уже потускнел до серебристо–серого цвета, как садовая мебель, простоявшая год на открытом воздухе. Высокие и узкие окна со стороны фасада походили на крепостные бойницы. В обрамлении серого ландшафта, небольших блокгаузов и подступавшего леса — с часовым у ворот — особняк ассоциировался с неким дачным домом, спроектированным Альбертом Спиром[16]. Я имею в виду «Волчье логово».

Едва мы остановились, передняя дверь открылась, и в проеме возник еще один охранник в белой рубашке, черном галстуке и в серой куртке на «молнии». Он приветствовал меня без улыбки и позволил войти в холл. Там он быстро обыскал мою наплечную сумку, пока я осматривался по сторонам. По ходу работы я побывал у многих богатых людей, но еще ни разу не входил в особняк миллиардера. На гладких белых стенах холла висели ряды африканских масок. Подсвеченные демонстрационные витрины изобиловали шедеврами деревянной резьбы и примитивными гончарными изделиями. Среди последних преобладали грубые фигурки с гигантскими фаллосами и торпедными женскими грудями — такие вещи обычно лепят испорченные дети, когда учитель поворачивается к ним спиной. Здесь чувствовалось полное отсутствие вкуса — как в изящном искусстве, так и в эстетике. Первая миссис Райнхарт, как я выяснил позже, состояла в совете управляющих музея Метрополитен, посвященного современному искусству. Вторая жена (на пятьдесят лет моложе Райнхарта) была актрисой Болливуда. Он женился на ней по совету одного из своих банкиров — в основном для того, чтобы прорваться на индийский рынок.

Из глубины дома донесся женский голос, прокричавший с британским акцентом: «Это абсолютно смехотворная идея!» Затем хлопнула дверь, и в холле появилась элегантная блондинка, одетая в темно–синий жакет и юбку такого же цвета. Держа в руках блокнот формата А4 в черно–красной твердой обложке и выстукивая стаккато высокими каблуками, она направилась ко мне. На ее лице сияла застывшая улыбка.

— Амелия Блай, — представилась она.

Я дал бы ей около сорока пяти лет, однако на расстоянии она выглядела гораздо моложе. У нее были красивые синие глаза, но она использовала слишком много макияжа, напоминая продавщицу косметического отдела универсама, которая решила показать весь свой товар одновременно. Амелия Блай источала очень сильный аромат сладковатых духов. Я предположил, что она и являлась той представительницей Лэнга, о которой упоминала утренняя «Таймс». «К сожалению, Адам сейчас находится в Нью–Йорке и не вернется до самого вечера».

— Ладно, забудь о том, что я назвала это абсолютно смехотворной идеей! — прокричала невидимая женщина.

Улыбка на лице Амелии растянулась еще больше, создав сеть крохотных трещин на гладких розовых щеках.

— О, мой друг! Прошу прощения! Боюсь, что у бедняжки Рут один из тех самых критических дней.

Рут. Имя прозвучало так же резко, как предупредительный удар в боевой барабан или — учитывая собранные тут образчики африканского племенного искусства — как удар копья, попавшего в цель. Мне и в голову не приходило, что супруга Лэнга тоже окажется здесь. Я полагал, она осталась в Лондоне. Кроме всего прочего, она славилась своим независимым и жестким характером.

— Если это неудачный момент для моего визита…

— Нет–нет. Она определенно захочет встретиться с вами. Идите и выпейте чашку кофе. Я схожу за миссис Лэнг.

Амелия сделала пару шагов, затем обернулась и без интереса спросила:

— Вам понравился отель? Там тихо?

— Как в могиле.

Я взял сумку из рук охранника и последовал за Амелией, притянутый шлейфом ее запаха. Мой взгляд непроизвольно задержался на красивых ногах этой женщины. Когда она шла, ее бедра терлись о нейлон и издавали приятный шелест. Она провела меня в комнату с кремовой кожаной мебелью и, налив кофе из кофейника, стоявшего на столике в углу, куда–то удалилась. Я с чашкой в руках подошел к большому двустворчатому окну и осмотрел задворки поместья. Вместо традиционных цветочных клумб здесь простирался газон (похоже, деликатные растения не приживались в местном климате), за которым в сотне ярдов начиналась тошнотворная коричневая поросль. Дальше находилось озеро — гладкое, как лист стали под огромным алюминиевым небом. Слева бугрились дюны, отмечавшие берег. Я не слышал шум океана: стеклянные двери, ведущие на балкон, были слишком плотными — и, как позже мне сказали, пуленепробиваемыми.

Настойчивый стук Морзе, донесшийся из коридора, просигналил о возвращении Амелии Блай.

— Прошу меня простить. Боюсь, что Рут немного занята. Она приносит вам свои извинения. Вы увидитесь с ней позже.

Улыбка Амелии немного уплотнилась. Тем не менее она выглядела так же естественно, как лак на ее ногтях.

— Сейчас я хотела бы показать вам, где мы будем работать. Надеюсь, вы уже выпили кофе.

Она настояла на том, чтобы я поднимался по лестнице первым.

Дом, по ее словам, был спроектирован так, что все спальни располагались на первом этаже. Гостиные и прочие помещения размещались выше. Когда мы поднялись в огромный зал на втором этаже, я понял причину такой расстановки. Стена со стороны берега была полностью стеклянной. На виду ни одного объекта искусственного происхождения — только небо, озеро и океан. Эта первобытная картина не менялась десять тысяч лет. Звуконепроницаемое стекло и пол с подогревом создавали эффект роскошной машины времени, чья капсула перенеслась в эпоху неолита.

— Да,«места тут хватает, — сказал я. — Вам не одиноко по ночам?

— Нам сюда, — сказала Амелия, открывая дверь.

Я проследовал за ней в большой кабинет, примыкавший к гостиному залу. Наверное, здесь во время отпусков работал Марти Райнхарт. Отсюда открывался схожий вид на океан, но озеро с этого угла уже почти не просматривалось. Книги, собранные в шкафах, относились к германской военной истории. Их корешки со свастикой выцвели под воздействием солнечных лучей и соленого воздуха. В комнате имелось два стола. Тот, что поменьше, стоял в углу и был оборудован компьютером, за которым сидела секретарша. Второй стол радовал глаз своей чистой полированной поверхностью. Я увидел там лишь миниатюрную модель яхты и фотографию с изображением моторного катера. Над штурвалом сутулился сам Марти Райнхарт — угрюмый скелет, опровергавший старую поговорку о том, что настоящий богач не может быть тощим.

— У нас небольшой коллектив, — сказала Амелия. — Познакомьтесь с Элис.

Девушка в углу приподняла голову.

— Кроме меня и нее, в команду входят Люси… Она сейчас с Адамом в Нью–Йорке. Водитель Джефф… Он тоже там и приедет сегодня вечером. Шесть офицеров охраны из Англии — на данный момент трое здесь и трое с Адамом. Даже если бы дело ограничивалось прессой, нам все равно не помешала бы еще одна пара рук. Но Адам не соглашается на замену Майка. Они слишком долго были вместе.

— А вы давно ему помогаете?

— Восемь лет. Работала с ним на Даунинг–стрит. Я была прикреплена к нему от канцелярии кабинета министров.

— Ваша канцелярия многое потеряла.

Амелия сверкнула лакированной улыбкой.

— Вы бы знали, как я скучаю по супругу.

— Вы замужем? Я не заметил кольца на вашей руке.

— Весьма печально, но носить его проблематично. Оно слишком большое и звенит, когда я прохожу в аэропорту через металлодетекторы.

— А–а! Вот в чем дело!

Мы идеально поняли друг друга.

— Райнхарт нанял вьетнамскую пару, которая присматривает за особняком. Они тоже проживают здесь, но эти люди настолько скромны, что вы вряд ли заметите их. Женщина выполняет обязанности экономки и повара. Мужчина работает в саду. Их зовут Деп и Дак.

— А кто есть кто?

— Дак — мужчина. Это же очевидно!

Амелия вытащила ключ из кармана прекрасно

скроенного жакета и, открыв большой железный шкаф для документов, достала оттуда толстую папку. Положив ее на стол, она предупредила:

— Эту рукопись нельзя выносить из комнаты. И ее нельзя копировать. Вы можете делать выписки, но я должна напомнить вам о соблюдении конфиденциальности. Вы подписали соглашение. Адам вернется из Нью–Йорка через шесть часов. За это время вы можете ознакомиться с текстом. На ленч я пришлю вам сандвичи. Элис, идем! Мы же не хотим отвлекать нашего гостя, не так ли?

Когда они ушли, я сел в кожаное вращающееся кресло, вытащил из сумки ноутбук и включил его. Создав документ с названием «Рукопись Лэнга», я расслабил узел на галстуке, расстегнул ремешок часов и положил их на стол рядом с папкой. Несколько секунд ушло на потакание своим эгоистическим чувствам. Я катался взад и вперед на кресле Райнхарта, смакуя вид океана и ощущая себя мировым диктатором. Затем я открыл папку, вытащил рукопись и начал читать.

* * *

Все хорошие книги разные, но все плохие представляют собой одно и то же. Я убежден в этом факте, потому что по ходу своей работы прочитал множество ужасных книг — книг, настолько плохих, что они даже не публикуются, хотя, учитывая уровень современной литературы, такое поведение издателей можно назвать героическим подвигом.

Общей чертой всех плохих книг, будь то романы или мемуары, является их неестественность. Они не кажутся правдивыми. Я не говорю, что хорошая книга обязательно должна быть правдивой, но она чувствуется такой во время чтения. Мой приятель в одном из издательских домов называет это тестом гидросамолета. Он когда–то видел фильм об интересных людях Старого Лондона, и картина начиналась с истории о парне, который летал на работу на личном гидросамолете. Мой друг сказал, что после кадров с посадкой самолета на Темзу уже не было смысла смотреть тот фильм до конца.

Мемуары Лэнга не прошли проверку гидросамолета.

Дело не в том, что события, изложенные в рукописи, были выдуманными или неинтересными (на начальной стадии я вообще не мог судить о них), однако книга в целом создавала впечатление фальшивки, словно в ее центре зияла пустота. Она содержала шестнадцать глав, расположенных в хронологическом порядке: «Ранние годы», «Вхождение в политику», «Вызов», «Смена партии», «Победа на выборах», «Реформирование правительства», «Северная Ирландия», «Европа», «Особые отношения», «Второй срок», «Атака террористов», «Война против террора», «Укрепление курса», «Ни шагу назад», «Время уходить», «Надежды на будущее». Каждая глава насчитывала от десяти до двадцати тысяч слов, и авторский текст иногда лишь скреплял отрывки из речей, официальных протоколов, коммюнике, меморандумов, стенограмм различных интервью, служебных записей, партийных манифестов и газетных статей. Время от времени Лэнг позволял себе эмоции («Я очень радовался, когда родился третий ребенок») или личные наблюдения («Американский президент был выше, чем я ожидал»). Порою проскальзывали острые ремарки («Будучи министром иностранных дел, Ричард Райкарт чаще разъяснял британцам политику иностранцев, а не наоборот»). Но подобные моменты встречались лишь изредка и не создавали нужного эффекта. А где была его жена? О ней почти не упоминалось.

Рик назвал эту книгу ночным горшком, наполненным дерьмом. На самом деле она оказалась еще хуже. Дерьмо, цитируя Гора Видала, имеет свою собственную целостность. А рукопись Лэнга была горшком пустопорожнего ничто. Она со строгой точностью придерживалась фактов, но в совокупности рождала ложь. Обычно так всегда и получается, подумал я. Ни один человек, проживший жизнь, не может походить на бесчувственный манекен. Особенно Адам Лэнг, чей политический арсенал состоял в основном из эмоционального сопереживания. Я пролистал главу, называвшуюся «Война против террора». Если в книге и содержалось что–то интересное для американских читателей, то оно должно было находиться именно здесь. Я бегло осмотрел текст, выискивая такие слова, как «арест», «ЦРУ» и «пытки». Но книга вообще не упоминала об операции «Буря». А что о войне на Ближнем Востоке? Возможно, мягкая критика президента США, или госсекретаря, или, на худой конец, министра обороны? Какой–то намек на предательство или слабость? Что–то о скрытых мотивах или о поспешно составленных документах? Нет, ничего. Нигде ничего! Я глотнул воздух, буквально и метафорически, и снова вернулся к началу рукописи.

Похоже, в какой–то момент Элис принесла мне бутерброды с тунцом и бутылку минеральной воды — во всяком случае, к концу дня я заметил их на краю стола. Но процесс работы захватил меня. Я не чувствовал голода. Наоборот, внутри желудка собиралась тошнота, пока я пробирался через главы и сканировал поверхность этого массивного утеса скучной прозы, выискивая хотя бы мало–мальски интересный выступ, за который мог бы зацепиться читатель. Неудивительно, что Макэра спрыгнул с парома. И вполне понятно, почему Кролл и Мэддокс помчались в Лондон, спасая этот проект. Немудрено, что они были готовы платить мне по пятьдесят тысяч долларов в неделю. Все эти на первый взгляд безрассудные действия становились абсолютно логичными и верными после беглого ознакомления с текстом. Однако теперь на кону стояла моя репутация! Она могла рухнуть штопором вниз, привязанная ремнями к заднему сиденью гидросамолета, которым управлял камикадзе Адам Лэнг. Отныне пьяные коллеги на издательских вечеринках будут показывать на меня пальцем (при условии, что кто–то захочет присылать мне приглашения), как на «призрака», пережившего самое большое фиаско в истории литературы. Падая в шахту параноидального прозрения, я увидел свою реальную роль в предстоявшей операции — роль недоумка, на которого автор и редакторы спишут все просчеты.

Около пяти часов вечера я дочитал последнюю, шестьсот двадцать первую страницу («Мы с женой смело смотрим в будущее, что бы оно нам ни сулило») и, отложив рукопись в сторону, прижал ладони к щекам. Мои глаза и рот округлились в имитации картины «Крик», написанной Эдвардом Манчем.

Внезапно я услышал кашель и, вскинув голову, увидел Рут Лэнг, которая стояла в дверном проеме и наблюдала за мной. Я до сих пор не знаю, как долго она там находилась. Ее тонкие черные брови приподнялись вверх.

— Неужели так плохо? — спросила она.

* * *

На ней был толстый бесформенный белый свитер — настолько длинный, что из рукавов виднелись только изгрызенные ногти. Когда мы спустились по лестнице в холл, она накинула на себя светло–синий плащ. На миг ее бледное и хмурое лицо исчезло под большим капюшоном, а затем появилось опять. Короткие темные волосы торчали вверх, как змейки Медузы.

Это она предложила мне пройтись. Рут сказала, что, судя по моему виду, мне не помешало бы подышать свежим воздухом. Довольно верное суждение. Она нашла для меня ветровку мужа и пару резиновых сапог, которые подошли мне по размеру. Мы стойко перенесли порыв задиристого атлантического ветра, обогнули газон по широкой аллее и начали подниматься на дюну. Справа появилось озеро. Рядом с пристанью, чуть выше полосы тростника, лежала перевернутая вверх дном спортивная лодка. Слева шумел седой океан. Пустой песчаный белый пляж тянулся впереди на две мили. Когда я оглянулся назад, картина была той же, если не считать полисмена в плаще, который следовал за нами на расстоянии пятидесяти ярдов.

— Наверное, вас уже тошнит от подобной опеки? — кивнув на эскорт, спросил я у Рут.

— Она продолжается так долго, что я перестала замечать ее.

Ветер подталкивал нас в спину. При близком осмотре пляж больше не выглядел идиллическим местом. На песке валялись комья смолы, куски пластика, затвердевшие от соли обрывки темно–синих кроссовок, деревянная катушка от кабеля, мертвые птицы, скелеты и кости домашних животных. Казалось, что мы прогуливались по обочине шестиполосного шоссе. Большие волны с шумом накатывали на берег и отступали назад, словно проезжавшие грузовики.

— Итак, — спросила Рут, — насколько рукопись плоха?

— Вы читали ее?

— Не всю.

— Ее нужно подправить, — вежливо ответил я.

— Как сильно?

В моем уме промелькнули кадры документального фильма о Хиросиме тысяча девятьсот сорок пятого года.

— Задача вполне выполнимая, — с дипломатической уверткой подытожил я.

Ведь даже Хиросиму постепенно отстроили.

— Проблема в жестком сроке. Мы должны завершить книгу через четыре недели, а это меньше двух дней на главу.

— Четыре недели!

Ее низкий гортанный смех показался мне немного неприличным.

— Вы не заставите его сидеть так долго за столом!

— А ему не придется ничего писать. Это моя работа, за которую мне платят. Он просто будет говорить со мной.

Она накинула капюшон на голову. Я больше не мог разглядывать ее лицо. На виду оставался только острый кончик носа. Ходили слухи, что она была умнее мужа и обожала их жизнь на вершине социальной лестницы. Если Лэнг совершал официальный визит в зарубежную страну, она всегда сопровождала его, не желая сидеть дома. Вам нужно было лишь увидеть их вместе на экране телевизора, чтобы понять, с каким удовольствием она купалась в лучах его славы. Адам и Рут Лэнг: власть и честолюбие.

Она остановилась и повернулась лицом к океану. Ее руки были глубоко погружены в карманы. Полицейский тоже замер на берегу, как будто играл роль доброй бабушки.

— Ваше приглашение было моей идеей, — сказала Рут.

Меня качнуло ветром. Я едва не упал.

— Откуда вы узнали обо мне?

— Вы написали книгу для Кристи.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о ком она говорила. Кристи Костелло. Я и думать о нем забыл. Его книга стала моим первым бестселлером. Интимные мемуары рок–звезды семидесятых годов. Пьянки, наркотики, девочки, почти смертельная авария, хирургическая операция, а затем долгое восстановление и, наконец, долгожданное умиротворение в объятиях порядочной женщины. Книга для любого возраста. Вы могли подарить ее на Рождество своему хулиганистому сыну или набожной бабушке, и каждый из них был бы рад в равной мере. Только в одной Великобритании продали триста тысяч экземпляров в твердой обложке.

— Вы знакомы с Кристи?

Это казалось невероятным.

— Прошлой зимой мы гостили в его доме на Мастике[17]. Я прочитала книгу на одном дыхании. Она лежала на туалетном столике у моей кровати.

— Признаюсь, я смущен.

— Да? Почему? Мемуары получились чудесными, несмотря на свое ужасное содержание. Слушая его похабные россказни за ужином, я изумлялась тому, что вам удалось превратить их в правдоподобную историю жизни. И я сказала тогда Адаму: «Вот человек, который нужен для твоей книги».

Я засмеялся. Мне просто не хватило сил сдержаться.

— Надеюсь, воспоминания вашего супруга не будут такими сумбурными, как у Кристи Костелло.

— Да, можете не рассчитывать на это, — ответила она.

Рут сбросила капюшон на плечи и сделала глубокий вдох. Вживую она выглядела лучше, чем по телевизору. Операторам не нравилось снимать ее, хотя многие из них боготворили Лэнга. Они не могли уловить забавного беспокойства Рут. Их отпугивала оживленность ее лица.

— Господи, как я скучаю по дому! — сказала она. — Несмотря на то что наши дети разъехались по университетам. Я часто говорю ему, что чувствую себя женой Наполеона, сосланного на Святую Елену.

— А что вам мешает вернуться в Лондон?

Какое–то время Рут молчала и, прикусив губу,

смотрела на океан. Затем она окинула меня критическим взором, как будто составляла собственное мнение.

— Вы подписали соглашение о конфиденциальности?

— Конечно.

— Уверены?

— Проверьте в офисе у Сида Кролла.

— Просто я не хочу читать свои признания в какой–нибудь желтой газете, которая выйдет на следующей неделе. Или через год — в вашей собственной дешевой книжонке, написанной в жанре «поцелую и всем расскажу».

— Ого! — воскликнул я, изумленный ее злобой. — Кажется, вы недавно говорили, что сами предложили пригласить меня. Я не напрашивался к вам. Да и целовать мне некого.

Она кивнула.

— Ладно. Я признаюсь вам, почему не возвращаюсь домой. Только пусть это останется между нами. Я боюсь покидать Адама. С ним сейчас творится что–то неладное.

О, парень, подумал я. Тут становится все интереснее и интереснее.

— Да, — уклончиво ответил я. — Амелия говорила, что он очень расстроен смертью Майка.

— Хм! Она так сказала? Не понимаю, когда миссис Блай успела стать экспертом по эмоциональному состоянию моего супруга!

Если бы Рут зашипела и выпустила когти, она и тогда не выразила бы своих чувств более ясно и полно.

— Гибель Майка действительно ухудшила ситуацию, но началось все не с нее. Реальной проблемой является потеря власти. Если человек теряет былой статус, он переживает это год за годом. А вокруг с экранов и газет на нас льют грязь за совершенные им или несовершенные поступки. Адам не может освободиться от прошлого, понимаете? Он не может двигаться дальше.

Она беспомощно указала рукой на море, песок и дюны.

— Он застрял. Мы оба здесь застряли.

По пути домой она взяла меня под руку и с усмешкой сказала:

— Бедняжка! Вы, наверное, начинаете гадать, во что вас втянули?

* * *

Когда мы вернулись в особняк, там царило оживление. У входа стоял темно–зеленый лимузин «Ягуар» с вашингтонскими номерами. Позади него был припаркован черный минивэн с затемненными стеклами. Открыв дверь, я услышал несколько телефонных звонков, звучавших одновременно. В холле у столика охраны сидел добродушный седой мужчина, одетый в дешевый коричневый костюм. Он пил чай и беседовал с одним из полицейских. Увидев Рут Лэнг, незнакомец вскочил на ноги. Я заметил, что тут все немного побаивались ее.

— Добрый вечер, мэм.

— Привет, Джефф. Как там в Нью–Йорке?

— Чертов хаос. Как на Пикадилли в час пик.

Он говорил с хитроватым лондонским акцентом.

— Я даже подумал, что не успею вернуться вовремя.

Взглянув на меня, Рут пояснила:

— Когда Адам сойдет с самолета, его должна ожидать машина. Такие здесь правила.

Пока она выпутывалась из плаща, в холле появилась Амелия. Между ее изящным плечом и скульптурным подбородком был зажат мобильный телефон. Проворные пальцы застегивали «молнию» на папке с документами.

— Да все отлично. Я передам ему ваши слова.

Она небрежно кивнула Рут и продолжила беседу по телефону.

— В четверг он будет в Чикаго…

Посмотрев на Джеффа, она постучала пальцем по циферблату часов на тонком запястье.

— Я тут подумала и решила съездить в аэропорт, — сказала Рут, вновь натягивая на себя плащ. — Амелия может остаться здесь: полировать свои ногти или что–нибудь еще.

Она повернулась ко мне и добавила:

— Почему бы и вам не съездить? Ему не терпится встретиться с вами.

Один — ноль в пользу супруги, констатировал я. Однако счет не удержался! В лучших традициях британских госслужащих Амелия оттолкнулась от канатов ринга и нанесла ответный удар.

— Тогда я поеду в машине сопровождения, — с улыбкой сказала она, сложив мобильный телефон. — Там я тоже смогу позаботиться о своих ногтях.

Джефф открыл для Рут одну из задних дверей «Ягуара». Я обошел машину с другой стороны и едва не сломал пальцы, дернув за тугую рукоятку. Когда я устроился на кожаном сиденье, дверь с газообразным шипением закрылась за мной.

— Она бронированная, сэр, — сообщил мне Джефф, глядя в зеркало заднего вида. — Весит две с половиной тонны. Но она может идти на сотне миль в час со всеми четырьмя простреленными шинами.

— Кончай, Джефф, — полушутливо проворчала Рут, когда мы тронулись с места. — Он не хочет слушать эту дребедень.

— Окна в дюйм толщиной, и они не открываются. Так что лучше не пробуйте. Салон защищен от химической и биологической атаки. Запас кислорода рассчитан на час. Вы только представьте, сэр! В данный момент вы находитесь в самом безопасном месте на Земле. Такого в вашей жизни еще не было и, возможно, никогда не будет!

Рут рассмеялась и брезгливо поморщилась.

— Большие мальчики со своими игрушками!

Внешний мир казался немым и далеким. Лесная дорога плавно скользила впереди, как резиновая лента. Наверное, так чувствуешь себя в утробе матери, подумал я. Чудесное ощущение полной безопасности. Мы переехали мертвого скунса, и большая машина даже не дрогнула.

— Нервничаете? — спросила Рут.

— Нет. С какой стати? Или мне следует нервничать?

— Ну, что вы! Адам самый любезный мужчина, которого я когда–либо встречала. Мой принц Очарование!

Рут снова издала гортанный грубоватый смех.

— О господи! — глядя в окно, прошептала она. — Я так радуюсь, когда выезжаю из этого леса. Как будто живу в заколдованной чаще.

Я посмотрел через плечо на минивэн, который следовал сразу за нами. Насколько комфортным и соблазнительным был такой уровень существования. Я уже начинал привыкать к нему. Наверное, отказ от привычных привилегий походил на горе ребенка, которого бросила любимая мамочка. Хотя благодаря войне с террором у Лэнга эти привилегии останутся навсегда. Их не отнимут у него. Он никогда не будет стоять в очереди на автобусной остановке и даже никогда не сядет сам за руль. Его будут холить и держать в закрытом коконе, как царя Николая Романова перед началом революции.

Мы выехали из леса на главную трассу, свернули налево, затем почти тут же сделали правый поворот и оказались рядом с оградой, за которой виднелся аэродром. Я с изумлением смотрел на большую взлетно–посадочную полосу.

— Мы уже приехали?

— Летом Марти обычно покидает свой офис на Манхэттене в четыре часа дня, — сказала Рут, — а к шести часам он появляется на местном пляже.

— Похоже, он имеет личный самолет, — догадливо заметил я.

— А как же иначе! Личный реактивный самолет.

Под ее насмешливым взглядом я почувствовал себя провинциалом, который во время званого ужина взял нож для рыбы и намазал им масло на рогалик. А как же иначе! Личный реактивный самолет. Вы не можете владеть особняком за тридцать миллионов долларов и добираться до него на автобусе.

Затем в небе появился корпоративный «Гольфстрим», который выпал из облаков и низко пронесся над мрачными соснами. Джефф нажал на газ, и через минуту мы подкатили к небольшому аэровокзалу. Прозвучала канонада хлопавших дверей, и наша группа зашагала к зданию: я, Рут, Амелия, Джефф и один из офицеров охраны. В зале нас ожидал патрульный полицейский из участка Эдгартауна. За его спиной я увидел на стене поблекшую фотографию Билла и Хиллари Клинтон. Толпа людей приветствовала их во время какого–то президентского отпуска.

Частный реактивный самолет вырулил с посадочной полосы на площадку перед аэровокзалом. На темно–синем корпусе рядом с пассажирской дверью виднелась золотистая надпись: «Хэллингтон». Это воздушное судно было крупнее обычных корпоративных самолетов. Оно имело высокий хвост и шесть иллюминаторов с каждой стороны. «Гольфстрим» подъехал ближе, остановился, и, когда его двигатели умолкли, над пустым аэродромом воцарилась невероятно звонкая тишина.

Открылась дверь, на площадку спустили трап, после чего по ступеням


Содержание:
 0  вы читаете: Призрак : Роберт Харрис    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap