Детективы и Триллеры : Триллер : Рассказы The Snail-Watcher and Other Stories : Патриция Хайсмит

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9

вы читаете книгу

Мальчик   . Женщина посещающая Молодая , казалось бы, , о которых рассказывают 

психологического саспенса  талантливо , которые скрываются за фасадом здравомыслия и цивилизованности, .


Творчество американской писательницы Патриции Хайсмит, автора около 20 романов и 6-ти сборников рассказов, лауреата многих престижных премий, присуждаемых в жанре остросюжетной литературы, хорошо знакомо не только читателям, но и любителям кино. Среди наиболее известных экранизированных романов — «Незнакомцы в поезде», режиссер А. Хичкок.

Рассказы

Когда в Мобиле стояла флотилия…

(When the Fleet Was in at Mobile)

Держа в руке бутылку хлороформа, Джеральдина пристально посмотрела на мужа, спящего на задней веранде. Слышалось его глубокое прерывистое дыхание. Он всегда так дышал, когда спал без просыпа до самого полудня, а ложился на рассвете. Она никогда не могла придумать способа разбудить его ранним утром, если он пил всю ночь. Сейчас определенно настало время его разбудить.

В одних шелковых чулках, она подбежала к ящику с тряпьем, стоявшему под кухонным шкафом. Оторвав от ветхого полотенца два куска, большой и поменьше, она сложила большой вчетверо и, немного подумав, намочила его в раковине. Ей не понравилось, что у нее внезапно затряслись руки. С помощью пояска от только что проглаженного и отложенного в сторону платья она примотала тряпку к лицу, плотно закрыв ею нос и рот. Затем достала из ящика с инструментами молоток на тот случай, если он ей понадобится, и вышла на веранду. Придвинув стул к кровати, она уселась на него, откупорила бутылку с хлороформом и смочила маленькую тряпку. Сначала она подержала тряпку над его грудью, затем медленно поднесла к носу. Кларк даже не пошевелился. Она решила, что все-таки это как-то действует на него, поскольку сама она чувствовала сладковато-тошнотворный запах. Так пахли погребальные цветы, так пахла сама смерть.

Позади она услышала ворчание Рыжика: он всегда издавал такие звуки, зевая, поворачиваясь и ложась на холодную землю за домом. В голове промелькнула мысль: все считали, что хлороформ предназначался для Рыжика, а он лежит себе и спит, живой и невредимый, как и все четырнадцать лет.

Кларк приподнял и снова опустил голову, как будто соглашаясь с ней. Ее рука и тело как бы следовали за его носом, словно были его частью. А внутренний голос закричал: «Я бы и не подумала об этом, если бы существовал какой-то иной выход. Он даже не выпустит меня из дома!»

Она вспомнила одобрительный кивок миссис Трелони, когда рассказала ей о намерении усыпить Рыжика, потому что для прохожих стало небезопасно проходить мимо их дома. Рыжик постоянно рычал и оскаливался на них, демонстрируя единственный свой клык.

Она всмотрелась в пульсирующую жилку у виска Кларка. Пульс бился в глубине синеватой вены, служившей как бы продолжением пробора и всегда напоминавшей ей схему реки Миссисипи. Тут тряпка коснулась кончика его носа. Кларк повернул голову в сторону. Ее рука продолжала следовать за носом, как будто она не смогла ее убрать, если б и захотела, а может быть, она действительно не могла убрать руку. Черные ресницы Кларка были неподвижны. Она вспомнила, как раньше считала, что у Кларка какие-то особенные глаза, его черные волосы, росшие низко надо лбом, напоминали дикий кустарник, а черные усы, очень большие и оттого старомодные, все равно ему шли, как и его вышедшая из моды, сделанная на заказ куртка, а также сапоги с тупыми квадратными носами.

Она бросила взгляд на серый будильник, наблюдавший за происходящим с полки: было уже около семи минут. Интересно, сколько времени заняла эта процедура? Она снова открыла бутыль, вылила еще немного на тряпку, пока не почувствовала холод жидкости на ладони, и снова поднесла тряпку к носу Кларка. Пульс все еще бился, но дыхание стало короче и слабее. Не отнимая руки, она смотрела во двор через застекленную веранду, стараясь думать о чем-нибудь другом. Петух закукарекал в коровнике. Начало нового дня, рассвет, подумала она, вспоминая песенку. Она отсчитала двадцать секунд, по секунде за каждый год прожитой жизни. На часах было уже двенадцать минут. Она посмотрела на Кларка, пульс не прослушивался. Но она подумала, что ей нельзя ошибиться, поэтому стала пристально всматриваться в неподвижные волоски в его ноздрях. Возможно, они и не должны шевелиться, решила она, но дыхание его не было слышно. Затем, поднявшись со стула и секунду поразмыслив, положила тряпку на черные усы и так ее там и оставила. Она посмотрела на руку, лежавшую на простыне, особенно на кисть. У него руки были хорошей формы, как она всегда считала, и покрыты волосами, что их не портило. На мизинце было золотое кольцо, обручальное кольцо его матери, как он утверждал. И именно этой левой рукой он постоянно ее бил, поэтому ей казалось, что она даже чувствовала следы от кольца на своем теле. Так она простояла несколько секунд, затем поспешила на кухню, где сдернула с себя передник и домашнее платье.

Она надела летнее платье в цветочек, которое умышленно не носила при Кларке. Оно напоминало ей счастливые дни, проведенные в Мобиле. Привычным, почти забытым потряхиванием плеч она расправила сборки коротких рукавов. Это позволило почувствовать себя в прежней форме. В незастегнутом платье она на цыпочках выбежала на веранду. Тряпка продолжала лежать на лице Кларка. На всякий случай она вылила на тряпку остатки жидкости из бутылки. Не выглядит ли сейчас глупо молоток? Она спрятала его обратно в ящик для инструментов.

Когда Джеральдина полностью переоделась, но была еще без — макияжа, она сняла тряпичную повязку с лица Кларка и отворила окно на предельно возможную ширину. Отступив назад от зеркала на дверце шкафа, она рассмотрела себя с заметным беспокойством. Затем, подойдя ближе к зеркалу, нанесла широкую красную полоску на верхнюю губу, как всегда любила делать. Напудрила нос, быстро растерла пудру во всех направлениях. Щеки ее были сейчас настолько пухлыми, что она с трудом себя узнавала, ведь она не была полной, а в самый раз. В ней было редкое сочетание простоты и цветения юности. Многие ли девушки могли похвастаться этим? Многим ли делал предложение выйти замуж сын министра, как это случилось в Монтгомери? Многие ли девушки жили такой насыщенной жизнью, какой она жила в Мобиле, городе-пристани?

Она буквально лопалась от смеха, глядя на свое отражение в зеркале, правда, без единого звука. Но даже если бы она вслух рассмеялась, разве был кто-нибудь рядом, кто мог бы ее услышать? Ладонями она поправила свои роскошные светло-каштановые кудри, которые завила щипцами сегодня утром, после прихода Кларка. Она сделала это так тщательно, как никогда в жизни, хотя уже приняла решение относительно Кларка. А упаковала ли она эти щипцы для завивки? Она вытащила старый черный чемодан из-за шторки под раковиной и обнаружила, что завивочные щипцы лежат сверху, она про них не забыла. Затем вернулась в спальню за своей сумочкой. Да, сигареты. Она побежала на кухню за пачкой «Лаки страйк». На мгновение ее передние зубы с расщелинкой прикусили верхнюю губу. Ее подрисованные брови приподнялись и задрожали от сожаления, когда она в последний раз бросила взгляд на красную вешалочку, которую она прикрепила к полке и которая теперь была совершенно не нужна Кларку. Затем она повернулась и вышла через заднюю веранду.

Рыжик заскулил ей вслед. Бросив чемодан, она вбежала обратно в дом, держа в руках его пустую миску. Она взяла горбушку черствого пшеничного хлеба и раскрошила ее в миску, затем полила это из сковородки растопленным жиром и с беспечной расточительностью добавила туда остатки бараньего рагу. Вот Рыжик удивится такому завтраку в одиннадцать часов утра! Рыжик от удивления аж подпрыгнул на всех четырех лапах и замахал своим тонким старым рыжим хвостом, который был покрыт клочками шерсти, похожими на куриные перья.

Подпрыгивая и перескакивая через лужи с ржавой водой, Джеральдина грациозно бежала в своих серых лакированных «под ящерицу» туфельках на высоких каблуках. В это утро она была счастлива и беспечна, как жаворонок, в лучшей обуви, которая, как она отлично понимала, абсолютно не годилась для путешествия из-за открытых носов и высоких каблуков, но эти туфельки ее просто несли. Добежав до места, где кончались заросли, она оглянулась и в последний раз посмотрела на ферму. Это не было ее любимым временем дня. Больше всего она любила время непосредственно перед закатом и сразу после рассвета, когда солнце освещает верхушки деревьев, а равнина пестреет светло-зелеными островками, когда на спинах пасущихся коров появляются красные продольные полосы. Красная и зеленая, как рождественская елка, сделала она наблюдение четырнадцать месяцев назад, когда приехала сюда к Кларку. Земля здесь всегда очень холодная и свежая, как будто только что прошел небольшой дождик и вышло солнце. «Теперь всегда будет Рождество, Кларк», — говорила она с легкой печалью, похожей на грусть после окончания фильма. Ее зубы грустно прикусили губку в ожидании следующего приятного момента жалости к самой себе. Прощай, длинный коричневый дом, прощайте коровник, курятник и маленькая спаленка!

Автобус в сторону северной границы штата отходит не раньше чем через час. Она это хорошо знала, поэтому, перейдя шоссе, направилась в другой лесок к ручью. Там она куском салфетки отмыла задники туфель от красноватой грязи. Дым от ее сигареты был цвета испанского мха. Он медленно поднимался кверху, и казалось, что она в уютной комнате ведет дружескую беседу, а не сидит на открытом воздухе. При звуке мотора она вскочила на ноги. Но это был всего лишь грузовик, ехавший до Нового Орлеана. Затем она на самом деле услышала шум тарахтящего на поворотах автобуса. Она поняла, что это не был грузовик с бензиновым двигателем, по стуку своего сердца, как будто все счастье мира заключалось для нее в этом автобусе. И прежде, чем она осознала, что происходит, она уже голосовала на шоссе. Очень часто она была вынуждена смотреть на автобус, проносившийся мимо нее, не имея возможности его остановить.

Зато сейчас она забиралась в автобус, едущий на Север. Пол скрипел и покачивался у нее под ногами.

— Вам куда, мэм? — спросил шофер.

Она чуть не сказала: «В Мобил», но затем рассмеялась и вместо этого ответила:

— В Бирмингем. — Там жила ее сестра. — Однако сначала я заеду в Алистер.

Алистер был просто небольшим городишком на севере Луизианы, где она однажды останавливалась на ночь с родителями, когда была еще ребенком. В ее планы входило остановиться там на пару часов по пути в Бирмингем. Она расплатилась десятидолларовой бумажкой, которую утром нашла в кармане у Кларка. Кроме того, у нее было еще девять долларов, сэкономленных из полученных от Кларка на покупки, за которыми она ездила на станцию Этьен в обществе супругов Трелони.

В автобусе все места были заняты, три или четыре человека даже стояли. Но когда она шла по проходу, молодой человек в голубом плаще поднялся и уступил ей место.

— Благодарю вас, сэр, — сказала она.

— Пожалуйста, мэм, — ответил молодой человек, встав в проходе около нее.

Женщина, сидевшая рядом с ней, держала на коленях спящего мальчика. Его головка прижалась к бедру Джеральдины. Через некоторое время ей захотелось заговорить с соседкой о ребенке, но она не знала, какой вопрос задать. Ослабив боа из искусственного песца, обвивавшее ее шею, она только сейчас по темно-синему пятну под мышкой молодого человека поняла, что было действительно жарко. Джеральдина откинулась на спинку сиденья, чтобы получить удовольствие от езды. Она улыбнулась молодому человеку, он ответил ей тем же. «Какие все-таки в этом автобусе приятные люди, и они, глядя на меня, думают обо мне так же. И какое наслаждение, что нет рядом Кларка, обвинившего бы меня в желании переспать с молодым человеком в голубом плаще только из-за того, что я согласилась сесть на его место!» Она с грустью покачала головой. Один завиток упал ей на ухо, и она небрежно заправила его на место. Кларк обвинял ее во флирте с мистером Трелони, хотя все знали, что миссис Трелони — ее лучшая подруга и что она всегда была при своем супруге, когда они ездили в город за покупками. Джеральдина видела мистера Трелони исключительно лишь во время этих поездок.

«Женщина, одновременно спящая с десятью мужчинами, не беременеет!» — гремел из спальни голос Кларка, перед тем как он захлопывал зверь. Джеральдина нервно заерзала на месте и, наклонившись к сидевшей рядом женщине, спросила:

— У вас много детей?

Женщина удивленно уставилась на нее. Джеральдина чуть было не рассмеялась сама над своим вопросом, прежде чем та ей ответила:

— Четверо. По-моему, этого достаточно.

Джеральдина кивнула и посмотрела на стоявшего рядом с ней молодого человека, который переминался с ноги на ногу и смотрел на нее сверху вниз. В улыбке он обнажил розовые десны и крупные белые зубы. Сверху один отсутствовал. Такой молодой, застенчивый и одинокий, подумала она, и такой же красивый, как молодые моряки в Мобиле, правда, не так хорошо сложен, как большинство из них. Но несмотря на это, она отодвинулась от него, потому что голубой плащ, как ей показалось, начал тереться о ее плечо, и ей это не понравилось, хотя, возможно, она становится такой же занудой, каким был Кларк.

О да, если бы только ее спросили, она порассказала, какой благоразумной старой девой на самом деле был Кларк. Он даже не исполнял своих супружеских обязанностей! Для нее это было не самое главное, но она слышала, что многие женщины подают на развод только из-за этого. И после всего обвинять ее в неспособности иметь детей! В Этьен-Пэриш все знали, что Кларк был странным человеком. В молодости он отбывал тюремное наказание за обман компаньона по бизнесу. А не так давно (люди не могли припомнить другого подобного случая) он был отправлен в тюрьму за проповедь. Он проповедовал с такой маниакальной одержимостью, что чуть не убил человека, который не был с ним согласен. Джеральдина, скрестив ноги, расправила подол платья.

Автобус внушал ей чувство безопасности и уверенности в себе, как если бы она находилась в горах или была разбужена посреди приятного сна, который бы еще продолжался и продолжался. Она может путешествовать, пока у нее не кончатся деньги, тогда придется где-нибудь сделать остановку и устроиться на работу. Она вернет свое прежнее имя — Джеральдина Энн Льюис, обыкновенное скромное имя. Она снимет небольшую меблированную квартирку, вечерами будет коротать время за стряпней, сможет раз в неделю ходить в кино, по воскресным утрам — в церковь и будет очень осторожна в выборе друзей, особенно среди мужчин.

Голова мальчика сильней прижалась к ее бедру, автобус повернул, и она увидела, что они приближаются к городу. Она заволновалась, убеждая себя, что не знает его, но она его узнала. Это был Далтон.

Идя по проходу автобуса, она подумала, что, если бы кто-нибудь ее спросил, зачем она это сделала, она рассказала бы все: как Кларк говорил, что любит ее, просил выйти за него замуж и жить вместе на его ферме недалеко от станции Этьен на севере Нового Орлеана; как она занималась стряпней и уборкой дома и была самой примерной супругой из всех, кого она знала. Но шли месяцы, и со временем стало совершенно очевидно, что Кларк на самом деле ненавидел ее; что он женился на ней, чтобы получить возможность над кем-то глумиться; он преднамеренно выбрал себе жену в таком месте, как отель «Звезда», чтобы чувствовать себя выше ее и постоянно ею командовать. Она сунула соломинку в дырочку пакетика с молоком.

— Эй, девочка, скажи что-нибудь?

Этот вопрос задал человек в голубом плаще, который, улыбаясь, сверху смотрел на нее. Неожиданно приятное журчание его голоса заставило ее сперва вспомнить мужчину, нагнувшегося к ней, чтобы что-то сказать, когда она однажды пришла со своим отцом на пшеничное поле посмотреть на молотьбу; затем голоса матросов в Мобиле. Страх, как иголка, уколол ее, прежде чем она успела задуматься, почему именно теперь ей вспомнилось это пшеничное поле, о котором она раньше никогда не вспоминала. Повернувшись, она передала дальше пятнадцатицентовую монетку для водителя, не имея ни малейшего представления, чья она. На фразу молодого человека она ответила, прерывисто дыша:

— Я не могу сейчас разговаривать!

Она проехала еще какое-то время, прежде чем заметила, что молодого человека в автобусе уже нет. Если у него есть в Далтоне девушка, она предположила, что эта девушка не может быть несимпатичной. Хотя, возможно, он едет в гости к родителям. И почему она подумала, что он едет к своей девушке? Перестав думать о молодом человеке, она переключилась на мысль, что давно не уезжала так далеко от Кларка.

Кларк и не пустил бы ее больше съездить с Трелони на станцию Этьен. Она могла бы рассказать супругам Трелони, чем для нее завершилась и последняя поездка за покупками. Кларк исчез куда-то на два дня, не оставив дома ни крошки еды, поэтому она и решилась на эту поездку без его ведома. Когда она вернулась домой со станции Этьен, он выбил продукты у нее из рук и ударил ее по лицу. Не проронив ни слова, он бил ее снова и снова, пока она не упала на покупки, рыдая и чувствуя, что сейчас у нее разорвется сердце. Шрамы от пряжки его ремня она могла бы тоже продемонстрировать. Она не глядя массажировала дугообразный шрам на тыльной стороне руки. С тех пор как она села в автобус, ее руки не знали покоя. Временами длинными пальцами она сжимала угол своей сумочки. Глядя со стороны, как она двигала руками, можно было предположить, что она собирается придать им наиболее эффектную позу перед фотографированием. Ее туфли из кожи «под ящерицу» стояли ровненько рядом на вибрирующем полу.

Следующая остановка была в Алистере. Кроме названия, она плохо помнила этот город. Хотя, возможно, она его не узнала из-за того, что за последние десять лет город значительно изменился. Но ее вполне удовлетворило и то, что она хотя бы вспомнила его название и те счастливые, беззаботные дни с родителями, проведенные в туристическом отеле во время летних каникул. Солнце уже клонилось к закату, и она решила переждать до утра и снова отправиться в путь. Так всегда делал ее отец во время путешествий на машине.

— Как ты полагаешь, папа, где мы сегодня переночуем? — часто спрашивала она или ее сестра Глэдис с заднего сиденья автомобиля, где кроме них находились одеяла цвета хаки, провизия для пикника и иногда даже арбуз. Все эти вещи были сложены друг на друге и по форме напоминали яблочный пирог; в узком пространстве между ним и сестрой было так приятно сидеть.

Отец обычно отвечал: «Бог его знает, моя сладкая».

Или: «Джери, я думаю, мы остановимся у тети Дорес. Ты ее помнишь?»

Останавливаться у тети Дорес было так же восхитительно, как и ночевать в туристическом отеле. Правда, уже через год она забыла тетин дом. Может быть, через год она и дом Кларка забудет. Но память у взрослых и детей устроена по-разному, и она это понимала. Впервые за последние четырнадцать месяцев она отчетливо вспомнила отель «Звезда», вплоть до каждой шестигранной кафельной плитки на бело-коричневом полу вестибюля, всегда, как в больнице, пахнущего карболкой. Ей вспомнился и вид из окна ее комнаты на подсвеченную стеклянную звезду, висевшую над входом в отель.

Неподалеку от автобусной остановки она обнаружила дом со сдающимися во временное пользование комнатами, о чем свидетельствовала табличка на лужайке перед фасадом дома. Она понимала, что женщина в ее положении, то есть не имеющая ни машины, ни мужчины рядом, выглядела по меньшей мере подозрительно. Хотя что подозрительного в женщине без мужчины? Вскоре, уже находясь в чистенькой, обставленной со вкусом комнате, крайней по коридору, она была предоставлена самой себе. Принимая душ в ванной, находившейся в конце коридора, Джеральдина подняла руку с мочалкой, и вода ласково потекла по ее ногам и рукам. Она подумала, глядя на них: «Как давно вы уже не мои!»

Облачившись в ночную рубашку, она сразу же легла в постель. Ей захотелось лежать в темноте и размышлять. Кларка обнаружат не раньше чем через три дня, предположила она. Транспорт с его сырами должен быть отправлен завтра, но вчера он не отвез их на станцию Этьен, так как был «под мухой». А так как сегодня еще четверг, супруги Трелони навряд ли заглянут к ним раньше субботы, когда они поедут в город.

«Я женился, чтобы помочь тебе, но дело не в этом. У тебя самая порочная душа из всех встречавшихся мне людей, и это-мое вечное проклятие, что я женат на тебе».

Она постоянно шевелила под одеялом ногами, разводя и снова складывая их ножницами. Свежая новая простыня громко хрустела под ней. Она зажала кончики пальцев между бедер. Ее мама, когда они жили в Монтгомери, говорила в таких случаях: «Ну что, совершенно измоталась, не так ли, дочка?» Джеральдина повернулась на другой бок, несколько слезинок скатилось по ее носу на наволочку: прошел год, как мама умерла. Порывом ветра занавески взметнулись в ее сторону и некоторое время продержались так, касаясь ее, затем ветер свернул их в два паруса. Она пролила еще несколько слезинок, вспоминая их с Марианной квартиру в Мобиле и как счастливы и молоды они были, когда туда впервые пришел флот. О, если бы ее спросили о жизни в Мобиле, она бы все рассказала, ей нечего было стыдиться. Это блюстители закона и полиция, делавшие из всего деньги, должны были стыдиться.

Она бы не стала рассказывать им о Дуге, хотя это не было ее ошибкой. Она бы сказала, что остановилась в отеле «Звезда» случайно, так как у нее не было другого варианта, где можно было бы остановиться, и это правда. Она даже представила, что говорит это некому серьезному седовласому судье, прося его судить по совести за все, что она совершила на земле, вплоть до того момента, когда она ночевала в этом странном туристическом отеле. Она даже услышала слова судьи о том, что ей ничего другого не оставалось делать и что она поступила правильно. Она приехала в Мобил с подругой Марианной Хьюджес, в надежде найти работу на фабрике после окончания колледжа. Но им пришлось работать официантками, пока не освободятся места на фабрике. Вдвоем с Марианной они снимали небольшую квартиру, и у нее была даже возможность еженедельно посылать матери пятнадцать долларов. И так они жили до тех пор, пока в город не прибыл флот. Жизнь ночью и днем закрутилась с бешеной силой. Каждое утро Марианна просыпалась в полшестого с громким криком: «Вылезай из постели, милая девочка, флот уже в Мобиле!» Сейчас это казалось смешным, но когда ей было восемнадцать и она была свободна как ветер, эта фраза подбрасывала ее на постели, как упоминание о миллионе долларов. Весь день она смеялась и была переполнена энергией, не обращая внимания ни на какую усталость.

Рано утром они с Марианной набрасывали на себя униформу официанток и мчались в ресторан, не успев даже выпить кофе. Улицы, вдоль которых они бежали, были заполнены матросами, одни из которых поднялись рано утром, другие еще не ложились, а иногда были еще и пьяны. Но она продолжала твердить, что это были самые приятные и аккуратные молодые люди из всех, кого она только знала. Во время завтрака ресторан всегда был заполнен моряками. Джеральдина с Марианной рассказывали им о том, что они собирались в ближайшие пять недель устроиться работать на судоремонтную фабрику. Матросы часто назначали им свидания, и если они были симпатичными, девушки принимали их предложения.

Вскоре Марианна вышла замуж за младшего офицера и вынуждена была освободить квартиру. К этому времени Джеральдина уже три недели встречалась с Дугласом Элиссоном, помощником фармацевта из Коннектикута, с которым они тоже собирались пожениться. Тогда они были уверены, что любят друг друга. Она еще не подыскала себе новую комнату, и Дуг снял для нее номер в отеле «Звезда», внося еженедельную плату. Несколько ночей они провели там вместе. Он был первым мужчиной, с которым она переспала, в то время как большинство мобилских девушек, включая Марианну, целыми днями только этим и занимались. Его корабль уходил в конце недели, а вернуться он должен был через месяц, тогда они и планировали пожениться.

Прошел месяц, и она должна была выйти на работу на фабрику, но не выходила. А вскоре — ведь беда никогда не приходит одна — в ресторан вернулась девушка, работавшая там до Джеральдины, или, возможно, Джеральдину обманули, сказав, что она работала прежде. Эта девушка вернулась с судоремонтной фабрики, вот и выходило, что фабрика не нанимала, а увольняла людей. В городе появилось огромное количество безработных. Невозможно стало даже устроиться посудомойкой за трехразовое питание.

Она уже было собралась вернуться в Монтгомери, когда коридорный сообщил ей, что сможет достать ее дорожный сундучок из подвального помещения не раньше чем через несколько дней. Администрация повысила вдвое плату за номер, так что Джеральдина не смогла больше платить за свое проживание. Она пригрозила позвать полицию, на что ей ответили, что полиция как раз и заберет ее в тюрьму. Тем не менее она отправилась за полицейским, но швейцар остановил ее. Он полюбопытствовал: разве она не знала, что отель «Звезда» является публичным домом? Да, безусловно, она знала о многих вещах, происходивших в отеле «Звезда», да и чего можно было ожидать, когда на рейде остановилась флотилия, но она понятия не имела, что там располагался бордель. Внезапно она заметила незнакомых мужчин, стоявших возле нее и полагавших, что она, само собой разумеется, одна из этих женщин. Они посмеялись над ней, когда она заявила, что у нее есть жених — Дуг Элиссон, и отговорили идти за полицейским, так как ее могут упечь за решетку лет на десять, что ее ужасно испугало. Некоторые из гостиничных девушек, по их рассказам, были точно в такой же ситуации, но теперь не принимают это близко к сердцу. В любом случае такую отличную работу, как в отеле, она нигде больше в городе не найдет, тем более что эта работа была полегче многих. Услышав такое, она почувствовала себя нехорошо, и ее чуть не стошнило после только что съеденного обеда. Она не могла есть и только спала. Они начали присылать к ней в номер матросов, как будто она могла с ними чем-то заниматься после Дуга Элиссона. Но от Дуга писем все не было. Она была в этом уверена, потому что Конни, одна из отельных девушек, обещала позаботиться, чтобы Джеральдина получила письмо, если оно придет. Они просматривали всю корреспонденцию девушек, а особенно тщательно — письма, посылаемые из отеля. Ей приходилось писать матери, что она продолжает работать в ресторане Кратера и очень счастлива, надеясь, что мама прочтет правду между строк. Но у ее матери, больной раком, как раз произошло обострение, поэтому она не могла что-либо понять. Моряки, приходившие в отель «Звезда», даже если они и прилично выглядели, вызывали у нее только чувство отвращения, при всем том, что она всегда радовалась утреннему крику Марианны, что город полон матросами. Еще более отвратительным было сознание, что она будет рассказывать своим правнукам о пребывании в Мобиле как о восхитительнейшем моменте своей жизни. И начнет примерно так: «Когда в Мобиле стояла флотилия, мне было всего восемнадцать».

В конце концов она сдалась. И разве осмелится кто-нибудь бросить в нее камень за это? Они перестали ставить ей на поднос пищу, и все девушки, включая даже Конни Стегман, посоветовали ей смириться. Девушки решили скооперироваться и откладывать немного денег на черный день, потому что за их жизни никто бы ломаного гроша не дал. Но, узнав, что Джеральдина утаивает часть денег, они пришли к ней в комнату, нашли и отобрали их. По правде говоря, когда дело касалось денег, они не доверяли даже собственному швейцару. Тогда она пригрозила покончить жизнь самоубийством и действительно собиралась это сделать. Поэтому им пришлось отправить ее и еще нескольких девушек на машине в Чаттанугу — в отель, принадлежавший приятелю менеджера отеля «Звезда». Если бы кто-нибудь не поверил ей, она посоветовала бы им лично съездить в Чаттанугу и посмотреть на отель «Черный камень», пусть они войдут внутрь и все осмотрят. Она совершенно измучилась в «Черном камне», и они снова перевезли ее в отель «Звезда». Система работала таким образом: весь юг сетью окутывал синдикат. Туда, где были проблемы в бизнесе, направлялось побольше девушек, если девушка была на грани бунта, ее отсылали в такое место, где она никого не знала.


Джеральдина привстала, услышав стук в дверь.

— У тебя есть все необходимое? — послышался спокойный высокий голос хозяйки дома.

— Да. — Она сделала глубокий вдох, и у нее участилось сердцебиение. — Спасибо.

— Там на трюмо в графине вода со льдом. Света не было, но я надеялась, что ты еще не спишь.

— Нет, я не спала, — ответила Джеральдина, расплываясь в улыбке.

— Еще рано, — приятным голосом сказала женщина. Было видно, что она собирается уходить.

— Да, вы правы. — Джеральдине захотелось сказать что-то более приятное. — Спокойной ночи, — пожелала она и легла на спину, продолжая улыбаться.


А затем появился Кларк. Она расскажет им о тех четырех визитах, которые он нанес в отель «Звезда», о каждом его слове, и пусть тогда они судят, как им подскажет их совесть. Она до сих пор с мельчайшими подробностями помнит, как он посмотрел на нее, впервые войдя в ее комнату. Его внешность поразила ее, особенно прямая гордая осанка, густые черные брови и усы. На нем были тупоносые ботинки, в которые были заправлены обшлага его брюк, и длинный, цвета маренго плащ. Она тогда еще подумала, что он одет как актер, игравший участника гражданской войны, или как политический деятель того времени. Он вел себя спокойно и немного чопорно, с трудом подбирал слова, как бы заставлял себя смотреть на нее. Но его взгляд она запомнила на всю жизнь, потому что он безумно испугал её. Если бы только она прислушалась к своей интуиции! Держась за ручку двери, он повернул голову и посмотрел через плечо назад, как будто что-то забыл или хотел в деталях запомнить ее лицо. Казалось, что он ее ненавидел. Он совершенно ей не понравился, и когда через несколько дней он пришел вновь, она чуть было не попросила его уйти. Он закурил сигарету и завел разговор. Он хотел знать о ней все, начиная с возраста и кончая тем, как она оказалась в борделе. Его карие глаза были вроде бы по-отечески добры, хотя это может звучать кощунственно. Ей не понравилось его праздное любопытство, и она практически не стала отвечать.

В третье посещение он принес ей конфеты, в четвертое — цветы. Он приподнес их с поклоном. В этот же четвертый раз она рассказала ему всю свою жизнь и плакала, уткнувшись в его плечо, когда он сел рядом с ней. Она раньше никому про себя всего не рассказывала, даже Конни Стегман.

— Что бы ты ответила на предложение стать моей женой? — Его фраза прозвучала как гром среди ясного неба. — Подумай над этим до моего следующего появления. Я вернусь через неделю.

Она не поверила ему, но, естественно, думала о том, что он сказал. Он описывал ей фермерское хозяйство при загородном доме на севере Нового Орлеана; вкусные сыры, продажей которых он зарабатывал себе на жизнь; имитаторы уток, которые он мастерил из дерева по заказу охотников. Он принес и подарил ей деревянную коробочку, скрип крышки которой был похож на утиный крик. Тогда она подумала, что он не похож на обычного фермера. Он не грязный фермер, а образованный джентльмен. И девушки в отеле говорили, что ей повезло, ведь Кларк Ридер был таким приятным мужчиной, несмотря на то что ему было за сорок и он слегка старомоден. Заведующая отелем Маргарет рассказала ей о многих девушках, нашедших себе таким образом хороших мужей. Она добавила, что часто эти мужья заходят в отель и рассказывают, какими прекрасными женами стали девушки, работавшие там.

Она представляла, как станет хозяйкой фермы, вычистит дом, чтобы он блестел как булавка, будет готовить вкусные блюда к столу, а главное, она будет свободна, поэтому в следующее его посещение она приняла предложение выйти за него замуж. И, как птичка, выпущенная из клетки, она вначале чуть не умерла от счастья. Ей даже не хотелось где-то в другом месте проводить, по предложению Кларка, медовый месяц, ей просто хотелось побыть дома. Она готовила, вязала, драила каждый дюйм в доме, и делала это с радостью. Но зачем им знать все это, если они все равно не смогут этого представить?

О, как отлично было чувствовать, что к тебе снова относятся как к человеку! Именно так она себя почувствовала, когда Кларк обратился к мистеру Трелони: «Герберт, я бы хотел тебе представить мою жену», — положив ее руку на свою, будто они была королевой.


Ей снилось, что она качала воду у заднего крыльца, но насос работал как-то странно, издавая звуки «бум-дзынь-бум», в то время как вода, фонтанируя, только брызгала на ведро, но не наполняла его. Даже Рыжик с интересом наблюдал за происходившим. Открыв глаза, она обнаружила, что звуки слышались из окна — военный оркестр! Может быть, парад или цирк, подумала она, с радостью выпрыгивая из кровати, совсем как тогда, когда ее будила Марианна. Музыка доносилась из парка, находившегося через несколько домов, вниз по улице. Выглянув в окно, она увидела множество светящихся разноцветных огоньков, как в праздник. Покружась на месте, она сдернула через голову ночную рубашку.

Кларк!

Он все еще лежал на задней веранде с тряпкой на усах, если ветер не сдул ее. Она скользнула в трико. Пусть все остается как есть. Некоторые действия бывают вызваны необходимостью, как убийство зверей для пропитания, подпиливание тюремных решеток для того, чтобы выбраться на свободу, а дом Кларка и был такой тюрьмой, только еще более ужасной, чем отель «Звезда». Правда, поначалу он еще не бил ее, говоря, что она настолько грязная, что ему не хочется марать о нее руки. Кларк объявил себя ее спасителем и постоянно твердил, что она совсем извела его. Имело ли смысл постоянно изводить себя и изводить ее? Она сделала две красные дуги на верхней губе. Кларк говорил, что это делает ее похожей на проститутку, но к ее типу губ это шло. Она заколола выбившиеся кудри, укоротив прическу, схватила сумочку и вышла в коридор, но тотчас вернулась и положила все деньги, кроме одного доллара, в карман пальто, висевшего в платяном шкафу.

С тротуара она увидела верхушку разноцветного шатра и подсвеченную вращающуюся карусель. Мужчина что-то орал в громкоговоритель, а в промежутках между «бум-дзынь-бум», заглушавших все остальные звуки, она услышала песню в исполнении оркестра. Ей было приятно, что она ее узнала. Это была песня «Звезды и полосы — навсегда». Опустив глаза, она сконцентрировала внимание на переходе темной дороги в своих туфлях на высоких каблуках. Сердце стучало, как будто ей было шестьдесят лет. Пришлось даже остановиться, чтобы отдышаться перед тем, как сделать следующий шаг. Но это оказался всего лишь благотворительный сбор в пользу церкви, насколько она смогла понять из вывески над входом.

Первая ночь благоденствия церкви.

— Входная плата всего двадцать пять центов! — ревел голос на одной ноте. — И не забудьте порыться в своих карманах в поисках второго четвертака, если вы действительно католик!

Джеральдина сунула деньги в узкое окошко.

— Я даю два четвертака.

— Один билет? — рыкнул голос.

— Один.

Как только она вошла, музыка прекратилась. Она увидела, что там не было никакого оркестра. Звуки исходили от карусели, снабженной постоянно работающим механизмом, в центре которого были укреплены литавры и барабан. С последним «бум-дзынь» воцарилась тишина. Джеральдина стояла уставившись на все еще крутящихся на платформе лошадок, издававших глухой звук, похожий на шум от роликовых коньков, скользящих по деревянному полу. Непонятно почему, но эта картина вызвала у нее восхищение. Верхняя часть карусели была похожа на королевскую корону с позолоченными зубцами, расположенными по краю. Каждый зубец был украшен синим или красным огоньком, как драгоценными камнями. Неожиданно ей захотелось глубоко вздохнуть, и ни с того ни с сего у нее навернулись слезы, затуманившие все вокруг. И тут она поняла причину происходящего с ней: она уже была в этом месте раньше, была на этой карусели еще ребенком, когда проезжала через этот город с родителями. Между прочим, они, видимо, тогда останавливались в том же отеле. Немного поодаль, среди деревьев, она заметила колесо обозрения. Там же находилась стоянка для автомашин, окруженная небольшой оградой, куда ее отец ставил свою большую машину. Потом она увидела и ларек, в котором продавалась сладкая розовая съедобная вата, и большое кафе-мороженое с навесом под открытым воздухом. Она не могла с точностью утверждать, но ей показалось, что в этом парке все осталось по-прежнему, как тогда, вечером, много лет назад. И, смеясь над собой, она поспешила купить билет на карусель.

Она шагнула на платформу, и в сиянии огоньков ей вдруг стало стыдно, как будто она была голой, но, увидев других взрослых, тоже поднимавшихся на карусель, причем некоторые, возможно, как и она, вернулись сюда через много лет, она перестала стыдиться своего возраста и начала пробиваться через шеренгу мельхиоровых столбов к розовой лошадке, которую уже давно облюбовала. В этот момент снова раздалось «бум-дзынь-бум», ужасным звоном отдаваясь в голове. Музыка гремела все громче и громче, когда она уже ничего не могла понять, ее стал разбирать смех. Ее розовая лошадка плавно поплыла по кругу, то поднимаясь, то опускаясь. Она почувствовала, что куда-то летит, и закрыла глаза. Это чувство захватило ее и стало уносить вдаль. Она инстинктивно схватилась за лошадку обеими руками. Она чувствовала себя настолько счастливой, что ей захотелось плакать. Джеральдина удивлялась этому ощущению: плакать, когда музыка в ушах, когда обеими руками держишься за поручень, когда поднимаешься и опускаешься. Боже, как это восхитительно и не похоже ни на что другое! Джеральдина закрыла рот и открыла глаза. Она увидела неясные очертания темных деревьев, мелькавшие точки огней и несколько улыбавшихся людей, стоявших на границе света и темноты. Почему там не было ее родителей? Ей захотелось помахать им рукой. Вдруг ее плечи съежились, и слезы брызнули из глаз. Она поняла, что надо быть ребенком, чтобы родители махали тебе руками и призывали держаться, чтобы ты не упала; чтобы в коротком платьице оседлать лошадку; чтобы через час тебя уложили в кровать; чтобы быть настолько маленькой, что не доставать носочками до заднего бортика кровати; чтобы на следующий день ехать на заднем сиденье машины и спрашивать: «Папа, как ты думаешь, где мы сегодня будем ночевать?» Это было прекрасно, но все это ушло, и ушло навсегда. Она почувствовала, что ее охватила печаль, слишком глубокая, чтобы вызвать слезы. Она умышленно отвела взгляд от людей, разглядывавших картины, нарисованные в центре карусели: «Швейцарский замок», «Горная вершина», «Венеция». Она подумала, что, если ее спросят, она расскажет, как Кларк обвинял ее в чудовищных поступках, самых извращенных, которые он только мог придумать, и как он специально приводил в дом мужчин под разными предлогами, чтобы впоследствии обвинить ее в измене.

— Что с вами? — спросил мужчина, восседавший на лошадке рядом с ней. И только сейчас до нее дошло, что все это время она смотрела на него, вероятно, со странным выражением. Джеральдина ответила улыбнувшись:

— Ничего. Спасибо. Все в порядке.

Она подняла голову и посмотрела на мир блестящими от радости глазами, как будто раньше ей никогда не было так весело. Молодой человек в сером пальто махал ей рукой с другой стороны карусели. Она чуть было не помахала ему в ответ, ей показалось, что она его видела прежде, но она не могла вспомнить, где и когда. Возможно, он махал не ей. И тут она поняла, что он махал рукой именно ей, потому что она узнала его. Это был парень, с которым она училась в одном колледже в Монтгомери. Его звали вроде Фрэнки Мак, вспомнила она.

Он снова помахал ей, и она слегка махнула ему в ответ, но сделала это так неуверенно, что со стороны могло показаться, будто она отмахивалась от какого-то насекомого, летавшего в воздухе. Когда он улыбнулся шире, она успела заметить две продольные ямочки на его щеках и светло-карие глаза, смотревшие прямо на нее, а не стыдливо отведенные, как это бывало во времена их совместной учебы. Интересно, повзрослел ли Фрэнки? Ясно было, что он хотел с ней поговорить. И, возможно, за стаканчиком содовой они возобновят знакомство и, как в сказке, Фрэнки снова влюбится в нее. Он втюрился в Джеральдину по уши, но, будучи ужасно застенчивым, предпочитал смотреть на нее лишь со стороны, поэтому ничего тогда и не произошло. Но теперь-то она научилась делать мужчин раскованными.

Она увидела, что Фрэнки проворно соскочил, лишь только лошадки замедлили ход, и обратила внимание на его стройную фигуру, на его элегантность, рассмотрела даже фасон воротничка и расцветку галстука. Она соскользнула со своей лошади. Платформа карусели продолжала издавать глухой звук, как от роликовых коньков, двигаясь все медленнее и медленнее. На мгновение она почувствовала, что печальна и грустна, как сама осень, так печальна, как никогда раньше в своей жизни. Ей пришлось заставить себя улыбнуться, когда она шла навстречу Фрэнку, протягивавшему ей руку.

— Тебя зовут Джер? Джеральдина? — спросил он, чем очень развеселил ее. Оказалось, что, несмотря на все эти годы, он все еще был застенчив.

— Да. А тебя Фрэнки.

Он кивнул с улыбкой и, нежно взяв ее за руку, повел прочь.

— Да.

— Ну и как там, в Монтгомери? — полюбопытствовала она.

— О, там все в порядке. А чем ты все это время занималась?

— Какое-то время я работала в Мобиле. Тогда, как я всем рассказываю, туда прибыл флот, хотя в принципе нельзя называть несколько крейсеров и миноносцев, остановившихся на ремонт, флотом, но это были действительно веселые деньки.

Она запрокинула голову и качнула рукой, которую держал Фрэнки. Она заметила шрам на его переносице, но, вспомнив о происхождении шрама на тыльной стороне своей руки, она решила не спрашивать Фрэнки, откуда у него этот шрам. Она предположила, что жизнь изрядно потрепала их обоих, хотя они все еще были молоды.

— Сигарету?

— Застенчив как всегда, Фрэнки? — сказала она, так как ей показалось, что, когда он подносил ей огонек, его рука дрожала, хотя и ее рука дрожала тоже.

Фрэнки улыбнулся.

— Как насчет прохладительного напитка?

— Ну что ж. Я бы не отказалась.

Они поднялись на открытую террасу кафе и сели за один из столиков. Фрэнки застенчиво смотрел мимо нее. Ей показалось, что он кивнул какому-то своему знакомому, но это оказался официант, подходивший к ним. Они заказали темную и светлую содовую.

— Ты теперь здесь живешь? — спросил ее Фрэнки.

— Нет, я здесь проездом. Но мне в этом городке очень нравится. — Она поспешила добавить: — Ты знаешь, я даже могла бы тут остаться. Представляешь, сегодня вечером я поняла, что уже была в этом парке маленькой девочкой. О, это было давным-давно, раньше, чем я познакомилась с тобой! — Она рассмеялась. — А ты теперь здесь живешь?

— Гм, — произнес он, продолжая смотреть на нее так скованно и неуверенно, что Джеральдина просто не могла не улыбнуться. Она молча перевела взгляд на кусты жимолости, росшей вдоль бортика террасы.

— Ты была в…

— Где? — перебила Джеральдина.

— Джеральдина, ты жила в маленьком городке под Новым Орлеаном, не так ли?

Оказывается, он не поленился даже расспросить ее маму о ней!

— Что ж, ты прав, — сказала Джеральдина, посмотрев на мужчину в темном костюме, стоявшего возле ее локтя. Другой мужчина стоял между ней и перилами террасы. Она посмотрела на Фрэнки с растерянной улыбкой.

Фрэнки произнес:

— Это мои друзья, Джеральдина. Ты пойдешь с нами, не так ли? — Он поднялся.

— Но я еще не допила свою…

Мужчина, стоявший слева, схватил ее за руку. Она взглянула на Фрэнки и увидела, что его губы сжались в прямую линию. Она не помнила, чтобы Фрэнки прежде так делал. Другой мужчина взял ее вторую руку. Фрэнки даже не пошевелился, чтобы ей помочь. Он даже не смотрел в ее сторону!

— Ты вовсе не ты, не Фрэнки!

Фрэнки вынул что-то из внутреннего кармана пальто и протянул ей.

«Полиция штата Луизиана», — прочла Джеральдина на удостоверении, вложенном в бумажник. Ей захотелось вскрикнуть, но она лишь что-то невнятно промямлила полузакрытым ртом.

Мужчина, похожий на Фрэнки, уставившись на нее, положил в карман свой бумажник.

— Все в порядке, — сказал он так тихо, что она едва расслышала его. — Ваш муж жив, он лишь обратился к нам с просьбой вас найти.

Услышав это, она закричала. Казалось, она специально ждала такого момента, чтобы закричать, настолько крик был истошным. Видимо, он достиг самых дальних уголков парка. И хотя они уже оттаскивали ее от стола, она успела еще раз, набрав воздух в легкие, истошно закричать От ее крика дрогнула листва на деревьях и содрогнулось ее тело. Она продолжала смотреть на человека в сером пальто уже просто потому, что он не был Фрэнки. Затем все исчезло: и его лицо, и очки, и парк. Нет, ее глаза были открыты, в этом она была уверена, так же как и в том, что продолжала кричать. Просто она закрыла глаза руками.

Перевод с английского Г. Леонюк

Черепашка

(The Terrapin)

Дверь лифта открылась, и в коридоре послышались энергичные шаги матери. Виктор захлопнул книгу и сунул ее под подушку, чтобы не было видно. Он поморщился, услышав, как спрятанная книга скользнула между тахтой и стеной и с глухим стуком упала на пол. Мать уже поворачивала ключ в замке.

— Привет, Виктор! — крикнула мать, помахав рукой. В другой она держала сумку с множеством небольших пакетов из-под молока, а под мышкой у нее находился коричневый бумажный сверток.

— Я зашла к издателю, потом на рынок и на рыбный базар. Почему ты не гуляешь на улице? Сегодня такой чудесный, восхитительный день, — спросила у Виктора мама.

— Я уже гулял, — ответил мальчик. — Только немного замерз.

— Ух! — Мать разгружала сумку из бакалейного магазина в крохотной кухоньке. — Знаешь, по-моему, ты ненормальный. На дворе октябрь, а тебе холодно? На улице масса детей. Я думаю, там был и тот мальчик, который тебе нравится. Кстати, как его зовут?

— Не знаю, — ответил Виктор. Мать не слушала его. Он засунул руки в карманы коротких и очень узких шорт и начал слоняться по комнате, рассматривая свою тяжелую обшарпанную обувь. Наконец-то мать купила ему ботинки по размеру, и мальчику они нравились, потому что у них была самая толстая подошва из всех, что были раньше у Виктора. Тяжелые носы ботинок были немного загнуты. И это делало их похожими на альпинистские. Виктор остановился у окна и посмотрел на здание, стоящее по другую сторону Третьей авеню. Они с матерью жили на восемнадцатом этаже, выше был только один этаж с массивным навесом. Здание напротив было значительно выше. Виктору больше нравилась их прежняя квартира в Риверсайдском проезде. И та школа нравилась ему больше. В новой все смеялись над его одеждой, а в старой над ним устали подтрунивать и оставили в покое.

— Ты не хочешь прогуляться? — спросила мать, войдя в комнату, на ходу энергично вытирая руки о бумажный пакет. — Ух! Как воняет! — понюхала она свои ладони.

— Нет, мама, — твердо ответил Виктор.

— Но сегодня суббота.

— Я знаю.

— Ты можешь перечислить дни недели?

— Конечно.

— Ну, тогда скажи.

— Я не хочу их перечислять, я их знаю. — На его глаза навернулись слезы. — Я всегда их знал. Все эти годы. Даже пятилетний малыш и тот может перечислить дни недели.

Но мать его уже не слушала. Она склонилась над мольбертом, стоящим в углу комнаты.

Прошлой ночью она над чем-то работала. Лежа на диване в противоположном углу комнаты, Виктор не мог заснуть до двух часов ночи, пока мать не пошла спать на свою кушетку в студии.

— Виктор, подойди сюда, ты это уже видел?

Виктор подошел, еле передвигая ноги и не вынимая рук из карманов. Нет, он даже не взглянул на мольберт сегодня утром, просто не хотел, и все.

— Это Педро, маленький ослик. Я придумала его прошлой ночью. Как он тебе? А сидит на нем Мигель — маленький мексиканский мальчик. Они едут и едут по Мексике. Мигель думает, что они заблудились, а Педро знает дорогу домой, и…

Виктор не слушал. Он уже много лет умышленно пропускал все мимо ушей. Но тоска, душевное расстройство (он знал такое выражение, он все об этом прочел) сковывали его плечи, давили камнем, с силой клокочущего вулкана, порождая ненависть и вызывая слезы на глазах.

Он надеялся, что мать поняла его намек, что ему холодно на улице в этих дурацких коротких шортах. Он надеялся, что мать помнила его рассказ о мальчике, живущем ниже, с которым он хотел познакомиться и которому тоже одиннадцать лет. В понедельник, после полудня, тот мальчик высмеял его короткие штанишки: «Они что, заставляют тебя носить штанишки младшего брата?» Виктор, униженный, убежал. Может, тот мальчик вел бы себя по-другому, если бы знал, что у Виктора вообще никогда не было длинных брюк, не было даже пары бриджей или синих джинсов. Его мама по какой-то непонятной причине хотела, чтобы он выглядел по-французски, в связи с чем заставляла его носить шорты и чулки, которые поднимались почти до колен, а также идиотские рубашки с большими воротниками. Его мама хотела, чтобы он всегда оставался шестилетним, всю его жизнь. Ей нравилось проверять на нем качество своих рисунков.

— Виктор, — говорила она своим друзьям, — мой говорящий мольберт. Я показываю свои иллюстрации Виктору и узнаю, понравятся ли они детям. — Виктор часто хвалил рассказы, которые ему не нравились, или картинки, к которым оставался равнодушен, потому что он всегда чувствовал себя виноватым перед мамой и потому что у нее улучшалось настроение после его положительных рецензий. Ему порядком надоели иллюстрации к детским книжкам, и он уже не мог припомнить, нравились ли они ему вообще когда-нибудь. В настоящий момент у него было два любимых художника — Говард Пайл, иллюстрировавший P. Л. Стивенсона, и Круикшенк из книги Диккенса. Виктор понимал, что мать напрасно считала его рецензии истиной в последней инстанции, ведь он ненавидел иллюстрации к детским книгам. Удивительно, как она этого не замечала, ведь со времен «Уимпл-Димпл», книги, чей переплет потерся и пожелтел от времени, не было продано ни одной иллюстрации. Книга стояла в центре книжной полки, чтобы каждый мог ее видеть. Виктору было семь лет, когда она была издана. Мать любила рассказывать людям и не забывала напоминать ему, что во время ее работы над книгой он называл все, что хотел увидеть нарисованным, внимательно следил за каждым рисунком, выражая свое мнение смехом или молчанием, и она во всем руководствовалась его вкусом. Виктор не очень-то этому верил, потому что, во-первых, рассказ был написан кем-то другим, причем гораздо раньше, чем мать начала делать рисунки, а во-вторых, она руководствовалась не советами сына, а подробно зарисовывала описание внешности героев из книги. С тех пор его мать продала лишь пару иллюстраций к руководству по изготовлению бумажной тыквы и черных бумажных котов к Хэллоуину в детский журнал и еще пару работ в таком же духе. Она постоянно носилась со своей папкой по издателям, а жили они на деньги, приходившие от его отца, преуспевающего французского бизнесмена, занимавшегося экспортом парфюмерии. Мама говорила, что он был очень богатым и сильным мужчиной. Он вторично женился, не писал писем и абсолютно не интересовался Виктором. Виктор никогда его не видел и не горел желанием увидеть. Отец Виктора был французом польского происхождения, а мать венгеркой французских кровей. Слово «венгерка» ассоциировалось у мальчика с цыганами, но когда однажды он спросил у матери об этом, она возразила, что в нем нет цыганской крови, и была недовольна тем, что Виктор затронул этот вопрос.

Мать снова обратилась к Виктору, ткнув его пальцем в бок, чтобы разбудить.

— Послушай, Виктор! Виктор, что ты предпочитаешь: «Во всей Мексике не было осла мудрее Педро» или «Педро был самым мудрым ослом в Мексике»?

— Пожалуй, я бы выбрал первое название.

— Ну-ка, произнеси его, — приказала мать, хлопнув ладонью по мольберту ниже рисунка.

Виктор попытался вспомнить фразу и вдруг осознал, что он бессмысленно смотрит на след от карандаша в углу мольберта. Цветное изображение в центре листа его абсолютно не интересовало. Он ни о чем не думал, что случалось с ним часто, ему было знакомо это чувство, в «ничегонедумании» было что-то восхитительное, важное, и Виктор это чувствовал. Он предположил, что однажды он прочтет об этом, может, это будет по-другому называться, но либо в публичной библиотеке, либо в одном из психологических романов, которые он листает, когда мамы нет дома, он обязательно это найдет.

— Виктор! Чем ты занимаешься?

— Ничем, мама.

— Вот именно! Ничем! Может быть, ты вообще можешь не думать?

Волна стыда охватила мальчика. Казалось, мать прочла его мысли о «ничегонедумании».

— Я думаю о «ничегонедумании». — Его тон был вызывающим. Какое ей до этого дело?

— О чем? — Ее черная кудрявая голова наклонилась, а накрашенные глаза с прищуром посмотрели на него.

— О «ничегонедумании».

Мать положила украшенные кольцами руки на бёдра.

— Послушай, Виктор, у тебя в голове не все в порядке. Ты болен. Психически ненормален. И развитие у тебя заторможено. Ты ведешь себя как пятилетний ребенок, — проговорила она медленно и значительно. — Поэтому ты и сидишь по субботам дома. Кто знает, может, ты возьмешь и под машину бросишься, а? Но за это я тебя и люблю, мой маленький Виктор. — Она обняла его за плечи и привлекла к себе. На мгновение нос Виктора прижался к большой мягкой груди. Она слегка просвечивала сквозь светлое полупрозрачное платье. Виктор смутился и рывком убрал голову. Он не понимал, чего ему хочется — плакать или смеяться.

Мать весело засмеялась, запрокинула голову.

— Ненормальный! Посмотри на себя! Мой малыш, в маленьких коротких штанишках. Ха! Ха!

На глазах Виктора появились слезы, и по реакции матери он понял, что ей это нравится. Мальчик отвел взгляд, чтобы мать не видела его глаз. И медленно вновь повернулся к ней лицом.

— Ты думаешь, мне нравятся эти панталоны? Они не мне, они тебе нравятся, так почему же ты над ними смеешься?

— Маленький плакса! — продолжала она смеяться.

Виктор бросился в сторону ванной, но затем неожиданно остановился и кинулся на диван лицом в подушки. Он зажмурился и плакал и одновременно не плакал, он тоже научился этому за долгие годы. Широко открывал рот, со сдавленным горлом, задерживая дыхание приблизительно на минуту, он даже получал какое-то удовольствие от таких всхлипов, а порой и рыданий, хотя никто об этом не догадывался. Он уткнулся носом и открытым ртом в подушку красного цвета, из-за чего голос матери принял ленивый насмешливый тон, а затем ее смеха и вовсе не стало слышно. Виктор представил, что происходящее как бы рассеивается и удаляется от него. Напрягая каждый мускул, он представлял, что страдает так сильно, как только может страдать человек. Он вообразил, что умирает. Но он представлял смерть не просто как исчезновение, а как сконцентрированную жуткую боль. Наступила высшая точка его «неплакания». Он открыл дыхание, и тотчас возник голос матери.

— Ты слышал меня? Ты слышал, что я сказала? К чаю придет миссис Бадзикян. Я хочу, чтобы ты вымыл лицо и надел чистую рубашку. Желательно, чтобы ты ей что-нибудь продекламировал. Что ты прочтешь?

— «Когда зимой ложусь спать», — сказал Виктор. Мать заставила его выучить все стихи из книги «Детский сад стихов». Он произнес первое название, пришедшее на ум, но теперь он понял причину: дело в том, что это стихотворение он декламировал в прошлый раз и хорошо его помнил.

— Я выбрал это стихотворение, потому что другое не мог сразу вспомнить! — выкрикнул Виктор.

— Не смей повышать на меня голос, — закричала мать, грозно двигаясь на него через комнату.

Она дала ему пощечину раньше, чем он сообразил, что произошло.

Он оказался лежащим на спине на подлокотнике дивана. Его длинные, с выпуклыми коленями ноги торчали вперед. «Все в порядке, чему быть, того не миновать», — повторял он про себя. Он с ненавистью посмотрел на мать. Он не покажет, что у него болит щека, хотя ее нестерпимо жгло. На сегодня хватит слез, он поклялся себе: никакого «неплакания». Он решил, что все должно идти своим чередом, он пройдет через чай, как каменный, как солдат, без дрожи. Мать прошлась по комнате, проворачивая кольцо на пальце, периодически на него поглядывая и тут же отводя взгляд. Но он по-прежнему не сводил с нее глаз. Он не боялся. Ему было наплевать, даже если бы она ударила его еще раз.

Наконец она объявила, что собирается вымыть голову, и направилась в ванную. Виктор поднялся и побрел по комнате. Он пожалел, что у него нет собственной комнаты, в которой он мог бы сейчас уединиться. Квартира в Риверсайдском проезде состояла из трех комнат: гостиной и его с матерью комнат. Она находилась в гостиной, а он мог пойти в свою спальню и наоборот, а здесь… Старое здание в Риверсайдском проезде собирались снести. Виктору неприятно было об этом даже думать. Неожиданно он вспомнил про упавшую книгу. Он слегка отодвинул тахту и потянулся за ней. Это была книга Меннингера «Человеческий разум», полная потрясающих случаев из жизни людей. Виктор поставил ее обратно на полку между книгой по астрологии и «Как научиться рисовать».

Матери не нравилось, что он читает книги по психологии, зато Виктор был от них без ума, особенно от жизненных историй. Люди в этих рассказах поступали так, как им нравилось. Они были естественны.

Ими никто не руководил. Виктор проводил многие часы в местном филиале библиотеки, штудируя горы психологической литературы. Они находились в разделе литературы для взрослых, но библиотекарь не возражал против того, чтобы Виктор там находился, так как он не шумел.

Виктор вышел в кухню, чтобы попить. Вдруг он услышал поскребывание, раздававшееся из одного пакета, лежавшего на кухонном столе. Мышка, подумал Виктор, но, отодвинув пакеты в сторону, не обнаружил никакой мышки. Поскребывания продолжались. Он осторожно открыл все пакеты, ожидая, что сейчас оттуда что-то выпрыгнет. Заглянув внутрь одного, он увидел белую картонную коробку. Он медленно вынул ее из пакета. Ее дно было мокрым. Она открывалась как коробка из-под кондитерских изделий. Виктор даже подпрыгнул от удивления. В коробке на спине лежала черепаха, да, да, настоящая черепаха. Она вращала лапами в воздухе, пытаясь перевернуться. Виктор, облизнув губы, сосредоточенно нахмурившись, взял черепаху в руки, перевернул и очень осторожно положил обратно в коробку. Черепаха втянула лапы и слегка высунула голову, глядя прямо на него. Виктор улыбнулся. Почему мама не сказала, что принесла ему подарок? Живую черепаху. Глаза Виктора вспыхнули от предвкушения того момента, когда он отнесет черепаху вниз, может быть, с ремешком вокруг шеи, чтобы показать мальчику, смеявшемуся над его короткими штанишками. Он, наверное, изменит свое мнение насчет дружбы с Виктором, когда узнает, что тот владеет живой черепахой.

— Эй, мама! Мама! — закричал Виктор в сторону ванной. — Ты принесла мне черепаху?

— Что? — Она выключила воду.

— Черепаху! В кухне! — Виктор прыгал по комнате. Наконец он остановился.

Мать была в нерешительности, но затем снова пустила воду и сказала резким голосом:

— C’est une terrapene. Pour un ragout.

Когда до Виктора дошли слова матери, легкий холодок пробежал по его телу. Мама говорила по-французски. Его мама обращалась к нему по-французски исключительно тогда, когда отдавала приказ, который непременно должен был быть исполнен, или когда она предчувствовала сопротивление с его стороны. Итак, черепаха предназначалась для рагу. Виктор внутренне согласился с этим с поразительным для него смирением и вернулся на кухню. Для рагу. Выходит, ее дни на белом свете сочтены. Интересно, что черепахи едят? Салат? Бекон? Вареный картофель? Виктор оглядел содержимое холодильника.

Он поднес кусок салата к рогоподобному рту черепахи. Черепаха рта не открыла, только смотрела на Виктора. Тогда он поднес салат к ее крошечным ноздрям. Но даже теперь, когда черепаха уж точно понюхала салат, она не проявила к нему никакого интереса. Виктор заглянул под раковину и достал оттуда большой таз. Он наполнил его водой на два дюйма, затем осторожно опустил черепаху в таз. Черепаха сразу же начала грести, как будто она плыла, но, обнаружив, что упирается в дно, перестала грести и втянула лапы. Виктор опустился на колени и стал рассматривать ее мордочку: верхняя губа черепахи нависала над нижней, придавая ей довольно упрямое и недружелюбное выражение, но ее глаза — они были ясными и искренними. Виктор даже улыбнулся, когда внимательно их рассмотрел.

— О’кей, monsieur terrapene, — сказал он, — только скажите, что вы предпочитаете из еды, и мы сразу вам это принесем! Может быть, немного тунца? — У них вчера на обед был рыбный салат, и немного осталось несъедено. Виктор взял небольшую горсть салата и поднес его черепахе. Черепаху тунец не заинтересовал. Виктор в задумчивости оглядел кухню, затем, заметив пятно света на полу гостиной, поднял таз и, перенеся его в гостиную, поставил так, чтобы луч света падал на спину черепахи. Все черепахи любят свет, подумал Виктор. Он лег на живот, опершись на локти. Черепаха на мгновение взглянула на него, затем очень медленно, как будто соблюдая осторожность, высунула лапы и начала двигаться. Выяснив размеры таза, она подвинулась вправо. Она хотела наружу, и Виктор, взяв ее одной рукой за края панциря, сказал:

— Можешь выйти и немного прогуляться.

Он улыбнулся, когда черепаха собралась исчезнуть под диваном. Он без труда поймал ее, так как она ползала очень медленно. Виктор опустил ее на ковер. Она лежала неподвижно, как будто собиралась подумать, что делать дальше, куда ползти. Она была коричневато-зеленой. Глядя на нее, Виктор представлял дно океана. Откуда появились черепахи? Он вскочил на ноги и направился к книжной полке за энциклопедическим словарем. В словаре он нашел рисунок черепахи, но скучный, черно-белый. Живая черепаха выглядела гораздо симпатичней. Он мало что почерпнул из словаря, за исключением того, что его черепаха является агониканской особью, разновидностью северо-американской водяной черепахи. Еще там было написано, что черепахи обитают как в пресных, так и в соленых водоемах и что они съедобны. Съедобны. Да, в этом им не повезло, подумал Виктор, но он не собирался есть никакую черепаху сегодня вечером. Пусть мама сама ест это рагу. Даже если она ударит его и заставит выучить два-три стихотворения, он все равно не будет есть черепаху.

Мать вышла из ванной.

— Что ты там делаешь, Виктор?

Виктор поставил словарь обратно на полку. Мать увидела таз.

— Я рассматриваю черепаху, — ответил Виктор и тут обнаружил, что черепаха исчезла. Он встал на четвереньки и заглянул под диван.

— Не ставь ее на мебель, она оставляет пятна, — сказала мама из коридора, энергично вытирая волосы полотенцем.

Виктор обнаружил черепаху между корзиной для бумаг и стеной. Он положил ее обратно в таз.

— Ты сменил рубашку? — спросила мать.

Виктор сменил рубашку и по указанию матери сел на диван с «Детским садом стихов», чтобы повторить новое стихотворение специально для миссис Бадзикян. За один раз он выучивал две строчки, произнося их громким мягким голосом, затем повторял их, после чего соединял две, четыре, шесть строчек вместе до тех пор, пока не получилось целое стихотворение. Он продекламировал его черепахе. Затем Виктор попросил у матери разрешения поиграть с черепахой в ванной комнате.

— Нет! Ты забрызгаешь рубашку!

— Но я могу надеть другую.

— Нет! Уже около четырех. Убери таз из гостиной.

Виктор отнес таз в кухню. Его мама бесстрастно вынула оттуда черепаху, положила ее обратно в белую картонную коробку, закрыла крышкой и сунула в холодильник. Виктор аж подпрыгнул, когда захлопнулась дверца холодильника. Ведь черепахе будет там ужасно холодно. Но затем ему пришла мысль, что в пресной или соленой воде водоемов в это время года вряд ли теплее.

— Виктор, нарежь лимон, — попросила мать. Она приготовила большой круглый поднос с чашками и блюдцами. Вода уже кипела в чайнике.

Миссис Бадзикян, как обычно, проворно положив на стул в прихожей свой плащ и сумочку, села за стол, в то время как мать Виктора разливала чай. От миссис Бадзикян пахло пряностями. У нее был небольшой прямой ротик с маленькими усиками над верхней губой, с которых Виктор глаз не сводил. Он никогда прежде не видел женщин с усами, даже с такими маленькими. Он не упоминал усики миссис Бадзикян в разговорах с мамой, зная, что это неприлично. Но как бы это ни выглядело странно, именно усики ему в ней больше всего нравились. В остальном же она была скучной, неинтересной и определенно недружелюбной особой. Она всегда притворялась, что внимательно слушает его декламацию, на самом же деле он чувствовал, что ей не сидится на месте, что она думает совсем о других вещах, когда он говорит, и всегда рада, когда чтение заканчивается. Сегодня Виктор декламировал просто здорово, без запинки, стоя посередине гостиной, лицом к женщинам, пившим уже по второй чашке чая.

— Tres bien, — сказала мать, — теперь можешь взять пирожное.

Виктор взял с тарелки небольшое круглое пирожное с кусочком апельсина посередине. Садясь за стол, он сжал колени. Виктор всегда чувствовал, с каким ужасом смотрела на его колени миссис Бадзикян. Он просто мечтал, чтобы она объяснила его матери, что он уже вполне взрослый и должен носить длинные брюки. Но она никогда этого не говорила, по крайней мере при нем. Из разговора матери с миссис Бадзикян он узнал, что завтра вечером на обед придет семья Лоренцо. Наверное, черепашье рагу предназначено для них. И Виктора обрадовало, что он сможет поиграть с черепахой еще один день. Завтра утром, думал Виктор, он попросит разрешить ему взять черепаху на прогулку — либо с ошейником, либо в картонной коробке, если мама будет настаивать на этом.

— Совсем как маленький! — сказала смеясь мама, глядя на него, и миссис Бадзикян злобно улыбнулась ему своим маленьким сжатым ртом.

Виктор был отпущен из-за стола и сидел с книгой на кушетке в другом углу комнаты. Мать рассказывала миссис Бадзикян, как он играл с черепахой. Виктор сосредоточенно смотрел в книгу, притворяясь, что не слышит. Матери не нравилось, когда он прерывал ее или ее гостей, но сейчас она называла его «маленьким крошкой Виктором».

Он поднялся с кушетки, держа палец в том месте книги, где остановился.

— Я не вижу ничего младенческого в рассматривании черепахи, — сказал он с внезапно вспыхнувшей злостью. — Это очень интересные животные, они…

Мать прервала его смехом, но смех мгновенно оборвался, и она строго заговорила:

— Виктор, я разрешила тебе выйти из-за стола. Я что, была не права?

Он стоял в нерешительности, но промелькнувшая в голове сцена того, что может произойти, когда миссис Бадзикян уйдет, заставила его сказать:

— Да, мама, я прошу прощения.

Он сел и снова склонился над книгой. Через двадцать минут, когда миссис Бадзикян ушла, мать отчитала его за невоспитанность. Но это было не пяти- и не десятиминутное взывание к добродетели. Взыскание длилось самое большее минуты две. Она забыла купить жир и попросила Виктора сходить и купить немного. Виктор, надев серый шерстяной жакет, вышел на улицу. Он чувствовал, что все обращают на него внимание, и всегда стеснялся носить этот жакет, потому что жакет закрывал его короткие панталоны и создавалось впечатление, что под ним ничего нет.

Виктор огляделся, ища Франка, но не увидел его. Он пересек Третью авеню и вошел в магазин деликатесов, расположенный в большом здании, которое хорошо было видно из окна гостиной. На обратном пути он увидел, что Франк идет ему навстречу по тротуару, пиная мяч.

— Эй, — позвал Виктор. — А у меня наверху есть водяная черепаха.

— Что у тебя есть? — Франк остановился и поймал мяч.

— Черепаха. Я тебе ее завтра утром принесу, если ты выйдешь. Она довольно большая.

— Да ты что? А почему бы тебе не вынести ее сейчас?

— Потому что мы собираемся сейчас кушать, — сказал Виктор. — Пока.

Войдя в дом, он почувствовал, что чего-то достиг. Во всяком случае, казалось, Франк был действительно заинтересован. Виктор пожалел, что не может вынести черепаху сейчас же. Мать не разрешала ему выходить, когда стемнеет, а сейчас было уже практически темно.

Когда Виктор поднялся наверх, мать все еще была на кухне. На плите кипели яйца. Она поставила большую кастрюлю с водой на заднюю конфорку.

— Ты снова достала ее? — сказал Виктор, увидев коробку с черепахой на столе.

— Да, буду готовить рагу, — ответила мать. — Для этого мне и нужен был жир.

Виктор посмотрел на нее.

— Ты собираешься… ты убьешь ее сегодня вечером?

— Да, мой маленький, сегодня вечером. — Она потрясла кастрюлю с яйцами.

— Мама, можно я отнесу ее на улицу показать Франку? — быстро спросил Виктор. — Всего на пять минут, мама. Франк сейчас внизу.

— Какой еще Франк?

— Это мальчик, про которого ты меня сегодня спрашивала. У него светлые волосы. Мы его всегда встречаем внизу. Пожалуйста, мама.

Она нахмурила черные брови.

— Отнести черепаху вниз? Конечно нельзя. Не говори глупостей, мой маленький. Черепаха — не игрушка!

Но Виктор все еще не снимал жакет. Он старался придумать причину поубедительней.

— Ты хочешь, чтобы я подружился с Франком?

— Да. Но какое это имеет отношение к черепахе? — Вода на задней конфорке начала закипать.

— Видишь ли, я обещал ему. Я… — Тут Виктор увидел, как его мать достала черепаху из коробки. Когда же она кинула ее в кипяток, он непроизвольно выкрикнул: — Мама!

— Что случилось? Чего ты кричишь?

С открытым ртом Виктор уставился на черепаху, чьи лапы бешено гребли от отвесных краев кастрюли. Рот черепахи открылся, и на мгновение ее глаза остановились на Викторе. Голова мучительно изогнулась и с открытым ртом опустилась в бурлящую воду — это был конец. Виктор сморщился. Она была мертва. Он подошел поближе и заглянул в кастрюлю: ее лапы, хвост и голова торчали из панциря. Он посмотрел на мать.

Вытирая руки полотенцем, она посмотрела на него и сказала:

— Ух! — Затем понюхала руки и повесила полотенце на место.

— Ты что, прямо так взяла ее и убила?

— А как же еще? Так и раков убивают. Ты что, не знал этого? Они же не чувствуют боли.

Он уставился на нее. Когда она попыталась дотронуться до него, он отступил назад. Он вспомнил широко открытый рот черепахи, и его глаза моментально наполнились слезами. Может, черепаха кричала, а ее крик не был слышен из-за шума бурлящей воды. Черепаха смотрела на него, хотела, чтобы он ее вынул, а он и не пошевелился, чтобы помочь ей. Мать провела его, сделав все так быстро, что он не успел спасти животное. Он снова сделал шаг назад.

— Нет! Не прикасайся ко мне!

Она быстро и сильно ударила его по лицу.

Виктор схватился за скулу, развернулся и пошел к стенному шкафу. Сначала он кинул жакет на полку, но потом повесил его, пошел в гостиную и бросился на тахту. Он уже не плакал, однако лежал с открытым ртом, лицом в подушку. Он вспомнил открытый рот черепахи и сомкнул губы. Черепаха очень страдала, иначе она не гребла бы с таким усердием, стараясь выбраться. Сейчас, когда он беззвучно оплакивал её, его рот снова открылся. Он поднес ладони к лицу, чтобы не замочить обивку. Прошло немало времени, прежде чем он поднялся. Тем временем мать на кухне что-то напевала. На кухне слышались ее мелкие шаги, она всегда так ходила, когда готовила. Виктор снова пощупал скулу и медленно направился на кухню.

Черепаха была вынута из кастрюли и лежала на разделочной доске. Мать, бросив на него взгляд и все еще что-то напевая себе под нос, достала нож и со стуком начала отрезать маленькие черепашьи коготки. Виктор наполовину опустил веки, наблюдая за происходящим. Ноготки вместе с кусочками кожи, приставшими к ним, мать смахнула с разделочной доски в ладонь и выбросила в мусорное ведро. Затем она перевернула черепаху на спину и тем же острым ножом принялась отделять тельце от панциря. Виктор попытался отвернуться, но не смог. Затем стали видны красные, белые и зеленоватые внутренности. Виктор почти не слышал рассказа матери о способах приготовления блюд из черепахи, которыми увлекались в Европе еще до его рождения. Ее голос был мягким, утешающим, как бы контрастируя с тем, что она наделала.

— Да не смотри ты на меня так! — внезапно взорвалась она, топнув ногой. — Что на тебя нашло, ты что, с ума сошел? Да, я думаю, так оно и есть на самом деле. Ты просто ненормальный, ты хоть это понимаешь?

Виктор не притронулся к ужину, мать не могла его заставить, даже тряхнув за плечи и пригрозив ударить. На ужин у них были бутерброды с жирной отбивной и тосты. Виктор не проронил ни слова. Он чувствовал, что отдален от матери как никогда прежде. Он чувствовал себя так, как если бы у него болел живот, однако живот у него не болел. Когда они легли спать, ему стало страшно в темноте. Он увидел мордочку черепахи многократно больше натуральной величины, ее открытый рот, ее широко распахнутые и переполненные болью глаза. Виктору захотелось шагнуть через окно на улицу и плыть по воздуху куда глаза глядят. Он захотел исчезнуть и в то же время быть повсюду. Он представил, как, ухватив его за колени, мама втаскивает его обратно, тогда как он пытается выйти в окно. Он ненавидел свою мать.

Он поднялся и тихонько пошел на кухню. Там было абсолютно темно, так как кухня была без окна. Дотронувшись рукой до подставки с ножами, он осторожно нащупал нужный ему. Он представил черепаху, разрезанную на мелкие кусочки, перемешанные с яичными желтками и залитые хересом, представил ее лежащей в кастрюле, что стояла в холодильнике.

Крик его матери нельзя было назвать тихим. Ему показалось, что у него лопнут барабанные перепонки. Второй удар пришелся по телу. Затем он снова резанул ее по горлу. Только усталость заставила его остановиться. В это время люди пытались уже взломать дверь. В конце концов Виктор подошел к двери, снял цепочку и отпер замок.

Его отвезли в большое старое здание, полное медсестер и врачей. Виктор вел себя тихо и выполнял все, о чем его просили, отвечал на все вопросы, которые ему задавали, но только на них. О черепахе его не спрашивали, а сам он этот вопрос не поднимал.

Перевод с английского Г. Леонюк

На крыльях надежды

(The Birds Poised to Fly)

Каждое утро Дон заглядывал в почтовый ящик, но письма от нее по-прежнему не было.

«У нее просто нет времени», — говорил он себе. Он перечислял в уме все, что ей нужно было сделать, — перевезти вещи из Рима в Париж, устроиться в квартире, которую она, вероятно, нашла еще до переезда, и, возможно, поработать несколько дней на новом месте, прежде чем у нее найдется время и появится желание написать ему письмо. Но вот прошли все дни, которые можно было отвести на эти дела. Потом прошло еще три дня, но письма не было.

«Надо дать ей время подумать, — говорил он себе. — Конечно, она хочет разобраться в своих чувствах, прежде чем возьмется писать о них».

Тринадцать дней назад он написал Розалинде, что любит ее и хочет на ней жениться. Это решение могло показаться несколько поспешным. Они не успели еще как следует узнать друг друга. Дон считал, что сочинил хорошее письмо, просто рассказал о своих чувствах, ни на чем не настаивая. Все-таки он знал Розалинду целых два года, или, вернее, познакомился с ней в Нью-Йорке два года назад. В прошлом месяце он снова встретил ее в Европе, полюбил и после недолгого ухаживания решил жениться на ней.

Дон вернулся из Европы три недели назад и за все это время не виделся почти ни с кем из своих друзей. Его полностью поглотили мысли и планы на будущее. Розалинда занималась промышленным дизайном, ей нравилась Европа. Если она захочет остаться в Европе, Дон тоже сможет переехать туда. Французский он знал уже довольно сносно. Фирма по инженерному консультированию «Дирксен и Холл», в которой он работал, имела филиал в Париже. Все дела можно было легко уладить. Нужна была только виза, чтобы перевезти кое-какие вещи: книги, ковры, проигрыватель, чертежные инструменты, — и он мог бы переезжать. Дон чувствовал, что еще не до конца осознал свое счастье. Казалось, с каждым днем завеса, скрывавшая прекрасный мир, чуть-чуть приоткрывается. Ему хотелось, чтобы Розалинда была рядом в тот момент, когда его очертания полностью определятся. Только одно удерживало его от того, чтобы прямо сейчас устремиться в этот счастливый мир: у него не было ее письма, чтобы взять с собой. Он снова написал в Рим, сделав на конверте надпись по-итальянски: «Перешлите по новому адресу». Возможно, она была уже в Париже, но он не сомневался, что в Риме она оставила свой новый адрес.

Прошло еще два дня, но письма не было. В ящике лежали лишь письмо от матери из Калифорнии, реклама напитков местного магазинчика и какой-то бюллетень для голосования на предварительных выборах. Он слегка улыбнулся, захлопнул почтовый ящик, запер его и отправился на работу. Поначалу он, как обычно, не испытывал огорчения. Отсутствие письма вызывало у него скорее недоумение, будто он не понимал, зачем она разыгрывает его, задерживая письмо еще на несколько дней. Затем на него страшной тяжестью легло неизбежное ожидание того момента, когда через девять часов он придет домой и узнает, не пришло ли заказное письмо. Внезапно он почувствовал себя усталым и опустошенным. Нет, теперь, когда прошло столько времени, Розалинда не пришлет ему заказное письмо. Как всегда, оставалось одно — ждать до следующего утра.

На следующее утро в ящике действительно лежало письмо, но это оказалась реклама художественной выставки, которую он разорвал на мелкие кусочки.

В соседнем почтовом ящике он увидел три письма. Он вспомнил, что они лежат там со вчерашнего утра. Что же это за человек такой — Дасенбери, который не обращает внимания на свою почту?

В то утро, когда он был уже на работе, ему вдруг в голову пришла мысль, благодаря которой значительно улучшилось его настроение: письмо по ошибке положили в соседний ящик. Почтальон открывал сразу все ящики в ряду, и Дон однажды уже находил в своем ящике чужое письмо. Он почувствовал себя увереннее: в письме она напишет, что тоже его любит.

Как она могла не написать об этом, если они были так счастливы в Жуан-ле-Пэн? Он пошлет ей телеграмму: «Я люблю тебя». Нет, он позвонит ей, потому что в письме будет ее парижский адрес, а может быть, и адрес ее нового места работы, и он узнает, как связаться с ней.

Тогда в Нью-Йорке, два года назад, они ходили вместе обедать и пару раз были в театре. Она не приняла его следующего приглашения, поэтому Дон решил, что она ему предпочла кого-то другого. В то время это не имело для него большого значения. Но когда он случайно встретил ее в Жуан-ле-Пэн, все было иначе. Это была любовь со второго взгляда. В этом можно было не сомневаться, потому что Розалинда отстала от своей компании, состоящей из двоих мужчин и еще одной девушки. Потом они уехали в Канны, а она осталась с ним в Жуан-ле-Пэн. Это были сказочные пять дней. Дон сказал ей: «Я люблю тебя», — и Розалинда один раз сказала то же самое. Но они не говорили о будущем и даже не договорились о встрече. Как же он был глуп! Теперь он жалел, что их отношения не стали тогда более близкими. Но с другой стороны, чувства, переполнявшие его, были очень серьезны. Случайный роман во время отпуска — дело обычное, а любовь и брак — это нечто совсем другое. Ему показалось по ее поведению, что она тоже так считает.

Розалинда была спокойной и улыбчивой девушкой. Роста она была небольшого, но казалась высокой. Она была умна, и Дон понимал, что она никогда не совершит безрассудного или поспешного поступка. Брак — это такое событие, которое требует времени на обдумывание: неделю, месяц, а может быть, и год. Ему казалось, что он думал об этом гораздо дольше, чем те пять дней в Жуан-ле-Пэн. Дон полагал, что Розалинда была рассудительной девушкой или женщиной (ей было двадцать шесть, а ему — двадцать девять), что их работа во многом сходна и что у них есть предпосылки, чтобы быть счастливыми.

В тот вечер, увидев, что три письма по-прежнему лежат в соседнем почтовом ящике, Дон нашел кнопку звонка Дасенбери напротив его фамилии в списке жильцов и решительно позвонил. Он мог быть дома, хотя и не вынимал почту. Ответа не было. Очевидно, ни Дасенбери, ни его домочадцев не было. Разрешит ли управляющий открыть ящик? Конечно нет. В любом случае, у него не было ключа.

Один из конвертов был очень похож на авиаписьмо из Европы. Это просто сводило его с ума. Дон просунул палец в щель блестящего металлического почтового ящика и попытался его открыть. Замок щелкнул, задвижка немного отодвинулась, но ящик приоткрылся всего на полдюйма. Больше ничего не получалось. В руках у Дона были ключи от квартиры и, просунув один ключ между дверцей ящика и медной планкой, он использовал его в качестве рычага. Планка прогнулась, и он смог достать письма. Вытащив их, он постарался выпрямить медную планку. Письма для него не было. Он смотрел на письма, дрожа, как воришка. Затем, засунув одно из писем в карман, затолкал остальные в покореженный почтовый ящик и пошел к себе. Войдя в пустой лифт, Дон поднялся на третий этаж.

Его сердце учащенно билось, когда он закрыл за собой дверь. Почему он взял именно это письмо? Конечно же, он положит его обратно. Похоже, это было личное письмо, оно было из Америки. Он посмотрел на адрес, написанный красивым почерком: P. Л. Дасенбери и так далее. Потом взглянул на обратный адрес: Эдит В. Витком, проезд Гарфилд, 717, Скрэнтон, Пенсильвания. Подружка Дасенбери, сразу же подумал он. Письмо было толстое, в прямоугольном конверте. Теперь надо вернуть его на место. А как же испорченный ящик? Но ведь, в конце концов, он ничего не украл. Конечно, это серьезный проступок — сломать почтовый ящик. Ну так пусть его починят. И ничего ужасного в этом нет — ведь он ничего не украл.

Дон вынул из шкафа костюм, чтобы отнести его в химчистку, и взял письмо Дасенбери. Он держал письмо в руке, и внезапно ему страшно захотелось узнать, что там написано. И прежде чем в нем заговорила совесть, он пошел на кухню и поставил на огонь воду. Аккуратно и терпеливо Дон расклеил письмо над паром. В конверте было три страницы, исписанные с обеих сторон.

Дорогой, — начиналось письмо. — Я так скучаю по тебе, что не могу не написать. Ты до конца разобрался в себе? Тогда ты сказал, что все это мимолетно. Знаешь, что я чувствую сейчас? То же самое, что в ту ночь, когда мы стояли на мосту и смотрели, как зажигаются огни в Бенингтоне…

Дон читал как зачарованный, не веря своим глазам. Девушка была безумно влюблена в Дасенбери. Она ждала только ответа от него, хотя бы весточки. Она писала о городке в штате Вермонт, где они были вместе. Интересно, они встретились там или поехали туда вдвоем? Бог мой, думал Дон, если бы только Розалинда написала ему такое письмо! Теперь Дасенбери, конечно, не ответит ей. Из письма было ясно, что Дасенбери скорее всего не писал ей с тех пор, как они расстались. Дон тщательно заклеил конверт и положил в карман.

Последние строчки не выходили у него из головы: «Я не собиралась писать тебе еще раз, но все же решилась. Я должна быть откровенна с тобой, потому что иначе не могу».

Дон испытывал те же чувства. Дальше в письме говорилось: «Ты помнишь меня или уже забыл, ты хочешь снова увидеть меня или нет? Если от тебя через несколько дней не будет письма, я все пойму. С любовью Эдит».

Он взглянул на дату на штампе. Письмо было отправлено шесть дней тому назад. Он подумал о девушке по имени Эдит Витком, которая растягивала дни, пытаясь найти хоть какое-нибудь объяснение, почему не было письма. Вот сейчас в Скрэнтоне, в Пенсильвании, она не теряет надежду получить ответ. Что за человек этот Дасенбери? Еще один Казанова? Женатый мужчина, решивший пофлиртовать? Кто из тех шести-восьми мужчин, встречаемых им в доме, Дасенбери? Один из молодых людей, которые торопятся на работу в восемь тридцать утра? Или, может быть, это тот медлительный тип в фетровой шляпе? Дон никогда не обращал особого внимания на своих соседей.

Он затаил дыхание и вдруг на мгновение остро ощутил всю боль ее одиночества, почувствовал, как последняя капля надежды еще теплится в ее груди. Одно лишь слово могло бы сделать ее счастливой. Или, вернее, Дасенбери мог бы.

— Подонок, — прошептал он.

Он отложил костюм, подошел к столу и написал на клочке бумаги: «Эдит, я люблю тебя».

Ему понравилось, как эта фраза выглядит на белом листе бумаги. Казалось, он уладил важное дело, которое было на грани провала. Дон смял листок и бросил его в корзину для мусора.

Потом он спустился вниз, опустил письмо обратно в почтовый ящик и отнес костюм в химчистку. Сначала он шел по Второй авеню и, дойдя до Гарлема, сел в автобус, идущий в центр. Он был голоден, но не мог определить, чего бы ему хотелось. Он старался ни о чем не думать, а просто ждал, когда пройдет ночь и принесут утреннюю почту. В голове неясные мысли о Розалинде сменялись мыслями о девушке из Скрэнтона. Как несчастен человек, как страдает от своих переживаний! Взять его самого, например. Хотя Розалинда и сделала его счастливым, эти последние три недели были настоящей пыткой. Бог мой, ведь прошло уже двадцать два дня! Дон испытывал какое-то странное чувство стыда в тот вечер, осознав, что прошло уже двадцать два дня. Странное чувство стыда? Ничего странного в этом не было, если хорошенько подумать. Ему было стыдно оттого, что он, возможно, позволил себе потерять ее. Ему нужно было решительно сказать ей еще в Жуан-ле-Пэн, что он не просто ее любит, а хочет на ней жениться. Может быть, он потерял ее теперь именно потому, что не сделал этого тогда.

Эта мысль как бы вытолкнула его из автобуса. Пройдя оставшееся расстояние пешком, он мало-помалу полностью освободился от жуткой мысли о своей роковой ошибке.

Внезапно его осенило. В голове возникли неясные идеи, которые, впрочем, не имели конкретной цели. Пока это просто был некий план действий на вечер. Он начал обдумывать его по дороге домой, стараясь как можно более точно представить, что Дасенбери написал бы в ответ на последнее послание мисс Витком, если бы прочитал его и решил ответить. Возможно, и он не стал бы ей писать о своей любви. А просто пожелал бы встретиться с нею. Письмо отняло около пятнадцати минут. Он написал, что не отвечал так долго потому, что не был до конца уверен в своих и ее чувствах. Он хотел бы встретиться еще раз, прежде чем сможет сказать ей что-то определенное, и спрашивал, когда они смогут увидеться. Дон понятия не имел, как зовут Дасенбери, и потому подписался одной буквой Р.

Пока он писал письмо, ему и в голову не приходило отправить его, но прочитав строчки, напечатанные на машинке, он всерьез задумался. Затея с письмом казалась такой безобидной: когда мы снова увидимся? Но в то же время это был бессмысленный обман. Дасенбери, конечно, и думать забыл об Эдит, иначе он не стал бы ждать шесть дней. Раз Дасенбери не продолжил отношений с нею, значит, Дон только продлит ее пребывание в мире грез и несбыточных надежд. Посмотрев на подпись Р, Дон понял, что сейчас он хочет только одного — получить письмо от Эдит, одно счастливое письмо с положительным ответом. Поэтому он допечатал на машинке: «P.S. Напиши мне, пожалуйста, на адрес компании „Дирксен и Холл“, Чейнин-Билдинг, Нью-Йорк».

Если Эдит ответит, письмо он получит. А если через несколько дней письма не будет, значит, Дасенбери ответил ей сам. Если же Эдит напишет, тогда ему следует придумать что-нибудь такое, чтобы прекратить отношения как можно более безболезненно для нее, для ее самолюбия.

Отправив письмо, Дон почувствовал себя свободнее и успокоился. Спал он хорошо и проснулся с уверенностью, что письмо от Розалинды ждет его внизу. Когда же он увидел, что письма в ящике нет (по крайней мере, письма от Розалинды; там лежал лишь счет за телефонный разговор), его охватило разочарование и такое раздражение, которого он не испытывал прежде. Теперь уже ничем нельзя было объяснить отсутствие письма.

Ответ из Скрэнтона пришел на следующее утро на служебный адрес. Дон сразу же увидел его на столе у секретарши и взял конверт. Секретарша так была занята разговором по телефону, что ни о чем не спросила. Она даже на взглянула на него.

«Милый мой», — писала Эдит. Дон, не в силах вынести этого потока сентиментальных излияний, сложил письмо прежде, чем кто-либо в отделе заметил, что он читает его. Письмо вызвало у него смешанные чувства. Он убеждал себя, что вовсе не рассчитывал на ответ, но в то же время понимал, что это неправда. Она предлагала поехать куда-нибудь вместе в следующие выходные (очевидно, Дасенбери был свободен как ветер) и просила его назначить время и место встречи.

Он думал о ней, сидя за своим рабочим столом, думал о страстной, взволнованной незнакомке, которой он не знал и которая полностью зависела от одного его слова. Какая нелепость! А от Розалинды он не мог дождаться даже письма.

— Господи! — прошептал он, вставая из-за стола. Он ушел с работы, не сказав никому ни слова.

Вдруг ему в голову пришла ужасная мысль. Мысль о том, что все это время Розалинда обдумывала, как сообщить ему, что она его не любит и никогда не сможет полюбить. Эта мысль преследовала его. Теперь вместо ее счастливого, удивленного и довольного лица он видел, как она хмурится, выполняя неприятную обязанность и сочиняя письмо, которое положило бы конец всему. Он представлял, как она подбирает слова, чтобы сделать это как можно мягче.

Эта мысль настолько расстроила его, что он уже ничего не мог делать в тот вечер. Чем больше он думал об этом, тем более вероятным ему казалось, что она собирается порвать с ним. Ему представлялось, как постепенно она пришла к этому решению: во-первых, поскучав немного, она занялась работой, стала встречаться с друзьями в Париже и, должно быть, поняла, что может обойтись и без него. Во-вторых, ее могло остановить то, что он был в Америке, а она в Европе — так уж сложились обстоятельства. Но, конечно, самое главное — она поняла, что не любит его. Наверняка так оно и было, потому что человек просто не может так долго пренебрегать тем, кого любит, и не отвечать на его письма.

Он резко поднялся и с ожесточением посмотрел на часы, будто на врага: восемь семнадцать вечера, пятнадцатое сентября. Какой невыносимый груз для его натянутых нервов, сжатых кулаков! Двадцать пять дней, и не сосчитать, сколько минут прошло с тех пор, как он отправил первое письмо… Его мысли выскользнули из-под бремени времени и сконцентрировались на девушке из Скрэнтона. Он понимал, что должен ей ответить. Он снова перечитал ее письмо, на этот раз внимательнее, печально задерживаясь на той или иной фразе, как будто его глубоко затронула ее безнадежная и тоскующая любовь, почти так же, как его собственная. Он чувствовал, что нужно назначить ей место и время встречи. Полная желаний и надежд, пленница собственной любви, она была словно птица, готовая вырваться на волю. Он быстро подошел к телефону и продиктовал телеграмму: «Жди меня Центральном вокзале со стороны Ленсингтон-авеню пятницу шесть вечера. Целую, Р».

Пятница будет послезавтра.

В четверг письмо от Розалинды так и не пришло, Розалинда так и не написала. Теперь ему уже не хватало ни мужества, ни сил, чтобы думать о ней. Он чувствовал только любовь, безграничную, крепкую как скала. Проснувшись в пятницу рано утром, он сразу же подумал о девушке из Скрэнтона. Утром она, наверное, встала и начала собирать сумку, а если она сегодня работала, то весь день провела в воспоминаниях о Дасенбери.

Спустившись вниз, он увидел в почтовом ящике авиаконверт с красно-голубой каемкой. Потрясение, которое он испытал при этом, причинило ему почти физическую боль. Открыв ящик, он вытащил длинный конверт из тонкой бумаги. Пальцы дрожали, и он уронил ключи.

В письме было около пятнадцати строк, напечатанных на машинке:

«Дон, извини, пожалуйста, что так долго не отвечала на твое письмо, все время мешали какие-то дела. Только сейчас все уладила и сегодня вышла — на работу. Сначала мы задержались в Риме, потому что очень трудно найти здесь квартиру. То были забастовки электриков, то еще что-то.

Ты просто прелесть, Дон, я это знаю и никогда тебя не забуду. Я никогда не забуду дней, которые мы вместе провели. Но, дорогой, я не представляю себе, как я могла бы сейчас так резко изменить свою жизнь, выйдя за кого-нибудь замуж. Я вряд ли смогу приехать на Рождество в Штаты, здесь слишком много дел. И не вижу причины, почему ты должен бросить все в Нью-Йорке. Может быть, к Рождеству или даже к тому времени, когда ты получишь это письмо, твои чувства изменятся.

Ты ведь напишешь мне еще? Ты не расстроишься из-за этого? И когда-нибудь мы снова увидимся. Я верю. Может быть, это будет так же неожиданно и чудесно, как в Жуан-ле-Пэн. Розалинда».

Засунув письмо в карман, он выбежал на улицу. Чувство безмерного страдания охватило его. Мысли вопили о тихой смерти, они были хаотичны, словно беспорядочные приказы, которые генералы в панике отдают своей разгромленной армии, чтобы спасти ее от окончательного поражения, чтобы не сдаваться, чтобы не погибнуть.

Одно было ему ясно: он ее испугал. Его глупое несдержанное признание, множество планов наверняка настроили ее против. Даже половины того, что он написал, было достаточно, чтобы она поняла, как он ее любит. Но ему этого было мало. Он написал:

«Дорогая, я тебя обожаю. Ты сможешь приехать в Нью-Йорк на Рождество? Если нет, я прилечу в Париж. Я хочу жениться на тебе. Если ты предпочитаешь жить в Европе, тогда я перееду туда. Мне ничего не стоит…»

Ну и болван же он!

Он уже начал думать, как исправить ошибку, составляя в уме легкое, нежное письмо, чтобы дать ей возможность почувствовать себя свободнее. Он напишет его сегодня же вечером и постарается сделать это в легкой, изящной форме.

В этот же день Дон ушел из офиса довольно рано и уже в начале шестого был дома. Часы напомнили ему, что девушка из Скрэнтона приедет на Центральный вокзал в шесть. Надо пойти туда и повидать ее, подумал он, хотя и не знал зачем. Конечно же, он не заговорит с ней. Да он может и не узнать ее, даже если увидит в толпе. И все же не столько сама девушка, сколько Центральный вокзал притягивал его как магнит. Он решил переодеться. Надел свой выходной костюм и, осмотрев свои галстуки, выбрал посолиднее, синего цвета. Он чувствовал себя слабым и разбитым, ему казалось, будто он сам испаряется вместе с выступающим у него на лбу холодным потом.

Он пошел пешком по направлению к Сорок второй улице в центре города.

У входа на вокзал со стороны Ленсингтон-авеню стояли две или три молодые женщины, одна из которых могла быть Эдит В. Витком. Он безуспешно искал глазами инициалы на их вещах. Вот к одной из девушек подошел человек, которого она ждала. Внезапно Дон понял, что Эдит — та блондинка в черном пальто и берете с булавкой. Да, ее широко раскрытые глаза были полны тревожного ожидания — она ждала человека, которого любила и в ответной любви которого не была уверена. На вид ей было около двадцати двух, она явно была не замужем. Она вся светилась надеждой — юная и нетерпеливая. В руках у нее был небольшой чемоданчик — как раз для уик-энда. Несколько минут он вертелся вокруг нее, но она даже не взглянула на него. Она стояла за большими дверями справа, время от времени вытягиваясь на цыпочках, чтобы рассмотреть что-то над беспокойно снующей толпой. Свет от дверей падал на ее круглую розовую щеку, блестящие волосы, нетерпеливый взгляд тревожных глаз. Было уже шесть тридцать пять.

Конечно, может быть, это и не она, подумал Дон. Вдруг ему все это надоело, он почувствовал легкие угрызения совести и решил пойти на Третью авеню перекусить или по крайней мере выпить чашечку кофе. Он вошел в кафе, купил газету и раскрыл ее, чтобы чем-то себя занять в ожидании официантки. Но когда официантка подошла к нему, он понял, что ему ничего не хочется, и, пробормотав извинения, вышел из кафе. Он решил вернуться и посмотреть, ждет ли еще девушка, с которой он сыграл скверную шутку. Он надеялся, что она уже ушла. Если же она была все еще там, он должен сказать ей, что это был всего лишь дурацкий розыгрыш.

Она была еще там. Когда он увидел ее, она со своим чемоданчиком направлялась к справочному бюро. Он видел, как она, обойдя будку справочного бюро, снова вернулась к дверям и встала на прежнее место. Потом она перешла на противоположную сторону, решив, видимо, что там больше повезет. Мучительное ожидание и напрасная надежда исказили красивую линию ее разлетающихся бровей.

Но вопреки всему она еще надеется, подумал он, и эта простая мысль показалась ему самой мудрой истиной, которая когда-либо ему открывалась.

Он прошел мимо девушки, и на этот раз она посмотрела на него, но тотчас же перевела взгляд. Глаза ее были устремлены в сторону Ленсингтон-авеню. Он заметил, как в этих по-детски круглых глазах сверкнули слезы.

Засунув руки в карманы, он еще раз прошел мимо, заглянув ей в лицо, и, когда она холодно посмотрела на него, улыбнулся. Она ответила ему взглядом, полным негодования. Внезапно он засмеялся, он просто не смог сдержать этот нервный смешок. Точно так же у него мог вырваться всхлип, подумал он. Просто уж так случилось, что в ту минуту это был именно смех. Он знал, что чувствует сейчас эта девушка. Знал это абсолютно точно.

— Простите, — сказал он.

Она вздрогнула и посмотрела на него растерянно и удивленно.

— Простите, — повторил он и отвернулся.

Оглянувшись, он увидел, что она, нахмурившись, смотрит на него. В ее глазах застыло недоумение, даже испуг. Потом она отвела взгляд и поднялась на цыпочках как можно выше, глядя поверх толпы. Последнее, что он увидел, были ее глаза, полные слез и отчаянной, упрямой надежды.

Идя по Ленсингтон-авеню, он тоже заплакал. В его глазах стояли слезы и светилась неугасающая надежда. Совсем как у той девушки, подумал он. Он гордо вскинул голову. Он должен написать письмо Розалинде сегодня же вечером. В уме уже складывались первые фразы.

Перевод с английского А. Набирухиной

Миссис Афтон, витающая в облаках

(Mrs. Afton, Among Thy Green Braes)

Для доктора Феликса Бауэра, глядевшего из окна своего кабинета, расположенного на первом этаже, полдень представлялся каким-то потоком с вялым течением, движущимся либо в одну, либо в другую сторону. Количество транспорта все увеличивалось. Под знойным солнцепеком машины медленно ползли, отсвечивая сзади красными подфарниками. Их хромированные детали сверкали, будто были раскалены добела.

Кабинет доктора Бауэра был оснащен кондиционерами, поэтому там было довольно прохладно, но иногда мозг или кровь сигналили ему, что в офисе душно, и это его бесило.

Он посмотрел на наручные часы. Мисс Ваврика, которая должна была появиться к трем часам сорока минутам, в очередной раз не вышла на работу. Ему нетрудно было представить, что она в данный момент, возможно, сидит в кинотеатре, и вообще лучше не думать о том, что она могла бы сейчас делать. Он мог бы еще кое-чем заняться в свободные до прихода пациента минуты. Но он упорно продолжал смотреть в окно. Что за город Нью-Йорк, недоумевал он, с его бешеными скоростями и амбициозностью, лишавшими его, доктора Бауэра, инициативы?

Он много работал, впрочем, так и было всю жизнь, но только в Америке до конца осознал, что действительно работает очень много. В Вене или Париже, где он жил и работал прежде, он по вечерам отдыхал с женой и друзьями, а ночами заряжался энергией для работы и чтения, причем в течение всей ночи, вплоть до утра.

Образ миссис Афтон, маленькой, пухленькой, не лишенной обаяния женщины средних лет с лучистым взглядом, пахнущей, как ему помнится, ароматом жасмина, ассоциировался у него с вечерами в Европе.

Миссис Афтон была миловидной южанкой. Ее образ подтверждал его представление о юге Америки, где сохранился традиционный уклад жизни, в котором строго определялось время приема пищи и визитов, продолжительность бесед и просто ничегонеделанья. Он уяснил это из первых же ее фраз, в которых было не много смысла, но которые ласкали его слух, из ее мягких хороших манер (а хорошие манеры обычно его раздражали), причем осторожность не позволяла ей забыть об этих хороших манерах ни на мгновенье. Миссис Афтон принадлежала к той категории людей, в присутствии которых мир преображался в совершенно другой — более прекрасный. Среди его пациентов не часто встречались такие приятные люди. Миссис Афтон пришла к нему в прошлый понедельник. Речь шла о ее муже.

Пациент, записанный на четверть пятого, серьезный мистер Шрайвер, честно заработавший каждый пенни из тех денег, что он платил за сорокапятиминутные посещения и ни на секунду это не забывающий, пришел и ушел, не нарушив спокойную атмосферу дня. Снова оставшись один, доктор Бауэр поднес сильную аккуратную руку к бровям и с раздражением потер их, затем сделал последнюю запись в истории болезни мистера Шрайвера. Молодой человек снова жаловался на проблемы с головой, сначала неуверенно, а затем напористо, и ни один вопрос не смог заставить его изменить манеру поведения на более спокойную. Такие люди, как мистер Шрайвер, верили, что кто-нибудь всегда может им оказать помощь. Первый барьер, по мнению доктора Бауэра, заключался во внутреннем напряжении. Это не была скованность из-за войны или бедности, с чем он встречался в Европе. Это был особый, американский тип скованности, имеющий свои отличия в каждом индивидуальном случае, состоявший в том, что пациент, идя к психологу, закрывал доступ К себе, уверенный, что психолог все равно пробьется сквозь эту преграду. Он вспомнил, что у миссис Афтон никакой скованности не было и в помине. И очень прискорбно, что женщина, рожденная для счастья и воспитанная для его восприятия, должна быть связана с мужчиной, который отвергает само понятие счастья. Так же прискорбно и то, что он был бессилен ей чем-либо помочь. Он решил, что именно сегодня он ей сообщит, что ничего для нее не в состоянии сделать.

Ровно в пять доктор Бауэр, ногой нащупав кнопку звонка под синим ковром, дважды нажал ее. Он посмотрел на дверь, затем поднялся и открыл ее.

Миссис Афтон стремительно вошла. Несмотря на полноту, походка была легкой и энергичной. Головка с аккуратно завитыми светло-каштановыми кудрями была вздернута. Его поразило открытие, что она была единственным созданием, способным в этот знойный полдень действовать по своей воле.

— Добрый день, доктор Бауэр. — Она развязала синий шифоновый шарфик, который явно ей не шел, но перекликался с цветом ковра, и без приглашения уселась в кожаное кресло. — Здесь божественная прохлада, мне страшно будет сегодня отсюда уходить.

— Да, — улыбнулся он. — Кондиционер может плохо повлиять. — Наклонившись над столом, он пробежал глазами запись, сделанную им в понедельник:

«Томас Бейнбридж Афтон. Пятьдесят пять лет. Диагноз: здоровье отменное; повышенная раздражительность. Озабочен своей физической силой, тренировками. В последние месяцы — суровая диета, тренировочная программа. Комната в отеле оснащена гимнастическими тренажерами. Утомительные тренировки. Шизоид с садистско-мазохистскими наклонностями. От лечения отказался».

Миссис Афтон определенно пришла, чтобы спросить его, как он собирается если не убедить ее мужа изменить режим жизни, то хотя бы повлиять на смягчение тренировок.

Доктор Бауэр натужно улыбнулся ей через стол. Он предполагал, что отпустит ее сейчас же, как только объяснит в который раз, что невозможно лечить человека через кого-то другого. Тогда миссис Афтон обратилась к нему с просьбой разрешить прийти побеседовать с ним еще раз, и было настолько очевидно, что на этот раз в ней гораздо больше надежды, что он не знал, с чего начать.

— Как дела? — спросил он для начала.

— Очень хорошо, — нерешительно ответила она. — Думаю, я вам абсолютно все уже рассказала. Разве только вы хотите меня еще о чем-то спросить. — Затем, будто осознав всю напряженность момента, она откинулась на спинку кресла, прищурив голубые глаза и улыбаясь. Ее улыбка относилась к тому, что она фактически говорила в понедельник: — Я знаю, это выглядит смешно: мужчина, напрягающий мускулистые руки перед зеркалом и восхищающийся своими мышцами, как двенадцатилетний пацан. Но когда он после этого дрожит от изнурения, мне страшно за его жизнь.

С такою же усмешкой и кивком понимания он решил начать так:

— До тех пор пока ваш муж отказывается лично появиться для лечения… — Может, она позволит проводить себя из офиса?

Миссис Афтон не выплеснула сразу же наружу все свои неприятности, как сделало бы на ее месте большинство женщин средних лет. Она была слишком горда, чтобы обнародовать некоторые постыдные факты, например то, что муж постоянно ее бил. Доктор Бауэр догадывался, что это было.

— Я подозреваю, что, — начал он, — ваш супруг восстанавливает ущемленное самолюбие путем особого режима физических тренировок. Подсознательная мотивация его поведения заключается в том, что, потерпев неудачу в других делах: в бизнесе, возможно, в общественной жизни, — потеряв, как вы рассказывали, имущество в Кентукки, не будучи таким хорошим провидцем, как ему бы хотелось, он пытается компенсировать это физической силой.

Миссис Афтон уставилась в пространство. Глаза ее были широко открыты. Доктор Бауэр видел, что они были так же широко открыты, когда он вызывал ее в кабинет; тогда она что-то вспоминала. Он заметил, что глаза у нее внезапно сужаются, когда что-то ее забавляет.

Она делала это с девичьим кокетством, все еще искрившимся сквозь загнутые каштановые ресницы. При наклоне головы подчеркивались широкие скулы, узкий лоб и слегка заостренный подбородок — материнский тип лица, хотя детей у нее не было. Наконец она проговорила:

— Я полагаю, в этом есть известная логика, — хотя в голосе слышалось сомнение.

— Но вы же не согласны.

— Во всяком случае, — не до конца. Я не думаю, что мой муж считает себя неудачником. Мы по-прежнему живем на широкую ногу.

— О да, конечно.

Она бросила взгляд на электронные часы: минутная стрелка незаметно пробежала драгоценные сорок пять минут. Ее колени слегка раздвинулись, когда она наклонилась вперед, икры ног, словно декоративные основания, симметрично подогнулись к стройным лодыжкам, которые она держала вместе.

— Значит, вы не можете мне ничего посоветовать, что помогло бы мне смягчить его… его режим, доктор Бауэр?

— Существует ли какой-нибудь, пусть отдаленный, шанс, что он даст себя уговорить прийти ко мне?

— Боюсь, что нет. Я рассказывала вам, как он относится к докторам. Он говорит, что покончил с ними до конца своей жизни и что они смогут ковыряться в нем только в одном случае — когда он будет мертв. Ах, должно быть, я вам еще не сказала, что он продал свой труп медицинскому колледжу. — Она снова улыбнулась, но он заметил гримасу безумия или злости в ее улыбке. — Он сделал это около шести месяцев назад. Я думаю, вас это должно заинтересовать.

— Да.

Она продолжала, подчеркивая значимость произносимого:

— Я думаю, что вы без труда могли бы с ним ненадолго встретиться. Конечно, при условии, что он не будет знать, кто вы. Я уверена, тогда вам предоставится возможность узнать намного больше, чем я смогла вам рассказать.

Доктор Бауэр тяжело вздохнул.

— Послушайте, что бы я вам ни говорил — все это одни лишь догадки. Через вас и даже поговорив с вашим, супругом некоторое время, я не смогу изучить факты, которые в первую очередь являются причиной одержимости вашего мужа атлетизмом. Я считаю долгом врача посоветовать вам помочь вашему мужу восстановить все, что он имел раньше: его общественные связи, хобби и прочее. Правда, я не исключаю, что вы это уже пробовали.

Миссис Афтон выразила свое согласие неуверенным кивком.

— К тому же с точки зрения психологии это будет всего лишь лечением внешней стороны болезни.

Она промолчала. Ее губы сжались. Она посмотрела в сторону четырех светло-желтых уступов, образованных жалюзи в углу комнаты. И, несмотря на ее решительную внешность, он почувствовал в ней безнадежность, что заставило его опустить глаза на шариковую ручку, которую он перекатывал на столе.

— И все-таки я была бы вам благодарна, если бы вы попытались его увидеть, пусть даже только через вестибюль нашего отеля. В этом случае я хоть буду уверена, что бы вы ни сказали — это будет точным диагнозом.

То, что я уже сказал, и есть точный диагноз, подумал он, но тут же отбросил эту мысль. Его мозг был занят поиском ответа. Ему ничего другого не оставалось, только как согласиться на домашний визит. При таком посещении может выявиться необходимость госпитализации ее мужа. Тогда миссис Афтон будет страдать в тысячу раз сильнее, чем когда он предположил, что ее муж — неудачник. Она все еще любила своего мужа. Она говорила, что у нее нет и мысли о разводе и даже о короткой разлуке. Доктор Бауэр понимал, что она не только продолжает его любить, но и гордится им. Неожиданно ему пришло на ум, что, увидев ее мужа, даже мельком рассмотрев его, он совершит поступок, означавший завершение его обязанностей по отношению к пациенту, а именно этого он и хотел. После встречи он будет чувствовать, что сделал все, что было в его силах.

— Я могу попробовать, — сказал он наконец.

— Спасибо. Я уверена, что это поможет. Я знаю, что поможет. — Она взяла сигарету, предложенную ей доктором Бауэром. — Я вам еще кое-что расскажу из того, что произошло, — начала она, и он почувствовал ее благодарность.

— Насколько вам известно, я собиралась встретиться с вами в понедельник в половине третьего. Для того чтобы остаться одной, я сообщила Томасу, что собираюсь встретиться с миссис Хетфилд, моей старинной подругой, в кафе «Король и портной». Итак, я сидела в одиночестве за ленчем в ресторане отеля, когда в два часа там неожиданно появился Томас. Мы никогда вместе не ходили на ленч, так как он предпочитал закусочную на Мэдисон-авеню.

В тот день я заказала омарньюбург, что, по мнению Томаса, сродни самоубийству. Омарньюбург — фирменное блюдо отеля, которое они готовят по понедельникам. Я всегда заказываю его на ленч. Итак, только я успела повторить Томасу, что встречаюсь с миссис Хетфилд, как та собственной персоной появилась в ресторане. Она близорука и нас не заметила, но мой муж видел ее так же хорошо, как и я. Она села за столик и заказала ленч, было очевидно, что она собиралась пробыть там около часа. Томас, не произнося ни слова, сел напротив меня: он так себя иногда ведет. Он знал, что я ему солгала. Но ответная реакция последовала позднее. Когда я этого меньше всего ожидала.

Она сделала паузу, прерывисто дыша.

— Это проявилось — когда? — подсказал доктор Бауэр.

— Вчера в полдень. В тот день он точно знал, что я пойду на ленч с миссис Хетфилд, так как она поднялась за мной наверх. Мы оказались в компании приятелей в ресторане «Алгонквин». Когда около трех часов я вернулась домой, Томас был в ярости и обвинил меня в том, что я ходила в кино второй день подряд, хотя было совершенно ясно, что у меня вчера не было времени сходить в кино.

— Ему не нравится, если вы смотрите фильмы?

Она покачала головой, рассмеявшись веселым, но сдержанным смехом.

— Он считает, что все кинотеатры должны быть закрыты. Ах, дорогой, он иногда такой забавный. Он считает, что смотреть картины, которые мне нравятся, — это низшая форма времяпрепровождения. А я любила хорошие музыкальные комедии, да и сейчас люблю и хожу на них по настроению.

Доктор Бауэр был уверен, что она не ходит.

— А что еще он сказал?

— Он больше ничего не сказал, зато бросил об пол свои золотые часы. Он совершил этот поступок в такой ярости, что я с трудом верила своим глазам.

Она посмотрела на доктора Бауэра, будто ожидая его реакции. Затем открыла сумочку и достала оттуда золотые часы, обернув цепочку вокруг указательного пальца, словно демонстрируя их со всех сторон. На задней крышке доктор Бауэр заметил монограмму из переплетенных инициалов.

— Эти часы я подарила ему на первую годовщину нашей свадьбы. Возможно, я старомодна, но мне нравится, когда мужчина носит большие карманные часы. Просто чудо, что они все еще ходят. Я как раз захватила их, чтобы поставить выпавший из циферблата часов камень. Я просто подобрала часы, не говоря ни слова, а он надел пальто и отправился на ежедневную полуденную прогулку. Он гуляет каждый день с трех до примерно половины шестого, затем по возвращении принимает душ, холодный душ, и мы вместе садимся обедать, если в этот вечер он не встречается с майором Штернсом. Я уже говорила вам, что майор Штернс — лучший друг Томаса. Несколько вечеров в неделю они проводят время за игрой в пинокль или шахматы. Доктор Бауэр, не могли бы вы увидеться с моим мужем уже на этой неделе?

— Я думаю, мы договоримся на пятницу, миссис Афтон, в полдень, — ответил он. По пятницам в полдень он работал в клинике и мог зайти в отель по пути на работу.

— С вашего позволения, я позвоню вам в пятницу утром. Тогда мы и составим план действий. Дела пойдут лучше, если все делать быстро.

Улыбаясь, она поднялась вслед за ним.

— Прекрасно. Я буду ждать вашего звонка. До свидания, доктор Бауэр. Я чувствую себя гораздо лучше. Но боюсь, отняла у вас на пару минут больше отведенного времени.

Протестуя, он замахал рукой и подержал дверь, провожая ее. Миссис Афтон моментально исчезла, оставив лишь слабый запах своих духов. А он стоял возле закрытой двери и смотрел на сгущающиеся сумерки за окном.

Когда на следующее утро, как обычно в девять, доктор Бауэр пришел в свой кабинет, секретарша сообщила ему, что миссис Афтон уже дважды звонила и просила его немедленно позвонить. Что он и собирался сделать, повесив шляпу. Но телефон зазвонил раньше.

— Вы сможете приехать этим утром? — спросила миссис Афтон. Ее голос дрожал от страха, это насторожило его.

— Конечно, смогу, миссис Афтон. А что случилось?

— Он знает, что я ходила к вам по его поводу. Я имею в виду: ходила к кому-то. Он обвинил меня в этом прямо сегодня утром, вернувшись с утренней прогулки, вероятно, он узнал это из слухов. Он обвинил меня в предательстве, упаковал чемоданы и сообщил, что уходит. Он ушел, но без чемоданов, они все еще здесь, так что он гуляет. Возможно, он вернется около десяти. Вы не могли бы приехать сейчас?

— Он в ярости? Он бил вас?

— Ой, нет. Ничего подобного не было. Но я знаю, что все кончено. Я знаю, что теперь наша совместная жизнь не сможет продолжаться по-прежнему.

Доктор Бауэр посмотрел, какие консультации он сможет отменить. Прием в четверть одиннадцатого и, возможно, одиннадцатичасовой прием.

— Вы можете спуститься в вестибюль в четверть одиннадцатого?

— О да, конечно, доктор Бауэр!

Ему трудно было сосредоточиться во время консультации в четверть десятого. Вспоминая голос миссис Афтон, он хотел немедленно выехать в отель. В любом случае, миссис Афтон пользовалась услугами его офиса, поэтому он чувствовал себя ответственным за нее. В десять часов он уже ехал в такси, сидя неподвижно с зажженной сигаретой в руке. Он был не в состоянии даже просмотреть газету, которую взял с собой. Сейчас утро, середина июня, думал он, мчась в такси, которое постоянно поворачивало и останавливалось на красный сигнал светофоров. Мистер Томас Бейнбридж Афтон был в состоянии кризиса после более чем двадцати пяти лет совместной супружеской жизни. И какая там от него будет польза? Позвать на помощь в случае насилия, делиться советами, говорить о комфорте, на случай, если ее муж придет и уйдет с чемоданами. Это был конец приятной жизни и налаженного быта для миссис Афтон, которая без своего супруга никогда не будет счастлива, даже с друзьями. Он даже как бы услышал реплики, которые она будет высказывать друзьям: «У Томаса были свои особенности… У него были маленькие причуды». И в конце концов, после смущения, компромиссов, себе лично: «Он был невозможен». Из гордости или воспитанности, а может быть, и из чувства долга она все еще сохраняла вместе с чувством юмора вид счастливой супруги: «Томас — идеальный муж, он был…»

Поворот такси в сторону прервал его мысли. Машина остановилась посреди квартала между Пятой и Шестой авеню, на одной из сороковых улиц, у маленького отеля, более обшарпанного, чем он ожидал. Это было узкое, немного утопленное вглубь здание, заполненное, как он предполагал, людьми средних лет вроде Афтонов, живущих там постоянно десятилетиями и больше.

Миссис Афтон энергично шла навстречу через вестибюль, пол которого был выложен черно-белым кафелем. На ее напряженном лице — скользнула улыбка приветствия. Она провела носовым платком по ладони и протянула ему руку.

— Как хорошо, что вы пришли, доктор Бауэр! Он уже вернулся и сейчас наверху. Я думаю, я могу представить вас как друга моего знакомого — мистером Лэнюксом из Чарлстона. Я могу сказать, что вы здесь проездом и скоро уедете поездом.

— Как вам будет угодно. — Он направился за ней к лифту, успокоившись, считая, что она контролирует свои действия.

Они вошли в крохотный гудящий лифт, внутри которого находился старый негр. Они молчали, пока лифт медленно полз вверх. Оказавшись сейчас в непосредственной близости от нее, доктор Бауэр заметил следы седины в ее светло-каштановых волосах. Он слышал ее учащенное дыхание. В руке она крепко сжимала носовой платок.

— Сюда, пожалуйста.

Они прошли по темному коридору, спустились на несколько ступенек и, оказавшись на другом уровне, остановились у высокой двери.

— Я уверена, что он в своей комнате, но я всегда стучу, — прошептала она. Затем она отворила дверь. — Это гостиная.

Доктор Бауэр машинально сунул газету в карман куртки, чтобы освободить руки. Он находился в просторной комнате довольно-таки угнетающего вида, обставленной гостиничной мебелью, с медной люстрой, выполненной из бывших в употреблении газовых труб, и маленьким камином.

— Он здесь, — сказала она, поворачиваясь к ещё одной двери. — Томас? — Она осторожно открыла дверь.

Ответа не последовало.

— Его там нет? — спросил доктор Бауэр.

Показалось, что на мгновение миссис Афтон испытывает замешательство.

— Он, наверное, снова вышел. Но вы покамест можете зайти и посмотреть то, о чем я вам рассказывала. Это гимнастический зал, как он его называет.

Доктор Бауэр зашел в комнату вдвое меньше гостиной. Комната была очень мрачной. Он моментально идентифицировал неясные формы предметов, лежавших на полу и свисавших с потолка. Это была обыкновенная боксерская груша; большой мешок цилиндрической формы с песком для отработки приемов бокса и рукопашного боя; гимнастический конь с рукоятками; несколько баскетбольных мячей. Он поднял с пола боксерскую перчатку. Вторая перчатка повисла, привязанная к первой шнуровками.

— У него есть еще один тренажер для гребли. Он там, в чулане, — сказала миссис Афтон.

— Здесь можно добавить света.

— О да, конечно. — Она дернула за шнурок, и слабенькая электрическая лампочка зажглась под потолком. — В любой другой день он был бы в это время здесь. Мне очень жаль, я уверена, он вернется через минуту.

Докто


Содержание:
 0  вы читаете: Рассказы The Snail-Watcher and Other Stories : Патриция Хайсмит  1  Когда в Мобиле стояла флотилия… (When the Fleet Was in at Mobile) : Патриция Хайсмит
 2  Черепашка (The Terrapin) : Патриция Хайсмит  3  На крыльях надежды (The Birds Poised to Fly) : Патриция Хайсмит
 4  Миссис Афтон, витающая в облаках (Mrs. Afton, Among Thy Green Braes) : Патриция Хайсмит  5  Чарующий мир улиток (The Snail Watcher) : Патриция Хайсмит
 6  Пустая скворечня (The Empty Birdcage) : Патриция Хайсмит  7  Героиня (The Heroine) : Патриция Хайсмит
 8  Еще один мост на пути (Another Bridge to Cross) : Патриция Хайсмит  9  Использовалась литература : Рассказы The Snail-Watcher and Other Stories
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap