Детективы и Триллеры : Триллер : Случайные попутчики : Патриция Хайсмит

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45

вы читаете книгу

Остросюжетный роман из сборника «Сочинители убийств».

Всем Виргиниям

1

Поезд несся вперед, отбивая неровный сердитый ритм. Он все чаще останавливался на все более маленьких станциях, где нетерпеливо застывал на минуту, а затем вновь набрасывался на прерии. Но движение было неуловимым. Прерии всего лишь раскручивались бесконечными волнами, словно кто-то небрежно встряхивал огромное розоватое одеяло, и, чем быстрее бежал поезд, тем веселей и обманчивей были волны.

Гай отвел взгляд от окна и придвинулся к спинке сиденья.

В лучшем случае, подумал он, Мириам начнет тянуть с разводом. Может, и не захочет развода, только денег. И получит ли он вообще от нее развод?

Он понял, что ненависть начинает сковывать его мысли, блокировать дороги, которые разум нащупал еще в Нью-Йорке, превращая их в слепые тупики. Он чуял Мириам в конце пути, теперь уже близко, — розовую, в рыжеватых веснушках, испускающую, подобно прериям за окном, волны нездорового жара. Злую и жестокую.

Привычным жестом он потянулся за сигаретами, раз в десятый вспомнил, что в пульмановском вагоне запрещено курить, но сигарету все же извлек, дважды постучал ею о стекло наручных часов, глянул на время — 5 часов 12 минут, как будто это могло иметь какое-то значение, сунул сигарету в угол рта и поднес спичку, спрятав огонек в горсти. Сигарета заняла место спички, он принялся глубоко и неспешно затягиваться. Взгляд его карих глаз вновь и вновь обращался к упрямой и привораживающей земле за окном. Петлица на воротничке его мягкой рубашки поползла вверх. Вечерние сумерки начали набрасывать в оконном стекле его отражение: острая полоска белого воротничка под подбородком намекала на стиль прошлого века, как и черные волосы, что топорщились на темени и прилегали к черепу на затылке. Волосы торчком и изгиб длинного носа придавали ему вид в высшей степени сосредоточенный и как бы устремленный вперед, хотя анфас, густые тяжеловесные брови и рот сообщали лицу неподвижность и скрытность. На нем были мятые фланелевые брюки, темный пиджак, который свободно облегал худое тело и слегка отливал фиолетовым там, где падал свет, и небрежно повязанный шерстяной галстук помидорного цвета.

Мириам не стала бы оставлять ребенка, если бы не хотела его, решил Гай. А из этого следует, что любовник намерен на ней жениться. Но зачем она его вызвала? Для развода его присутствие не требовалось. И почему он пережевывает все ту же жвачку, которую уже отжевал четыре дня назад, когда получил от нее письмо? В пяти или шести строчках Мириам сообщала своим круглым почерком лишь то, что собирается оставить ребенка и хочет с ним повидаться. Ее беременность обеспечивает развод, внушал он себе, так стоит ли нервничать? Сильнее всего его терзало подозрение, что в своих тайная тайных он просто ревнует: от кого-то другого она рожать собирается, а вот от него сделала в свое время аборт. Нет, твердил он себе, язвит его один только стыд — стыд за то, что любил такую женщину, как Мириам. Он раздавил сигарету о решетку радиатора. Окурок выкатился к ногам, носком ботинка он затолкал его назад под радиатор.

Теперь впереди ждет столько хорошего. Развод, работа во Флориде — он не сомневался, что правление одобрит его эскизы и сообщит о решении уже на этой неделе, — и Анна. Теперь они с Анной могут строить планы на будущее. Больше года он напряженно ждал, чтобы что-то случилось — чтобы это случилось, — и он бы обрел наконец свободу. Щекочущим взрывом взметнулось ощущение счастья, он расслабился в своем углу на плюшевом сиденье. Вообще-то он ждал этого три последних года. Конечно, можно было бы заплатить за развод, но у него в жизни не было столько денег. Начинать карьеру архитектора без благодатного местечка в какой-нибудь солидной фирме было нелегко; нелегко ему и теперь. Мириам не требовала, чтобы он ее содержал, но зато досаждала ему по-другому; например, говорила о себе и о нем в Меткафе так, словно они по-прежнему прекрасно ладят, словно в Нью-Йорке у него всего одно дело — встать на ноги и в конце концов выписать ее к себе. Время от времени она просила у него денег — понемногу, но ему и эти приходилось выкраивать, а не послать было нельзя: ей проще простого ославить его на весь Меткаф, это вполне в ее духе, а в Меткафе живет его мать.

Высокий белокурый молодой человек в коричневом костюме оттенка ржавчины плюхнулся на сиденье напротив с неопределенно дружелюбной улыбкой и устроился в уголке. Гай посмотрел на его бледное мелкое личико. Точно посреди лба у него торчал чудовищных размеров прыщ. Гай отвел взгляд и начал глядеть в окно.

Молодой человек, похоже, никак не мог решить, то ли вступить в разговор, то ли соснуть. Его локоть все время съезжал вдоль подоконника и всякий раз, поднимая короткие ресницы, он устремлял на Гая взгляд серых, налитых кровью глаз и улыбался все той же слабой улыбкой. Он, вероятно, был в легком подпитии.

Гай открыл книгу, но, прочитав полстраницы, задумался о другом. Он посмотрел на цепочку белых флуоресцентных ламп — она, мерцая, тянулась по потолку вдоль вагона, непроизвольно перевел взгляд на незажженную сигару, которой, воздев ее в костлявых пальцах над спинкой сиденья, жестикулировал какой-то увлеченный беседой пассажир, а от нее — к монограмме, подрагивающей на тонкой золотой цепочке поперек галстука молодого человека напротив. Монограмму составляли буквы ЧАБ, галстук же был зеленого шелка и разрисован от руки пальмами крикливого оранжевого цвета. Длинное тело в ржаво-коричневом костюме беззащитно развалилось на сиденье, голова запрокинута так, что огромный прыщ или фурункул на лбу можно принять за верхнюю точку лица. Лицо любопытное, хотя Гай не мог бы сказать почему. Не юное, но и не пожилое, не умное, но и не то чтобы глупое. Оно как-то дегенеративно западало между выступающим вперед узким лбом и впалыми щеками — глубоко западало вокруг изящно очерченного рта, но глубже всего в голубоватых провалах глазниц с двустворчатыми раковинами век. Кожа была нежная, как у девушки, даже с восковой прозрачностью, словно все ее нечистые выделения вобрал в себя назревший прыщ.

Гай вернулся к книге и почитал несколько минут. Здравые рассуждения автора взывали к разуму и умеряли тревогу. «Но чем поможет тебе Платон в деле с Мириам?» — спросил его внутренний голос. Тем же вопросом он задался в Нью-Йорке, но книгу в дорогу тем не менее взял — старый текст, оставшийся еще от школьного курса философии. Каприз, который, глядишь, и скрасит ему вынужденную поездку к Мириам. Он поглядел в окно, поймал свое отражение и разгладил закрутившийся воротничок. Обычно это делала для него Анна. Без нее он вдруг почувствовал себя беспомощным. Он переменил позу, случайно задел по ноге спящего молодого человека и с удивлением увидел, как у того дрогнули и разомкнулись ресницы. Можно было подумать, что, и прикрыв веки, тот не спускал с него налитых кровью глаз.

— Виноват, — пробормотал Гай.

— Ерунда, — ответил тот, выпрямившись и резко тряхнув головой. — Где мы?

— Въезжаем в Техас.

Молодой блондин извлек из внутреннего кармана позолоченную фляжку, отвинтил колпачок и любезно предложил Гаю.

— Спасибо, нет, — отказался Гай. Он обратил внимание, что сидящая через проход пассажирка, которая с самого Сент-Луиса ни разу не подняла глаз от вязания, покосилась на них, когда фляжка опрокинулась с металлическим всплеском.

— Куда едете? — Его улыбающиеся губы превратились в тоненький влажный полумесяц.

— В Меткаф.

— A-а. Миленький городок этот Меткаф. Вы на юг по делам? — Он вежливо сморгнул воспаленными глазами.

— Да.

— И по каким?

Гай неохотно оторвался от книги:

— По архитектурным.

— О, — произнес тот с завистливым интересом. — Строите дома и прочее?

— Да.

— По-моему, я не представился, — попутчик слегка приподнялся. — Бруно. Чарлз Энтони Бруно.

Гай обменялся с ним коротким рукопожатием.

— Гай Хайнс.

— Рад познакомиться. Вы из Нью-Йорка? — хриплый его баритон звучал неестественно, словно он говорил лишь для того, чтобы взбодрить самого себя.

— Да.

— Я живу на Лонг-Айленде. Еду в Санта-Фе малость отдохнуть. Вы бывали в Санта-Фе?

Гай отрицательно покачал головой.

— Прекрасный город если нужно расслабиться, — улыбнулся тот, обнажая дурные зубы. — Там, по-моему, большей частью индейская архитектура.

Кондуктор остановился в проходе и начал рыться в билетах.

— Это ваше место? — спросил он Бруно.

Бруно по-хозяйски развалился в своем уголке.

— Купе-салон в следующем вагоне.

— Номер три?

— Вроде бы. Да третье.

Кондуктор проследовал дальше.

— Ох, уж эти мне работнички! — пробормотал Бруно. Он подался вперед и с любопытством уставился в окно.

Гай вернулся к Платону, но навязчивая надоедливость его визави, ощущение, что тот в любую минуту готов нарушить молчание, мешали сосредоточиться. Гай намеревался сходить в вагон-ресторан, но непонятно почему продолжал сидеть. Поезд затормозил перед очередной остановкой. Когда Бруно приготовился возобновить разговор, Гай поднялся, прошел в соседний вагон и, спустившись по ступенькам, спрыгнул на хрустнувшую под подошвами землю еще до полной остановки поезда.

Воздух — живой, не такой как в вагоне, обремененный ранними сумерками, — навалился на него душной подушкой. Пахло пыльным, прогретым на солнце гравием, нефтью и горячим металлом. Он проголодался и медленно прохаживался взад-вперед вдоль вагона-ресторана, засунув руки в карманы и вдыхая полной грудью, хотя воздух ему и не нравился. Созвездие красно-бело-зеленых огоньков с гудением удалилось по небу на юг. Вчера Анна, возможно, улетела в Мексику этим же рейсом, подумал он. Могла бы и не одна, а с ним вместе. Она хотела, чтобы он долетел с ней до Меткафа. Он мог бы попросить ее на денек задержаться и познакомить с матерью — если б не Мириам. А то и вопреки Мириам, будь сам он другим человеком и не принимай таких вещей близко к сердцу. Он рассказал Анне о Мириам, рассказал почти все, но сама мысль о встрече этих двух женщин была ему ненавистна. Он решил отправиться один, и отправиться поездом, чтобы хорошенько подумать. Ну и до чего он додумался? Разве от размышлений и логики хоть раз был какой-нибудь прок, если дело касалось Мириам?

Кондуктор объявил отправление, но Гай не спешил и лишь в самый последний миг, подтянувшись за поручни, вспрыгнул в вагон за рестораном.

Не успел официант отойти, записав заказ, как в дверях появился все тот же молодой блондин; он покачивался, сигаретный окурок во рту придавал ему грубоватый вид. Гай успел выбросить из головы всякую мысль о нем, и теперь высокая фигура в коричневом костюме оттенка ржавчины возникла перед ним как смутно неприятное воспоминание.

— А я уже думал, вы отстали от поезда, — жизнерадостно заявил Бруно, выдвигая стул.

— Если не возражаете, мистер Бруно, я бы хотел, чтобы меня какое-то время не беспокоили. Мне нужно кое-что обдумать.

— У меня вам не будут мешать. Мы бы там и пообедали. Идет?

— Спасибо, я, пожалуй, останусь здесь.

— Но я настоятельно прошу. Официант! — Бруно хлопнул в ладоши. — Будьте любезны, доставьте заказ этого джентльмена в купе-салон номер три, а мне принесите среднепрожаренный бифштекс с картофелем по-французски и яблочный пирог. Да, еще две порции виски с содовой, и поскорей, ладно? — Он взглянул на Гая с ласково-просительной улыбкой. — Договорились?

Гай подумал, встал и проследовал за ним. В конце-то концов, это не имело никакого значения. И разве собственное общество не успело ему порядком надоесть?

Выпивку можно было и не заказывать, разве что ради стаканов и льда. На чемодане крокодиловой кожи рядком стояли четыре бутылки шотландского виски с желтыми этикетками — единственный аккуратный набор в этом маленьком купе. Чемоданы и дорожные сундуки загромождали проход, оставив свободным небольшой клочок пола в самом центре, как в сердцевине лабиринта, а на них были навалены спортивные костюмы и снаряжение, теннисные ракетки, сумка с клюшками для гольфа, пара фотоаппаратов и плетеная корзина с фруктами и бутылками вина, переложенными красной бумагой. Косая пирамидка свежих журналов, комиксов и романов возвышалась на сиденье у окна. Там же лежала коробка конфет, перевязанная красной лентой.

— Все для спорта, — заметил Бруно почему-то извиняющимся тоном.

— Нормально, — ответил Гай, начиная улыбаться. Купе его забавляло и дарило приятным ощущением уединенности. Улыбка раздвинула его темные брови, и вся его внешность преобразилась. Теперь взгляд его был устремлен вовне. Мягко ступая, он лавировал между чемоданами, разглядывая вещи, как любопытная кошка.

— Новехонькая. Мяча еще не пробовала, — сообщил Бруно, протягивая ему ракетку. — Мама нагружает меня всем этим скарбом в надежде, что спорт отвадит меня от баров. Во всяком случае, его охотно принимают в заклад, когда садишься на мель. Мне нравится пить во время поездок, от этого все становится интересней, правда?

Принесли виски с содовой. Бруно добавил в стаканы из своей бутылки.

— Садитесь. Снимайте пиджак.

Ни тот, ни другой, однако, не сел и пиджак не снял. Несколько томительных минут они не могли подыскать тему для разговора. Гай пригубил из своего стакана — чистое виски — и опустил глаза на захламленный пол. Странные у Бруно ноги, отметил он, а может, все дело в туфлях. В маленьких светло-коричневых с рыжинкой и простым удлиненным носком, чья форма напоминала суженный подбородок Бруно. Какие-то старомодные ноги. И не такой уж он стройный, этот Бруно, как сперва показалось. Длинные ноги тяжеловаты, а тело пухлое.

— Вас, надеюсь, не раздосадовало, — осторожно заметил Бруно, — мое появление в вагоне-ресторане?

— Нет, нет.

— Мне стало одиноко. Вы знаете, как оно бывает.

Гай высказался в том духе, что путешествовать в купе-салоне без спутников одиноко, и едва не упал, зацепившись ногой о ремень от фотоаппарата «Роллейфлекс». По боковой стороне кожаного футляра тянулась свежая глубокая белая царапина. Он ощущал на себе робкий взгляд Бруно. Разумеется, ему будет скучно. И зачем он только сюда пришел? Угрызения совести чуть было не прогнали его назад в вагон-ресторан, но тут появился официант с подносом под оловянной крышкой и раскинул откидной столик. Запах приготовленного на углях мяса взбодрил Гая. Бруно отчаянно требовал, чтобы ему дали оплатить счет, и Гай уступил. Бруно принесли большой бифштекс под слоем грибов, Гаю — рубленый шницель.

— Что вы строите в Меткафе?

— Ничего не строю, — ответил Гай. — Там живет моя мать.

— О, — заинтересовался Бруно. — Едете ее проведать? Вы из тех мест?

— Да. Я там родился.

— Вы мало похожи на техасца. — Бруно щедро полил кетчупом бифштекс и гарнир, осторожно взял с тарелки веточку петрушки и остановился, держа ее в воздухе. — Сколько вы не были на родине?

— Около двух лет.

— Ваш отец тоже там?

— Отец умер.

— А-а. С мамой у вас хорошие отношения?

Гай сказал, что хорошие. Он не был большим любителем виски, однако вкус шотландского ему нравился, потому что напоминал об Анне. Если она решала выпить, то пила только шотландское виски. Подобно Анне, виски отливало золотом, лучилось светом, было плодом заботы и искусства.

— В каком районе Лонг-Айленда вы живете?

— В Грейт-Неке.

Анна жила на другом конце острова.

— В доме, который я окрестил Кизильником, — продолжал Бруно. — У нас там кругом кизиловые деревья, так что все по уши в кизиле, включая шофера. Пакостное местечко.

Он неожиданно рассмеялся с неподдельным удовольствием и снова склонился над тарелкой. Поглядев на него, Гай увидел только темя узкой головки с негустыми волосами и выступающий прыщ. С того раза, как он рассматривал спящего Бруно, Гай забыл про прыщ, но сейчас, снова его заметив, не мог отвести глаз от отвратительного выроста.

— Почему? — спросил Гай.

— Из-за отца. Сука такая. С мамой-то у меня все в ажуре. Кстати, через пару дней она приезжает в Санта-Фе.

— Очень мило.

— Так и есть, — сказал Бруно, словно возражая. — Мы славно проводим время на пару — отдыхаем, играем в гольф. В гости и то ходим вместе. — Он рассмеялся, пристыженно и гордо одновременно, и сразу показался застенчивым и юным. — По-вашему, смешно?

— Нет, — ответил Гай.

— Жалко, что у меня нет своих денег. Понимаете, с этого года я должен был получать доход с капитала, но отец не дает. Переводит деньги на собственный банковский счет. Вы не поверите, но сейчас у меня не больше наличности, чем когда я ходил в школу, где все было оплачено. Время от времени приходится клянчить у мамы сотню-другую.

Он вызывающе улыбнулся.

— Напрасно вы не позволили мне расплатиться.

— О чем вы! — взвился Бруно. — Я что хочу сказать: гнусное это дело — быть ограбленным родным отцом. А деньги-то не его, деньги маминой семьи.

Он замолк, чтобы дать Гаю высказаться.

— Мать ничем вам не может помочь?

— Отец все перевел на свое имя, когда я был маленький! — хрипло воскликнул Бруно.

— Вот как. — Гай подумал о том, скольких встречных Бруно кормил обедом, а потом выкладывал одну и ту же историю про отца. — Зачем он так поступил?

Бруно воздел руки, давая понять, что бессилен что-либо объяснить, и тут же засунул их в карманы.

— Я ведь сказал, что он сука, понятно? Он грабит всех, кого можно, а теперь заявляет, что не хочет давать мне деньги, потому что я не желаю работать, только это вранье. Он считает, что нам с мамой и без того живется слишком вольготно. Только и думает, чем бы напакостить.

Гаю нетрудно было представить его в обществе матери — моложавой светской женщины с Лонг-Айленда, которая злоупотребляет косметикой и, как и ее отпрыск, иной раз любит провести время в грубой компании.

— Вы в каком университете учились?

— В Гарварде. Турнули со второго курса за пьянку и карты. — Он пожал узкими плечиками, словно поежился. — Не то что у вас, верно? Ладно, согласен, я лентяй и бездельник, ну и что?

Он подлил виски Гаю и себе.

— Кто это назвал вас бездельником?

— Отец называет. Ему бы такого хорошего разумного сына, как вы, — все были бы безумно счастливы.

— С чего вы взяли, что я хороший и разумный?

— Я хочу сказать, вы человек серьезный, выбрали себе профессию. Тоже серьезную — архитектора. А мне так совсем не светит работать. Мне ведь работать не нужно, ясно? Я не писатель, и не художник, и не музыкант. Какой смысл работать, если жизнь не требует? Свою язву желудка я могу заполучить много легче. У отца язва. Ха! Он еще надеется, что я пойду работать в его скобяное дело. А я ему заявляю, что его дело и вообще любое дело — это узаконенный способ перегрызать другим глотки, как брак — узаконенный блуд. Разве нет?

Гай кисло на него поглядел, поддел на вилку жареную картофелину и посолил ее. Он ел не спеша, наслаждаясь едой, отчасти наслаждаясь даже обществом Бруно, как мог бы получать удовольствие от варьете, сидя подальше от эстрады. На самом деле его мысли были заняты Анной. Порой смутные нескончаемые сны наяву, в которых она фигурировала, казались ему реальней окружающей действительности, которая проникала в эти сны лишь острыми осколками, случайными образами вроде царапины на футляре «Роллейфлекса», длинной сигареты, которую Бруно загасил в кубике масла, или разбитого стекла на фотопортрете отца, который Бруно выкинул в прихожую, — об этом случае он как раз и рассказывал. Гаю только что пришло в голову, что у него, пожалуй, будет время повидаться с Анной в Мексике — между встречей с Мириам и отъездом во Флориду. Если быстро закончить с Мириам, он успеет еще слетать в Мексику, а оттуда — в Палм-Бич. Раньше он как-то об этом не думал — путешествие было ему не по средствам. Но если контракт в Палм-Бич выгорит, он сможет себе это позволить.

— Худшего оскорбления не придумаешь — запереть гараж, где стоит моя собственная машина!

Голос у Бруно стал хриплым, в нем появились визгливые нотки.

— Зачем? — спросил Гай.

— А только затем, что знал: в тот вечер машина мне вот как нужна! В конце концов меня подвезли знакомые, так что ничего он этим не добился.

Гай не знал, что на это сказать.

— Он держит ключи у себя?

— Он забрал мои! Спер у меня из спальни! Поэтому он и перепугался, да так, что в тот вечер удрал из дома.

Бруно повернулся на стуле, он тяжело дышал и грыз ноготь. Потемневшие от пота пряди волос торчали у него надо лбом наподобие усиков насекомого.

— Мамы не было дома, а то бы этого, конечно, не случилось.

— Конечно, — непроизвольно отозвался Гай. Весь их разговор, предположил он, был лишь прелюдией к этой истории, половину которой он пропустил мимо ушей. За налитыми кровью глазами, которые открылись ему навстречу в пульмановском вагоне, за тоскливой улыбкой была очередная история ненависти и несправедливости.

— Значит, вы выбросили его фотопортрет в прихожую? — спросил Гай, чтобы хоть что-то сказать.

— Выбросил из маминой комнаты, — ответил Бруно, сделав ударение на двух последних словах. — В мамину комнату его поставил отец. Мама любит Начальника не больше моего. Начальник! Я его только так и называю, братец!

— Но чем вы ему не потрафили?

— Не только я, но и мама. Он не такой, как мы, как другие, он не человек! Он никого не любит. Он любит только деньги. Перегрыз на своем веку достаточно глоток, сколотил хорошие деньги, вот и весь сказ. Конечно, он ловкач! Еще бы! Только теперь совесть начинает его заедать, это уж точно. Вот почему он тащит меня в свое дело — чтобы я тоже грыз глотки и чувствовал себя так же гнусно!

Бруно сжал в кулаки напряженные руки, закрыл рот, смежил веки. Гай решил, что сейчас он заплачет, но набрякшие веки разошлись, и улыбка неуверенно вернулась на место.

— Надоело, да? Я просто объяснил, почему так быстро смотался из города, даже мамы не стал дожидаться. Вы даже не представляете, какой я на самом деле веселый парень. Честное слово!

— Разве нельзя при желании уйти из дому?

Поначалу Бруно, похоже, не понял вопроса, но потом спокойно ответил:

— Конечно, можно, но мне хочется быть с мамой.

«А матушку держат деньги», — подумал Гай.

— Закурите?

Бруно улыбнулся и взял предложенную сигарету.

— А знаете, когда он тогда удрал из дома — может, это первый раз за последние десять лет, что он ночевал на стороне. Я даже не знаю, куда он, к черту, отправился. В тот вечер я так обозлился — мог запросто его прикончить, и он это понял. У вас никогда не возникало желания кого-нибудь убить?

— Нет.

— А у меня возникало. Ей-богу, бывали минуты, когда я мог убить отца. — Он уставился на свою тарелку с отрешенной улыбкой. — Ни за что не догадаетесь, чем отец увлекается.

Гай не собирался догадываться. Все это вдруг ему надоело, захотелось побыть одному.

— Коллекционирует формочки для печенья! — Бруно разразился пронзительным смехом. — Формочки для печенья, честное слово! У него их тьма-тьмущая — голландские из Пенсильвании, баварские, английские, французские, много венгерских, весь кабинет заставлен. Над письменным столом в рамке — штамповка для печенья в виде зверушек, знаете, какое выпускают в коробках для детей? Он написал президенту компании, так ему прислали полный набор. Век машин!

Бруно рассмеялся и дернул головой. Гай не сводил с него глаз. Сам по себе Бруно был еще занятнее, чем то, о чем он рассказывал.

— Он ими пользуется?

— Печет печенье?

Бруно издал радостный вопль. Извернувшись, он стащил пиджак и швырнул на чемодан. От возбуждения он, казалось, утратил дар речи, но вдруг затих и спокойно заметил:

— Мама всегда говорит ему: «Шел бы ты к своим формочкам».

Пот покрывал его гладкое лицо тонкой пленкой, похожей на масляную. С хозяйским радушием он улыбнулся Гаю через столик:

— Обед вам по вкусу?

— Весьма, — ответил Гай не кривя душой.

— Вам доводилось слышать о «Трансформ компании Бруно» на Лонг-Айленде? Изготовление преобразователей переменного тока?

— Что-то не припомню.

— И верно, с чего бы вам о ней знать? Прибыли у нее, однако, приличные. Хотите делать деньги?

— Не особенно.

— Можно спросить, сколько вам лет?

— Двадцать девять.

— Вот как? Я бы дал больше. А сколько, по-вашему, мне?

Гай исподволь окинул его взглядом.

— Года двадцать четыре, может, двадцать пять, — ответил он, рассчитывая польстить Бруно: тот выглядел моложе.

— Правильно, двадцать пять. По-вашему, значит, я и впрямь смотрюсь на свои двадцать пять с этим… с этой штуковиной посреди головы?

Бруно прикусил нижнюю губу, в глазах его блеснула настороженность. Внезапно он закрыл лоб сложенной лодочкой ладонью — ему было невыносимо стыдно. Он вскочил и подошел к зеркалу.

— Я собирался его залепить.

Гай пробормотал что-то успокаивающее, но Бруно продолжал разглядывать себя в зеркало, выворачиваясь так и эдак в пароксизме самоистязания.

— Никакой это не прыщ, — сказал он гнусаво, — это фурункул. Нарыв. Во мне нарвало все, что я ненавижу. Настоящая язва Иова.

— Ну уж! — рассмеялся Гай.

— Он вскочил в понедельник вечером, после той самой свары, и нарывает все хуже и хуже. Держу пари, от него останется шрам.

— Нет, не останется.

— А я говорю — останется. Только этой прелести мне в Санта-Фе и не хватало.

Теперь он сидел на стуле, сжав кулаки, покачивая массивной ногой, в позе, выражающей мрачный трагизм. Гай подошел к сиденью у окна и открыл одну из валяющихся на нем книжек. Это оказался детектив. Тут были одни детективные романы. Он попытался прочитать несколько строчек, но печать расплывалась перед глазами, и он закрыл книгу. Верно, крепко выпил, подумалось ему. Впрочем, нынче вечером ему было на это плевать.

— В Санта-Фе, — продолжал Бруно, — мне подавай все, что есть, — вино, женщин и песни. Ха!

— Так что же вам нужно?

— Кое-что, — губы Бруно искривились в уродливой гримасе безразличия. — Все. У меня теория, что при жизни человеку нужно перепробовать все возможное, а умереть, может быть, при попытке сделать по-настоящему невозможное.

В душе у Гая что-то рванулось навстречу этим словам, но тут же осмотрительно сникло. Он тихо спросил:

— Например?

— Например, полететь на Луну в ракете. Или установить рекорд скорости в автомобиле. Рекорд не поставил, но выжал сто шестьдесят.

— С завязанными глазами?

— И совершил ограбление, — Бруно уставился на Гая неподвижным взглядом. — Удачное. Залез в чужую квартиру.

Губы Гая сложились в недоверчивую улыбку, хотя на самом деле он поверил Бруно. Бруно способен на насилие. Способен он и на безумие. Нет, не безумие, поправил себя Гай, на безрассудство. Отчаянная скука богатых, о которой он частенько говорил Анне. Та, что скорее разрушает, нежели творит. А на преступление она толкает так же легко, как нужда.

— Не затем, чтобы что-то взять, — продолжал Бруно. — Что я взял, мне было совсем не нужно. Я нарочно взял то, что не нужно.

— Что именно?

Бруно передернул плечами.

— Зажигалку. Настольную. И с каминной полки — статуэтку цветного стекла. И еще кое-что. — Он снова пожал плечами. — Про это знаете вы один. Я не из болтливых, хотя вы, скорее всего, думаете обратное.

Он ухмыльнулся.

Гай затянулся сигаретой.

— Как это вам удалось?

— Понаблюдал за жилым домом в Астории, подгадал время и просто-напросто вошел в квартиру через окно, спустившись по пожарной лестнице. Это было нетрудно. Так что один пунктик я из своего списка вычеркнул, сказав себе «слава Богу!».

— Почему «слава Богу»?

Бруно застенчиво улыбнулся.

— Сам не знаю, зачем я это сказал.

Он снова налил себе, потом Гаю.

Гай поглядел на напряженные дрожащие руки, которые сумели украсть, на обкусанные до мяса ногти. Эти руки неловко, по-младенчески играли с пакетиком спичек, пока не уронили его на посыпанный пеплом бифштекс. Господи, какая это, в сущности, скучная вещь — преступление, подумал Гай. И насколько зачастую бессмысленная. На преступление тянет людей определенного типа. Кто бы смог догадаться, поглядев на руки Бруно, на его купе, на его противную тоскливую физиономию, что он украл? Гай снова опустился на стул.

— Расскажите о себе, — любезно предложил Бруно.

— Мне нечего рассказывать.

Из кармана пиджака Гай извлек трубку, выбил о каблук, взглянул на высыпавшийся на ковер пепел и сразу о нем забыл. Жар опьянения все глубже проникал ему в кровь. Если контракт в Палм-Бич выгорит, подумал он, две недели до начала работы пролетят незаметно. Развод не должен занять много времени. Рисунок низких белых строений на зеленом газоне с законченного эскиза сам собой, как бывало не раз, во всех подробностях всплыл перед его мысленным взором, хотя он и не называл. Ему тонко польстили, он обрел стопроцентную уверенность, его благословили — все это накатило на него разом и сразу.

— Что за дома вы строите? — спросил Бруно.

— Ну… так называемые современные. Я спроектировал пару магазинов и небольшое административное здание.

Гай улыбнулся. Он совершенно не чувствовал той скованности и раздражения, какие обычно испытывал, когда люди интересовались его ремеслом.

— Вы женаты?

— Нет. То есть вообще-то да. Живем раздельно.

— Почему?

— Несходство характеров, — ответил Гай.

— И давно?

— Три года.

— Разводиться не собираетесь?

Гай, нахмурившись, задумался.

— Она, как и вы, из Техаса?

— Да.

— Намерены вы с нею встретиться?

— Обязательно. Сейчас нам предстоит оформить развод.

Гай сжал зубы. Зачем он это сказал?

Бруно презрительно фыркнул;

— Каких только девок вы не подбираете себе в жены там, на Юге!

— Хорошеньких и очень, — возразил Гай. — По крайней мере, некоторых.

— Но большей частью туповатых, разве не так?

— Не без того, — и Гай про себя улыбнулся. Мириам как раз из таких южанок, которых, видимо, имел в виду Бруно.

— А ваша жена, она из каких?

— Довольно хорошенькая, — осторожно ответил Гай. — Рыжая. Несколько полноватая.

— Как ее звать?

— Мириам. Мириам Джойс.

— Хм… Умная или туповатая?

— Не очень умная. Я и не хотел жениться на умной.

— И втрескались вы в нее по уши, верно?

Как он догадался? Разве это заметно? Бруно сверлил его проницательным взглядом, ни разу не мигнув, словно дошел до той стадии усталости, за которой уже и сон не берет. У Гая возникло чувство, что эти серые глаза изучают его вот уже много часов подряд.

— Почему вы так решили?

— Хороший вы парень, ко всему относитесь серьезно — и к бабам тоже, да?

— Что значит «серьезно»? — возразил Гай. Но его захлестнуло теплое чувство к Бруно, потому что тот откровенно сказал о чем думает. Большинство людей, и Гай это знал по собственному опыту, хранят свое отношение про себя.

Бруно развел руками и вздохнул.

— Так что это значит «серьезно»? — повторил Гай.

— Весь нараспашку, столько надежд возлагаете, а потом получаете в зубы. Разве не так?

— Не совсем.

Однако эти слова пробудили в нем жалость к себе. Он встал, прихватив стакан, но отойти в купе было решительно некуда, и вагон так раскачивало, что нельзя было даже толком стоять.

А Бруно все не сводил с него взгляда, закинув ногу на ногу (так что старомодный ботинок болтался в такт поезду), снова и снова ударами пальца стряхивая с сигареты пепел прямо в тарелку. Недоеденный розово-черный бифштекс медленно серел под пепельным дождем. Гаю показалось, что Бруно, услышав, что он женат, стал коварнее. И любопытней.

— Что стало с вашей женой? Завела любовников?

Пунктуальность Бруно тоже вызывала в нем раздражение.

— Нет. И вообще это уже в прошлом.

— Но вы по-прежнему состоите в браке. До сих пор не смогли добиться развода?

Гай вспыхнул от стыда.

— О разводе я до сих пор как-то не думал.

— А сейчас это случилось?

— Она решила разводиться. По-моему, она ждет ребенка.

— Понятно. Самое времечко решиться, а? Поспала с мужиками три года и наконец кого-то охомутала?

Что ж, так оно и было. Вероятно, без ребенка у нее бы не получилось. Но как догадался Бруно? Гаю подумалось, что Бруно судит о Мириам, опираясь на свое знание какой-то другой, ненавистной ему женщины. Гай отвернулся к окну. Стекло отбросило ему собственное его отражение. Он почувствовал, как в груди бьется сердце, сотрясая все тело сильнее, чем вагонная качка. Может быть, решил он, сердце бьется так потому, что он еще никому не рассказывал так много о Мириам. Даже Анна не знает того, что теперь узнал Бруно. Правда, Анне он рассказывал о другой Мириам, какой та когда-то была, — нежной, верной, одинокой, цеплявшейся за него и мечтавшей развязаться с родней. Завтра он встретится с Мириам, сможет к ней прикоснуться, протянув руку. Одна мысль о прикосновении к этой желейной плоти, какую он в свое время любил, вызвала у него отвращение. Будущее вдруг обрушилось на него всей своей тяжестью.

— Чем кончился ваш брак? — вкрадчиво спросил у него за спиной голос Бруно. — Мне это и вправду интересно, я к вам всей душой. Сколько ей тогда было?

— Восемнадцать.

— И она сразу пошла по рукам?

Гай задумчиво повернулся, словно беря на себя вину Мириам.

— Представьте себе, женщины занимаются не только этим.

— Но она-то занялась именно этим, разве не так?

Гай спрятал глаза, раздраженный и в то же время заинтригованный.

— Занялась.

Слово отдалось у него в ушах мерзким шипением.

— Знаю я таких рыжих южаночек, — заметил Бруно, почесав кадык.

И снова Гай испытал острый и совершенно бессмысленный стыд. Бессмысленный, потому что никакие слова или поступки Мириам не могли ни удивить, ни смутить Бруно. Его, похоже, вообще ничто не могло удивить, разве что разжечь любопытство.

Бруно со скромным удовлетворением уставился в свою тарелку. Зрачки у него расширились и заблестели, насколько позволяла краснота и синие круги под глазами.

— Уж этот мне брак, — вздохнул он.

«Брак» тоже отозвался у Гая в ушах. Для него это было священное слово, столь же первозданно священное, как понятия «святой», «любовь», «грех». Оно означало терракотового цвета губы Мириам, произносящие: «С чего это я стану выкладываться ради тебя?» Оно означало глаза Анны, когда та, отбросив волосы назад смотрела на него снизу вверх на лужайке перед домом, где сажала крокусы. Оно означало Мириам, которая отворачивается от высокого узкого окна комнаты в Чикаго и подносит вплотную к его лицу свое, овальное и веснушчатое, как она всегда делала, когда собиралась соврать, и наглую ухмылку на длинной роже темноволосого Стива. Воспоминания наползали на него одно за другим, хотелось протянуть руки и отпихнуть их. Комната в Чикаго, где все это случилось… У него в ноздрях стоял запах комнаты, духов Мириам, накаленной крашеной батареи. Он стоял покорный, впервые за последние годы не отогнав видения лица Мириам, не заставив его расплыться в розовое пятно. Что с ним будет, если он и теперь позволит всему этому себя захлестнуть? Укрепится ли он в борьбе с Мириам или утратит силы?

— Я серьезно, — донесся до него издалека голос Бруно. — Что у вас там случилось? Вы ведь не против мне рассказать, признайтесь! Мне действительно интересно.

Случился Стив. Гай взял в руки стакан. Перед ним возник тот день в Чикаго в обрамлении дверного проема — однотонная серая картинка, как на черно-белой фотографии. День, когда он застал их вдвоем в квартире, день, не похожий ни на какой другой, окрашенный в свой особый цвет, со своим привкусом и запахом, заключающий свой собственный мир — как маленькое ужасное полотно. Как историческая дата, привязанная к определенному времени. А может быть, совсем напротив — всегда сопутствующая ему в беге времени? Ибо этот день — вот он, и все в нем четко, как тогда. Но хуже всего было ясно осознанное желание рассказать обо всем Бруно, случайному дорожному попутчику, который выслушает, посочувствует и забудет. Мысль поделиться с Бруно уже принесла ему утешение. Бруно не какой-нибудь заурядный попутчик, отнюдь. Он вполне жесток и развращен, чтобы по достоинству оценить такую историю — историю первой любви Гая. А Стив был всего лишь непредугаданной развязкой, которая все расставила по местам. Стив не был ее первой изменой. И если Гай в тот день взорвался, так виновата была его двадцатишестилетняя гордость. Тысячу раз он повторял про себя эту историю, такую классическую и исполненную драматизма, несмотря на всю его глупость Глупость, кстати, придавала ей комизм.

— Я требовал от нее слишком многого, — заметил он небрежно, — не имея на это права. Оказалось, что она любит внимание. Флиртовать она, вероятно, будет всю жизнь, независимо от того, с кем себя свяжет.

— Знаю, знаю, эдакий тип вечной школьницы-старшеклассницы, — махнул рукой Бруно. — Притвориться, что хранит верность своему парню, и то не умеет.

Гай посмотрел на него. Мириам, разумеется, когда-то умела.

Он решительно отбросил мысль рассказать обо всем Бруно, ему сделалось стыдно, что он был готов начать. Однако же и Бруно теперь, видимо, перестало занимать, станет он рассказывать или нет. Осев на стуле, Бруно спичкой размазывал по тарелке подливу. В профиль половинка его опущенного рта западала, как у старика, между подбородком и носом. Выражение этих губ, казалось, говорило — какова бы ни была история, выслушивать ее он на самом деле считает ниже своего достоинства.

— Мужики слетаются на таких баб, — пробормотал Бруно, — как мухи на отбросы.


Содержание:
 0  вы читаете: Случайные попутчики : Патриция Хайсмит  1  2 : Патриция Хайсмит
 2  3 : Патриция Хайсмит  3  4 : Патриция Хайсмит
 4  6 : Патриция Хайсмит  5  7 : Патриция Хайсмит
 6  8 : Патриция Хайсмит  7  9 : Патриция Хайсмит
 8  10 : Патриция Хайсмит  9  11 : Патриция Хайсмит
 10  12 : Патриция Хайсмит  11  13 : Патриция Хайсмит
 12  14 : Патриция Хайсмит  13  15 : Патриция Хайсмит
 14  16 : Патриция Хайсмит  15  17 : Патриция Хайсмит
 16  18 : Патриция Хайсмит  17  19 : Патриция Хайсмит
 18  20 : Патриция Хайсмит  19  21 : Патриция Хайсмит
 20  22 : Патриция Хайсмит  21  23 : Патриция Хайсмит
 22  24 : Патриция Хайсмит  23  25 : Патриция Хайсмит
 24  27[19] : Патриция Хайсмит  25  28 : Патриция Хайсмит
 26  29 : Патриция Хайсмит  27  30 : Патриция Хайсмит
 28  31 : Патриция Хайсмит  29  32 : Патриция Хайсмит
 30  33 : Патриция Хайсмит  31  34 : Патриция Хайсмит
 32  35 : Патриция Хайсмит  33  36 : Патриция Хайсмит
 34  37 : Патриция Хайсмит  35  38 : Патриция Хайсмит
 36  39 : Патриция Хайсмит  37  40 : Патриция Хайсмит
 38  41 : Патриция Хайсмит  39  42 : Патриция Хайсмит
 40  43 : Патриция Хайсмит  41  44 : Патриция Хайсмит
 42  45 : Патриция Хайсмит  43  46 : Патриция Хайсмит
 44  47 : Патриция Хайсмит  45  Использовалась литература : Случайные попутчики
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap