Детективы и Триллеры : Триллер : Немезида: От полуночи до часа кошмаров Nemesis: Die Zeit for Mitternacht Geisterstunde Albtraumzei : Вольфганг Хольбайн

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2

вы читаете книгу




Шестеро незнакомых друг с другом человек приезжают в старинный замок, где узнают, что могут унаследовать огромное состояние, если выполнят эксцентричное условие таинственного завещателя. Однако вечером того же дня в замке начинают происходить страшные и необъяснимые вещи, вынуждая предполагаемых наследников начать собственное расследование, чтобы выяснить кто или что им угрожает…

Вольфганг Хольбайн — один из самых известных и продуктивных писателей современной Германии, автор более 200 книг в жанре научной фантастики, фэнтези и ужасов.

НЕЗАДОЛГО ДО ПОЛУНОЧИ

Этот злополучный день начался паршиво и неуклонно становился все хуже, в конце концов, я был уже совершенно уверен, что кончится он по-настоящему плохо. Моя уверенность достигла своего апогея еще до того, как на моих глазах снесло череп тому типу, что стоял на противоположном конце зала, и до того, как я чуть было не попал под старую, пятисотлетнюю крепостную решетку. Правда, с этого момента уже начиналась та история, в которой я едва ли мог что-то изменить, но вот до этого…

За то, что было до этого, я конечно же несу ответственность, как ни крути. Любой другой на моем месте не мог бы ничего поделать, если бы он вот так просто, не ведая ничего худого, вошел бы в зал и в это самое время у него на глазах разлетелся вдребезги череп, словно это не череп вовсе, а тыква с хеллоуина, которую соседские ребятишки накануне начинили не свечками, как обычно, а петардой или даже бомбой. Или, может быть, я ошибаюсь?

В остальном конечно же я сам виноват. Я снова повел себя как полный идиот. Не поймите меня неправильно, я вообще-то не идиот, я такой же, как большинство окружающих меня людей, не хуже и не лучше. Но выпадают дни, когда я веду себя совершенно по-идиотски, и этот день был одним из таких.

Все началось с того, что не прозвонил будильник, то есть не будильник, а, будь он трижды неладен, телефон в гостиничном номере, который стоял на ночном столике. Это был один из тех новомодных агрегатов, которые делают абсолютно все, разве что только кофе не варят. Это чудо техники можно было запрограммировать как будильник, если, конечно, повезет.

Вероятно, это был не мой день. Я попытался припомнить, не оставил ли я вечером поручение администратору разбудить меня в семь, мой самолет вылетал в девять, у меня было бы достаточно времени, чтобы принять душ, спокойно позавтракать и вовремя сесть в такси, чтобы отправиться в аэропорт. Но и этого я не сделал, как оказалось.

Проснувшись, я немедленно ощутил, что моя голова раскалывается от боли, а во рту такой привкус, как будто полночи я гнался за кем-то. Хуже всего то, что разбудил меня вовсе не будильник, не телефон и даже не горничная, а вспышка натянутого смеха из телевизора. На экране шла второсортная комедия. Вчера вечером я так и не выключил телевизор, а в отеле, видимо, не было встроенных выключателей, которые срабатывают, если какое-то время не нажимается кнопка телевизионного пульта. Сквозь сон я сначала услышал натянутый смех и голоса, еще в полусне слегка приоткрыл один глаз — цифры на табло будильника заставили меня окончательно проснуться. Я вскочил, ощутив всплеск адреналина.

Двадцать минут девятого.

Я проспал!

Черт подери, это был, быть может, самый главный день за последние десять лет моей жизни — и я проспал!

Я вскочил так быстро, что немедленно ощутил биение пульса во всем теле, вплоть до кончиков пальцев, мгновенно выставил руку, чтобы схватиться за стенку, так помутилось в глазах, сделал один шаг и остановился, пережидая, когда перед глазами перестанут плясать черные точки. Пульс слегка успокоился. Еще плохо различая изображений, я поплелся в ванную, набрал в горсть холодной воды, брызнул ею в лицо и, спотыкаясь, вернулся в комнату. Сейчас уже не поручусь, что я не отхлестал себя по лицу, чтобы окончательно проснуться.

Проспал! Господи, и именно сегодня!

С трудом сдерживая приступ паники, я оглянулся «округ, ища костюм, битых пять минут тупо мигал, ничего не понимая, пока, наконец, не сообразил, что прошлым вечером я даже не дал себе труда раздеться. Проклятье, как же я так вчера напился! Морща лоб от напряжения, я попытался вспомнить, сколько выпил, припомнил две кружки пива, максимум три, выпитые в баре отеля. Этого явно было недостаточно, чтобы так отрубиться, при нормальных обстоятельствах я бы и не почувствовал никакого опьянении от такого количества алкоголя.

Это наверняка последствия перелета, будь он неладен. Еще бы, трехчасовой полет из Лос-Анджелеса в Чикаго, потом трехчасовое ожидание рейса и потом еще десять часов полета в экономклассе, в тесном кресле, подлокотники которого поджимали с обеих сторон, а колени упирались в кресло переднего ряда. А все потому, что я решил сэкономить и в последний момент обменял билет в салон первого класса на туристический, чтобы присвоить себе разницу. Не думал, что выйдет так паршиво.

Кажется, я уже говорил, что иногда веду себя как полный идиот?

Я взглянул на часы и ощутил новый прилив ужаса. Стрелки часов порядочно продвинулись по циферблату с тех пор, как я выпрыгнул из постели и поплелся в ванную. С жуткой поспешностью, делая массу ненужных движений, я собрал все свои пожитки, затолкал их в чемодан, который был моим единственным багажом в этом путешествии, и бросился прочь из номера. При этом я чуть не столкнулся с горничной, которая толкала перед собой тележку, полную постельного белья и бутылочек с моющими средствами. Девушка взглянула на меня вытаращенными глазами, словно увидела перед собой привидение.

Конечно, я выглядел так, будто бы только что выбрался из мусорного бака: не умыт, не брит, с всклокоченными волосами и в костюме, который выглядел так, будто я в нем спал. Но кому это, собственно, мешает? Вряд ли когда-нибудь мне придется вернуться в этот отель, а персонал отеля еще и не такое видел, быть может. Какое им до всего до этого дело?

Лифт опускался еле-еле, как будто кто-то придерживал тросы, на которых он подвешен. Внизу я кинулся вон из лифта, миновал медленно отворившуюся автоматическую дверь, пересек облицованный мрамором холл отеля и под неодобрительным взглядом наряженного в ливрею пингвина у выхода молча перекинул сумку через левое плечо — и в результате застрял в проеме вращающейся двери.

Высвобождаясь из плена, я уже не смотрел в его сторону, но мне казалось, я слышал, как на его невозмутимом лбу возникла вертикальная складка. Вероятно, в этот момент, видя очевидную поспешность, с которой гость покидает отель, он задумался, оплачен ли счет, но меня это не волновало. Это была забота этой загадочной конторы «Флеминг и сын». Уже почти бегом я подскочил к первому попавшемуся такси, закинул чемодан на заднее сиденье и так нервно и беспокойно усаживался на переднем сиденье, что чуть не прищемил себе голову дверью.

Расторопный водитель поспешил завести мотор еще до того, как я захлопнул дверь за собой и начал приходить в себя. Видя мою спешку и рассчитывая в связи с этим на щедрые чаевые, он ловко вырулил на дорогу и стремительно помчал меня через весь город в аэропорт.

В аэропорт мы прибыли ровно в ту секунду, когда захлопнулись металлические ворота и тяжелый лайнер начал выруливать на взлетную полосу. Я опоздал на свой рейс.

Было утро.

Все оставшееся утро и большую часть дня я провел, стоя в проходе переполненного аэропорта, окруженный бесконечно снующими людьми. Сначала это была банда орущих хулиганов, которая плавно переходила в чуть более организованную (но не слишком) орду молоденьких военнослужащих, которые с армейским напором загружались в самолет, вероятно отправляясь на выходные в увольнительную. Если бы у меня была бронь, я бы имел право на новый билет. Я уже готов был обратиться к менеджеру с этим вопросом, когда вспомнил, что брони-то нет. Когда я менял билет, меня предупредили об этом, но я тогда хотел сэкономить деньги, кто же знал, что так все обернется!

Я уже говорил, что иногда веду себя…, да, кажется, я уже об этом упомянул.

Два последующих часа прошли в сплошной одиссее следующих одна задругой не слишком осмысленных поездок на метро и наземном транспорте, которые не то чтобы привели меня в итоге в исходный пункт моего путешествия, но и не слишком от него отдалили. В конце концов, я сделал над собой мысленное усилие и решился потратить остаток своих карманных денег, накопленных с таким трудом, взяв такси до Грайсфельдена.

Не могу забыть взгляда, который бросил на меня таксист, услышав пункт назначения. Будь я чуть повнимательнее, это должно было бы меня насторожить.

Поездка на такси заняла почти целый час. Судя по карте, Грайсфельден находился совсем недалеко, но это впечатление оказалось обманчивым. Дело в том, что дорога оказалась очень неудобной. Лишь в самом начале такси ехало по ровному и удобному автобану, затем дорога сузилась, перешла в петлявшую по сельской местности проселочную дорогу, а затем мне показалось, что мы едем по дороге, которая вовсе не заслуживала названия трассы. К тому же дорога все время петляла так, что невозможно было понять, в каком направлении мы движемся.

Не скажу, что мне совсем не понравилась эта поездка. Если честно, за окном мелькал поистине живописный ландшафт, и в конце такого изнурительного дня было невыразимо приятно нежиться в удобном кресле «мерседеса», разглядывать окрестности и слушать тихую музыку, льющуюся из автомагнитолы. Шофер не пытался завязать никакой беседы, что меня в принципе в данный момент совершенно устраивало, однако он то и дело бросал на меня странный взгляд, стараясь, чтобы этот его взгляд остался незамеченным.

Уже где-то в середине нашей поездки начато смеркаться и близко подступавшие к дороге деревья, мимо которых мы проезжали, стали превращаться в огромные массивные стены, которые, казалось, окружают дорогу непроницаемым туннелем, ведущим прямо в никуда.

По крайней мере, судя по реакции таксиста, цель нашей поездки была примерно таковой. А чего я ожидал? Молодая особа, с которой я пару раз беседовал по телефону, когда связывался с конторой «Флеминг и сын», и не скрывала от меня, что Грайсфельден — довольно мелкий населенный пункт, находящийся к тому же в отдаленной, оторванной от цивилизации местности. Забытое Богом местечко, как говорят, глухомань.

Таксист прервал свое упорное молчание лишь незадолго до конца нашего путешествия, да и то не для того, чтобы поговорить со мной, а чтобы, бросив гневный взгляд на автомагнитолу, пробурчать что-то мне непонятное и резким движением вырубить радио. Уже несколько минут слышимость из приемника становилась все хуже, затем из колонок раздалось шипение, индикаторы поиска радиостанции бешено замигали, так как магнитола предпринимала последние усилия, чтобы обнаружить какую-нибудь радиостанцию. Но тщетно.

— Сломалась? — спросил я, не потому, что это меня действительно интересовало, а просто из чистой вежливости, так как чувствовал, что он ждет от меня какой-то реакции.

— Нет, — ответил таксист и состроил гримасу. — Это все из-за местности. Здесь всегда так.

— Что, не принимается радиосигнал?

— Не только, — ответил таксист. — Ни радио, ни телесигнала, ни спутникового телевидения, ни GPS, ни мобильной связи — ничего здесь нет. — Он озабоченно пожал плечами и переключился на самую тихую скорость, прежде чем продолжить: — Здесь вообще ничего не функционирует. Какая-то аномальная зона.

Я бросил на него косой взгляд, подавил вздох и еще раз вспомнил то впечатление, которое уже один раз приходило мне в голову: захолустье, глухомань. Богом забытое местечко.

Тем временем автомобиль мучительно преодолевал довольно крутой подъем, водитель прибавил скорость, дорога круто вильнула, и фары нашего автомобиля уперлись в пустоту — перед нами был не менее крутой спуск, дорога уходила далеко вперед прямая, как школьная линейка. Открывшийся нам склон холма был также покрыт густым лесом, который в эту почти безлунную ночь казался плотной, компактной массой. Однако именно с этой точки была прекрасно видна вся лежащая внизу местность. В этой долине и был Грайсфельден.

Вот это дыра!

Это была первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я увидел место, в котором должен был провести следующие три месяца моей жизни и вновь восстать из пепла, как птица феникс, став мультимиллионером. Ну что за дыра!

В этот момент почти ничего нельзя было разглядеть, но меня охватило неприятное предчувствие, и это не было связано ни с темнотой, ни с моей усталостью, а с тем, что смотреть-то было определенно не на что.

Грайсфельден лежал на дне почти абсолютно круглой котловины, края которой поросли густым дремучим лесом, простиравшимся во все стороны. Сам населенный пункт был в поперечнике не более двух с половиной — трех километров, имел почти правильную круглую форму, на левом его фланге выделялось нечто вроде холма, на вершине которого высилось темное, странное, построенное как-то угловато строение. То ли это был необычайно большой дом, то ли маленькая крепость, то ли смотровая башня — я мог только гадать, так как здание не было освещено. Кстати, это относилось и ко всему остальному городку. Даже если там и были уличные фонари, они почему-то не были зажжены, и даже окна большинства зданий были совершенно темны. Тоненький серпик луны не мог давать много света, а небо весь день было преимущественно затянуто облаками, так что на землю не падал даже свет звезд.

Однако, несмотря на почти полную темноту, мне удалось заметить, что большинство зданий невысокие, устарелой постройки, но, возможно; мне это только показалось. Была почти кромешная тьма, и, возможно, моя фантазия просто восполняла то, чего не могло приметить мое зрение. После всего, что я слышал и пережил, Грайсфельден просто обязан был быть средневековым городом, с маленькими каркасными домами, крытыми кровельной щепой, громоздкими башнями и пятиметровой крепостной стеной из замшелых камней.

Первое здание, мимо которого мы проехали, совершенно не сочеталось с этим впечатлением. Это была бензоколонка.

Хотя не светились ни рекламные огни, ни окна ангара для бензозаправщиков, одного беглого взгляда хватило на то, чтобы понять, что это массивная бензозаправочная колонка старого образца, не оснащенная устройством для кредитных карт и уж тем более современной электроникой, отсасывающей лишний газ из подающих шлангов. Сзади стояло здание, которое действительно было каркасной постройкой, высотой примерно в три этажа. Кроме того, на его крыше стояла спутниковая тарелка, диаметром не менее полутора метров. Не слишком ли это, учитывая замечание шофера, что здесь вообще не было телесигнала и мобильной связи?

Мое впечатление о Грайсфельдене становилось все хуже и хуже. Наш автомобиль двигался все медленнее по мере приближения к центру, мы свернули с широкой дороги на какую-то боковую улочку, идущую мимо жилых домов, но по дороге нам попадалось, однако, очень мало жителей городка, хотя было еще совсем не поздно. Те обитатели городка, которые все-таки оказались на улице, показались мне слишком напряженными и куда-то спешащими, словно убегающими.

Может быть, здесь просто побаивались чужаков?

Ах, черт, да не все ли мне равно? В конце концов, я здесь совсем ненадолго. По мне, пусть бы этот Грайсфельден находился бы в еще большей глуши и был населен потомками или клонами Квазимодо из «Собора Парижской Богоматери», я все равно не отказался бы от моего шанса отбыть здесь свои двенадцать недель ради того, чтобы вернуться домой человеком, добившимся успеха.

В этой мелькнувшей в моей голове мысли было что-то глубоко комическое. Несколько лет назад я покинул Германию и отправился в Америку именно для того, чтобы осуществить свою американскую мечту. Довольно банальная история. Начать посудомойщиком, чтобы затем добиться успеха, сделать карьеру и, наконец, стать миллионером. Первая часть моей карьеры (я имею в виду карьеру посудомойщика) мне вполне удалась, однако где-то на пути к успеху я потерпел сокрушительную неудачу. Если теперь я уже как американец, приехав в Германию, возвращусь обратно миллионером, будет занятно.

— Мы почти приехали, — буркнул таксист.

Я не сразу понял, что он имеет в виду, поэтому, как только до меня дошел смысл его слов, я порывисто сунул руку в карман куртки, чтобы достать бумажник и отсчитать причитавшуюся ему сумму. Это было нетрудно, так как это были почти все мои деньги. Тем временем такси свернуло в еще более узкую улицу, почти совсем замедлило ход, скользнуло светом фар по фасаду скромного кирпичного здания и остановилось. Я расплатился, вылез из такси и, пока шофер доставал из багажника мой чемодан, который он бесцеремонно плюхнул прямо возле моих ног, начал осматривать здание.

Нельзя сказать, что мне удалось многое рассмотреть. Простое, двухэтажное строение из темно-красного кирпича с известковыми потеками, тусклый желтый свет, падающий из маленьких скромных окон, под крышей чердачные оконца. На табличке над входной дверью красовалось название этой гостиницы: «У Таубе».

— Это действительно гостиница? — спросил я у таксиста.

— Сто процентов, — ответил он. — Она здесь единственная. Всего хорошего. — Он улыбнулся какой-то неискренней улыбкой, больше похожей на виноватую гримасу, поспешно уселся за руль и уехал. Я проводил такси угрюмым взглядом, взял чемодан и поднялся по трем дощатым ступеням к входной двери.

Внутренний вид этой голубиной гостиницы вполне соответствовал ее внешнему виду, мягко говоря, деревенскому. Это была одна из тех простых деревенских гостиниц, которые сейчас увидишь разве что только в старых художественных фильмах, но только не такая красочная и уютная, как в кино. В зале стояло около полдюжины низких, грубо сколоченных столов, окруженных такими же стульями. Занят был только один столик. Помещение было перегорожено широкой, довольно ветхой раздвижной дверью из множества звеньев, которая, вероятно, иногда раздвигалась, и тогда холл превращался в местное подобие танцевального зала. Буфетная стойка была неопределенного цвета и так поцарапана, что вряд ли можно было себе представить, как на этой поверхности можно поставить стакан с водой, чтобы он не покачнулся. Стеллаж за стойкой был такой же грубый и бестолковый, как и вся остальная обстановка помещения, однако имелся еще традиционный посудный шкаф с круглыми окошками из толстого желтого стекла, за которыми просматривались упаковки сигарет, плитки шоколада и упаковки с игральными картами. Исключение из этого ретро-интерьера пятидесятых составляла аккуратная ультрасовременная стереозвуковая установка, расположенная на дополнительно пристроенном стеклянном основании под витриной, а по бокам от нее стояли высокие стойки, забитые CD-дисками и аудиокассетами. А вот и хозяин гостиницы.

Собственно, я сам сделал вывод о том, что этот субъект является хозяином. Об этом говорил тот факт, что он стоял за буфетной стойкой и полировал стаканы сухим полотенцем, бросая на меня изучающие взгляды поверх стекол круглых, а-ля Джон Леннон, очков. Неповторимый ансамбль с очками составляли добела застиранные джинсы, которые сидели так плотно, что чуть не светились насквозь, и не слишком свежая белая рубашка с рюшами на воротнике и манжетах. Высокий лысеющий лоб обрамляли длинные темно-каштановые волосы, завязанные на затылке конским хвостом. Был бы он лет на тридцать младше и на несколько килограммов легче, я бы не удостоил его второго взгляда. Но я сделал усилие, чтобы подавить ухмылку. Похоже, что здесь, в Грайсфельдене, время просто остановилось.

Но, если честно, уж лучше престарелый хиппи, чем город, полный клонов Квазимодо.

— Хай, — вырвалось из меня с некоторым опозданием. Престарелый хиппи перестал полировать свой стакан и несколько мгновений смотрел на меня отсутствующим взглядом. Через пару секунд я опомнился и поприветствовал его более адекватно: — Добрый вечер.

— Добрый вечер, — ответил хозяин.

Он уставился на меня с нескрываемым любопытством. Я не сразу понял, хорошо или плохо здесь относятся к новым людям, однако было ясно, что видят здесь их не часто, пожалуй даже редко.

— Разрешите представиться, Горресберг, — промолвил я, возможно, слегка беспомощно. — Франк Горресберг. Мне здесь назначено. Встреча с…

— Так вы ищете этого поверенного? — прервал меня престарелый хиппи.

— Да, — ответил я. Не потому, что мне нечего было больше сказать, но я не стал ничего объяснять, лишь пожал слегка плечами. Почему, собственно, я должен что-то объяснять совершенно чужому человеку, которого это абсолютно не касается? — Да, можно так выразиться.

— Я так и думал, — ответил хозяин. — Давненько я не видел здесь приезжих, однако сегодня вечером, думаю, я наверстаю упущенное, — он усмехнулся, но в то же мгновение спохватился, придал своему лицу серьезность, словно понял, что я не намерен отвечать ему улыбкой на такое глупейшее замечание. Здесь он сделал кивок головой в сторону единственного занятого столика.

— Ваши коллеги уже собрались, — сказал он. — Желаете что-нибудь выпить?

— Не сейчас. — Я подхватил мой чемодан, повернулся в указанную им сторону и тут с неприятным чувством обнаружил, что меня, совершенно не стесняясь, во все глаза разглядывает полдюжины чужих людей.

Коллеги? Что значит «коллеги»?

Вообще-то, их было четверо. Вместе со мной — пятеро. Мгновенно и инстинктивно я почувствовал, что это была за ситуация. Классический фальшстарт. Я тут, как какой-то дурак, мялся и мямлил что-то, в то время как эта компания спокойно сидела и разглядывала меня. Нет никакого сомнения, что они составили обо мне самое нелестное мнение.

За неопрятным столом, который был испещрен следами стаканов, прожженными дырочками и остатками еды, сидели две девушки и двое парней. Девушки представляли собой полную противоположность друг другу. Одна — маленькая и слегка полноватая, но красивая, со светлыми, коротко стрижеными волосами и веселыми глазами, другая — стройная, спортивного типа, с длинными, до плеч, гладкими рыжими волосами и гораздо красивее, чем полненькая, почти красавица. Пожалуй, она была бы совершенной красавицей, если бы не явный холод, который излучало ее лицо, и скрытая надменность во взгляде. Этот взгляд вынуждает тебя невольно держаться на дистанции. Обе они были настолько разные, как будто нарочно подобранные, чтобы оттенять друг друга.

Однако, присмотревшись к остальным, я вынужден был заметить, что это относится не только к девушкам. На первый взгляд, между всеми нами не было абсолютно ничего общего, так что невозможно было поверить, что я мог бы быть в родственных отношениях с этой компанией.

— Ты, должно быть, Франк.

Голос светловолосого юноши, сидевшего напротив меня, не только вырвал меня из череды моих мыслей, но и показал мне, что я минимум десять секунд неприкрыто пялился на обеих дам, причем не с самым изысканным выражением лица, судя по насмешливым искоркам в глазах полненькой толстушки. Надеюсь, я хотя бы не пустил слюни.

Почувствовав себя слегка виноватым, я внимательно посмотрел на парня, который обратился ко мне. В первый момент он показался мне прямо юношей, хотя при ближайшем рассмотрении я установил, что он вряд ли был моложе меня больше, чем на год, и вряд ли моложе четвертого в нашей компании, который находился рядом с ним. Однако все его существо излучало какую-то юношескую прелесть. Вьющиеся светлые волосы, спадающие на плечи, свободная джинсовая рубашка и подходящие к ней брюки, заправленные в стоптанные ковбойские сапоги. Я мог рассмотреть все детали его одеяния, несмотря на то что он находился на другой стороне стола, так как он сидел на стуле, далеко отстоящем от стола, и в такой позе — широко расставив ноги, с надменным видом — будто только и ждал, чтобы кто-то вошел, споткнулся об его расставленные сапоги, чтобы выставить посетителя идиотом. Ну и дела! Что за представление? И этот тип — мой дальний родственник? В это я просто отказывался верить.

— Да, действительно, я Франк Горресберг, — слегка смущенно ответил я, автоматически пожимая руку светловолосого, которую тот протянул мне над столом. Каким образом он проделал этот трюк, не упав со стула, осталось для меня загадкой. — Но откуда…?

— Эд, — представился мой светловолосый визави. — Если угодно, Эдуард. Но мне больше нравится Эд, если честно, как, впрочем, и всем, кто меня знает.

Он коротко и сильно пожал мою руку, подался назад и указал на светловолосого гиганта, который сидел рядом с ним и внимательно и почти сочувственно (по крайней мере, мне так показалось) рассматривал меня. Я удостоил его коротким взглядом. Я еще никогда не имел дела с такими накачанными парнями, логично предположить, что я склонен скорее осуждать людей такого типа.

— Это Стефан, — продолжал блондин. — Я — Эд, а так как в нашей группе только трое мужчин, то ты должен быть Франком. — Он удовлетворенно ухмыльнулся своему умозаключению (не знаю, чего он ожидал — что я буду слушать его с разинутым ртом и хлопнусь на колени, чтобы почтить его как достойного последователя Шерлока Холмса?), указал легким движением на обеих дам и произнес: — Юдифь и Элен. Не хватает только Марии, но женщинам свойственно опаздывать… Хотя, не помню, ее точно зовут Мария?

Не знаю, к кому относился этот вопрос, ждал ли он реакции на свое замечание относительно женской пунктуальности, во всяком случае, он ничего не дождался и, чтобы как-то замять неловкость, взглянул на свои наручные часы. Встреча была назначена на восемь вечера, а до этого времени оставалось еще добрых десять минут. Меня это удивило, так как я добирался сюда в такой спешке, что был уверен, что уже гораздо позднее.

— У нее есть еще несколько минут, — сказал я, чем заслужил одобрительный взгляд толстушки (если я правильно понял неточный жест Эда, ее звали Юдифь, это имя больше подходило рыжеволосой).

Эд уважительно присвистнул, бросив взгляд на толстое матовое серебро моих швейцарских часов.

— Вот это вещь! — с восторгом сказал он.

Я встретил его замечание равнодушно, слегка пожал плечами и одернул рукав куртки. Эд был прав. Эти часы были самой моей большой драгоценностью, которой я когда-либо обладал, а что до Эда, он может делать по этому поводу любые выводы, какие ему угодно. Пару лет назад я выиграл это сокровище в покер у какого-то бедняги, который играл еще хуже меня и которому везло еще меньше, чем мне. Я бы давно продал эти часы, но я пока не встречал никого, кто был бы в состоянии заплатить хотя бы за ремешок этих часов.

— Ну если все вы из нашей пятерки или там шестерки, то где же Флеминг? — спросил я.

— Да, действительно! — с видом триумфатора вопросил Стефан, словно проснувшись. Смешно! Поистине, он сделал все, что мог, чтобы я не разочаровался в своем мнении по поводу этого стокилограммового мешка с мускулами, голова которого была покрыта ежиком коротких светлых волос, которые обрамляли не слишком высокий лоб.

Эд закатил глаза (предусмотрительно стараясь, чтобы этого не заметил Стефан) и быстро ответил:

— Наш щедрый благодетель скоро будет, — кивком головы он указал на раздвижную дверь. — Он там ожидает уже примерно час. Он уже заказал два кофе, большую кружку пива и кусок сырного пирога.

— Яблочного, — возразила Юдифь. — Я точно видела, что это был яблочный пирог.

Конечно, это колоссальная разница!

— Тогда почему мы не можем туда войти? — спросил я.

— Потому что Цербер нас не пускает, — ответил Эд, показывая многозначительно на хозяина. — Он сказал, что мы только тогда должны войти к нему, когда все соберемся.

— Интересно, а как он нас удержит, если все же мы захотим войти? — спросил я, все больше удивляясь. — Он что, силу применит?

В это же мгновение я пожалел о своих словах. Ни Эд, ни кто-либо другой не ответил ничего на мой вопрос, но я отлично видел их реакцию по выражению лиц. Какая-то противоестественная часть моей личности, склонная к саморазрушению, заботилась о том, чтобы с самого начала произвести на окружающих максимально дурное впечатление. И на сей раз она, эта часть, сделала свою работу довольно удачно.

Хотя бы один раз за этот день судьба была благосклонна ко мне, потому что именно в это мгновение открылась входная дверь и в залу вошла молодая женщина в однотонном твидовом костюме и в тяжелых, черных походных ботинках. У нее были абсолютно белые волосы, постриженные, но уложенные столь неаккуратно, будто эта женщина вовсе никогда не ходила в парикмахерскую, костюм на ней был не только старомодный, но еще и легкий не по сезону, к тому же совершенно неопределенного цвета. К таким женщинам больше всего подходит определение «серая мышка».

— Добрый вечер, — сказала она громким, дрожащим голосом, который говорил о том, что она вот-вот умрет от волнения. — Меня зовут Гертнер, Мария Гертнер. Я по приглашению адвокатской конторы «Флеминг и сын».

Цербер слегка повернул голову к столу, однако продолжал полировать свой стакан дальше, готов поручиться, что это был все тот же стакан, который он начищал и в момент моего появления здесь.

— Эти господа тоже приглашены по тому же вопросу, — пробурчал он. Похоже, он не слишком церемонился с теми гостями, которые почти ничего не заказывают.

Мария поблагодарила его слабым нервным кивком головы и подошла к нам поближе. Тяжело ступая своими огромными походными ботинками и сгибаясь под тяжестью своего большого чемодана, она подошла к нашему столику. Я невольно вспомнил, что в последней полученной мной (а значит, и всеми) инструкции было написано: «при себе иметь только самые необходимые личные вещи». Вероятно, у этой Марии особенно большие личные потребности.

Пока я подыскивал подходящие слова для приветствия, Эд вскочил, обогнул стол и протянул Марии правую руку, другой рукой он подхватил тяжелый чемодан, однако затем только, чтобы тут же поставить его на пол.

— Значит, ты Мария. Мы ждали тебя. — Он по очереди представил меня, себя и всех остальных (впрочем, точно такими же словами, какими до этого знакомил всех нас, это прозвучало, с одной стороны, фамильярно, а с другой — заученно, и еще больше ухудшило мое мнение о нем). Властным жестом он пресек ее желание что-то сказать, хотя мне показалось, что она порывалась это сделать.

— Знаю, знаю, ты дрожишь от нетерпения поближе познакомиться со всеми нами, дорогая, но придется немного подождать. Мы все ожидаем аудиенции у короля и не можем заставлять его ждать. Не так ли?

Это было уже слишком. Мария совершенно растерялась и удивленно оглядывалась вокруг. Я быстро обернулся и подошел к раздвижной двери. Манеры Эда начали действовать мне на нервы, хотя я знал его всего несколько минут. И с этим типом мне придется провести здесь столько времени? Веселенькое дело!

Так как я был ближе всех к раздвижной двери, я подошел к ней раньше всех, раздвинул створки и приготовился войти во второй зал.

Помещение на другой стороне выглядело точно так, как я его себе представлял, ну, может быть, еще немного хуже. Должно быть, в университетах есть специальный факультет, на котором будущих дизайнеров интерьеров обучают достигать верха безвкусицы и бедности мысли специально для того, чтобы оформлять гостиничные холлы и залы. Зал, который открылся передо мной, мог быть оформлен лучшим выпускником такого горе-факультета. Помещение было очень большим, минимум двадцать на двадцать метров, если не больше, в скучном шахматном порядке по нему были расставлены пивные столы и дешевые стулья. В воздухе пахло старым деревом, выдохшимся пивом и сигаретным дымом с легким оттенком блевотины, а холодный свет неоновых ламп под самым потолком довершали отталкивающее впечатление, оказываемое этим помещением. Все без исключения окна были закрыты тяжелыми дощатыми ставнями, краска с которых давно облетела, а у противоположной от двери стены располагалось небольшое деревянное возвышение, вроде сцены, на котором, вероятно, во время редких праздников могла играть небольшая группа музыкантов со второсортным певцом под гитару и неизменной губной гармошкой, которые развлекали редких гостей.

В данный момент на этой сцене стоял деревянный стол, за которым сидел стройный, невероятно молодой мужчина, который маленькими глотками пил кофе и смотрел на меня без тени удивления, несмотря на то что я вошел без стука или другого предупреждения. Должно быть, это и есть Флеминг. Да, это должен быть Флеминг, хотя бы потому, что, кроме него, в помещении никого не было. Весьма скоро я понял причину такого спокойствия этого типа. Разгадка была в том, что прямо перед ним на столе стоял открытый ноутбук. Он был слегка повернут в сторону, и одного взгляда на монитор было достаточно для того, чтобы понять, что он был подключен к видеокамере, которая была установлена в передней зале. Этот тип за нами наблюдал!

Я сделал еще шаг вперед, за спиной я слышал, как остальная компания вошла в зал, и глубоко вздохнул, чтобы произнести несколько слов, чтобы прояснить ситуацию. Флеминг быстро поставил кофейную чашечку на стол и встал. По-видимому, выражение моего лица ясно показывало мое настроение. Флеминг бросил нервный и явно виноватый взгляд на компьютер и даже не осмелился захлопнуть монитор, а я бросил еще один взгляд на его лицо. Странно, но я ожидал увидеть что-то совсем другое. Судя по письмам, которые я получал, и по нескольким телефонным разговорам, я мог ожидать увидеть господина в темном костюме, с седыми волосами и изящно одетого, по крайней мере белая рубашка и галстук.

Флеминг был полной противоположностью.

Не думаю, чтобы он был хотя бы на лень старше меня, а может быть, даже на несколько лет моложе, одет он был в черный вязаный свитер с воротником стойкой, белые джинсы и кроссовки «Найк», а волосы у него были, пожалуй, погуще моих. Он был плохо выбрит.

Ничего примечательного не могу сказать о его лице. Он перевел взгляд со своего компьютера на нашу компанию, придал своему лицу извиняющееся выражение, и в следующую секунду его лицо, а потом вся голова взорвалась и разлетелась на мелкие кусочки.

В первый момент я даже не испугался. Конечно, внутри себя я испугался, как и любой на моем месте, но шок был настолько силен, что в первые секунды я просто вообще ничего не почувствовал, кроме полнейшей растерянности, для других чувств, наверное, просто не осталось места. В конце концов, не каждый лень переживаешь такое: человек, который ничего дурного не сделал, кроме того, что встал тебе навстречу и выключил компьютер, вдруг взрывается у тебя на глазах.

Буквально взрывается.

Я и до сих пор не могу взять в толк, на самом ли деле я это видел, или это моя фантазия сыграла в этот момент такую плохую, шутку, но я совершенно отчетливо видел, как его лицо сначала раздулось как воздушный шар, который по ошибке подключили к компрессору высокого давления. Глаза вылезли из орбит, щеки раздулись, как на иллюстрации из детской книжки пятидесятых годов (ветер, который дует на облака), а губы словно растянулись в злорадной гримасе, не хватало еще, чтобы взорвавшийся рот произнес комичное «бэнг». За долю секунды глаза словно глянули в разных направлениях, и, по крайней мере, в одном из них мелькнуло выражение полного и абсолютного удивления — не ужас, определенно, не ужас, он просто не успел испугаться, а волосы на голове встали дыбом, как у персонажа комиксов, который сунул палец в штепсельную розетку.

Тут сзади меня резко вскрикнула одна из женщин, и это вывело меня из оцепенения. Моя истерическая фантазия спряталась в принадлежавший ей уголок моего подсознания, и я вернулся к реальности, которая была не лучше кошмарной галлюцинации.

Все произошло невероятно быстро, менее чем за секунду, но секунда может длиться невероятно долго, особенно если твой мозг действует не на обычной земной скорости, а прокручивает случившееся как в замедленной съемке. Тогда в одну секунду вмещается огромное количество впечатлений, мыслей, ощущений. Именно это и случилось со мной в эту секунду. Лицо Флеминга, которое я не успел даже подробно рассмотреть, взорвалось и разлетелось во всех направлениях, в том числе и в мою сторону. Затем взорвалась и вся голова, хотя я не совсем уверен, что это был именно взрыв. Не было никакой вспышки, никакого пламени, дыма или чего-то в этом роде, его череп просто разделился на части, да так быстро, что уже через секунду на его шее оставались лишь красные клочки из остатков кожи, тканей и костей. Мне даже показалось, что один глаз, пролетая мимо меня, бросил на меня взгляд, полный упрека, осколки костей, словно шрапнель, вонзились в столешницу, а на стене за столом отпечатался примерный контур тела из пятен крови и кусочков плоти. Все помещение казалось погруженным в кровь, даже освещение на какой-то момент показалось красным, это было настолько мучительное впечатление, что я крепко зажмурил глаза, чтобы прекратить это кошмарное наваждение.

Напрасно.

Видение никуда не делось. Перед глазами стояла та же картина, даже более красочная и подробная. Моя фантазия, потрясенная увиденным, взялась работать заодно со зрением, вмиг дорисовав те подробности, которых я не заметил за короткие мгновения этого кошмара. Мало того, в этот момент что-то мягкое и теплое шлепнулось мне на лицо и стекло по щеке вниз. Крошечные осколки кости разлетелись, подобно заряду из духового ружья, и один из них вонзился мне в левую тыльную сторону кисти. Боль была не сильная, не сильнее укуса пчелы, но само сознание, что это чужая плоть, еще недавно бывшая живой, было настолько мучительно, что я уже не мог дальше этого вынести. Флеминг все еще стоял на дощатом помосте в десяти метрах от меня, спина была еще прямой, как это ни абсурдно, а руки его были слегка выставлены вперед и покачивались, словно у пугала, двигающегося на ветру. Голова отсутствовала. Из перебитых шейных сосудов брызгала кровь, как из перебитого водяного шланга, а некоторые нервные волокна, хотя и не получали больше команд, продолжали поддерживать руки, которые почему-то еще не опустились вдоль тела, а наоборот, подрагивали и делали попытку подняться. И тут…

…тело без головы сделало шаг ко мне и подняло руку, словно указывая на меня.

Это было уже слишком. Может быть, я потерял сознание, однако не знаю, возможно ли это — упасть в обморок и при этом оставаться стоять одновременно. Хотя, пожалуй, это столь же невозможно, как и то, что тело, лишенное головы, шагнуло навстречу и сделало отчетливый угрожающий жест в мою сторону. Наверное, все же мое сознание отключилось на какой-то короткий момент, потеряв контакт с моими мыслями, иначе объяснить все это просто невозможно. К счастью, в этот момент меня окутала кромешная тьма. Ужасные картины пропали, и у меня было чувство, будто я проваливаюсь в бездонную темную пропасть, и в этом падении не было ничего ужасного, наоборот, это даже было в какой-то степени приятно, потому что мне было совершенно все равно, что меня там ожидает. Хуже, чем в действительности, уже ничего быть не могло.

Но и это мгновение покоя довольно быстро закончилось. Крик, в котором соединялись, по крайней мере, несколько голосов, вернул меня к реальности, я услышал приближающиеся ко мне шаги, и кто-то отвесил мне довольно сильный удар, из-за которого я отлетел в сторону, пошатнулся и упал около какого-то стола. Из-за этого удара у меня перехватило дыхание, я шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы и, наконец, открыл глаза. К столу, за которым все еще стояла обезглавленная фигура Флеминга, подбежали Эд и Стефан. Мне повезло: вследствие удара я так перевернулся, что уже не мог смотреть в направлении Флеминга, да и спешивших к нему Эда и Стефана едва видел боковым зрением.

Вероятно, в сторону меня отбросил Стефан. Он мог бы обойтись и без этого, пробежать мимо меня, не трогая, но он принадлежал к той породе людей, которые лучше оттолкнут другого, чем хотя бы чуть-чуть свернут со своего пути. Почему-то эта ничтожная подробность не ускользнула от моего внимания, и я добавил еще несколько минусов к моей оценке этого узколобого Арни. Сзади меня в зал протиснулись Элен и толстушка, а Мария стояла в проеме полуоткрытой двери и испуганно заглядывала внутрь. Скорее всего, она не видела, что произошло, просто она была одной из тех, кто дрожит от страха перед входом в любую незнакомую комнату.

Сам не знаю, почему я пропустил Элен мимо и резко выставил вперед руку, чтобы схватить Юдифь, которая шла вплотную к ней. Мягко, но настойчиво я попытался, взяв ее за плечи, отвернуть лицом к двери, чтобы избавить от созерцания этого ужасающего зрелища.

— Что такое? — недовольно промолвила она, инстинктивным движением пытаясь вырваться. Она была неожиданно сильна, что меня удивило, но я автоматически стиснул свои объятия.

— Не смотри туда, — быстро сказал я. — Не надо! — Горло сжимало спазмом, я с трудом выдавил из себя эти несколько слов. Истерика потихоньку проходила, но вместо этого внутри меня нарастала ужасающая дурнота. Я почувствовал, что меня вот-вот вырвет. Боже мой, его голова взорвалась у меня на глазах. Это ужасно!

Юдифь оставила попытку вырваться, однако попыталась повернуть голову и посмотрела в направлении, в котором убежали Эд и Стефан. Когда она повернула голову обратно ко мне, она выглядела еще более смущенной, чем раньше. Вероятно, два добрых самаритянина закрыли своими спинами обезглавленный труп Флеминга, и Юдифь его не разглядела. Про себя я гадал, кто из них двоих не выдержит первым, представляя, как одного вырвет прямо на его более стойкого соседа.

— Да что происходит? — спросила сбитая с толку Юдифь. На ее лбу между бровями прорезалась недовольная складка. Ее голос окреп. — Что за ерунда?

— Тебе действительно незачем на это смотреть, — устало сказал я. — Это зрелище не для тебя, поверь мне.

Мне становилось все хуже. Я почувствовал, что больше мой желудок не выдержит и вот-вот выплеснет все свое содержимое наружу. Я почувствовал во рту вкус желчи.

Моя слабость подтолкнула Юдифь к действиям, и она снова решила посмотреть в сторону Эда и Стефана, и когда она после этого взглянула на меня, ее взгляд уже не выражал никакого смущения, в нем была ярость. Одним сильным рывком она освободилась и обернулась.

— Сумасшедший! — пробормотала она и убежала.

Я отпустил ее. Мои колени дрожали так, что, попытайся я сделать хоть один шаг, я бы потерял равновесие. Ну что ж, если она так этого хочет, пусть получит свое. В конце концов, я ей не нянька.

Я кинул короткий взгляд на Эда, Стефана и Элен — они стояли рядом, склонившись над трупом Флеминга, который, наконец, упал, так что мне видны были только их согнутые спины. Я повернулся в противоположную сторону и увидел, что Мария уже вошла в залу, сделала несколько шагов вперед, и в двери появился хозяин гостиницы, который все еще держал в руках полотенце и стакан. Он недоверчиво и c подозрением смотрел на происходящее. Похоже, его больше заботила репутация его заведения, нежели что-то еще. Перепуганная, истерическая часть моей личности злорадно усмехнулась, представив себе, какое у него будет лицо, когда он увидит, что сделалось с его драгоценными обоями.

— Что случилось? — пробормотала Мария каким-то серым, бесцветным голосом.

— Это ужасно, — ответил я. — Выйдите, пожалуйста, наружу.

Не дожидаясь следующих вопросов (хотя, по всей видимости, она не намеревалась ничего спрашивать, так как я видел уголком глаза, как она повернулась и, оттесняя Цербера, поспешила к выходу из зала, словно обрадовавшись, что ей наконец-то сказали, что нужно делать), я собрал все свое мужество и обернулся.

В это мгновение Эд выпрямился и повернулся ко мне, мы встретились взглядами. Он выглядел абсолютно бледным, но не особенно испуганным, видимо, он был в глубоком шоке, как и я. Ему нужно было, вероятно, еще несколько секунд, чтобы вообще понять, что он увидел.

В его голосе прозвучали не растерянность или испуг, а скорее злость:

— Черт вас всех побери, да не стойте же, как болваны! Вызовите «скорую помощь»!

— «Скорую помощь»? — мой голос, который я слышал словно со стороны, прозвучал, как визг престарелой истерички. — Какую еще «скорую помощь»? В лучшем случае нам понадобится хорошая уборщица.

Глаза Эда снова блеснули гневом, он понял, что ко мне обращаться бесполезно, но все же не оставил своих бессмысленных попыток. Он сделал шаг в сторону хозяина гостиницы и с повелительным жестом произнес:

— Вы меня слышали? Нам нужен врач, и поскорее!

— Что случилось? — прошептал хозяин. Наконец-то он выглядел слегка озабоченным. Может быть, он, наконец, обнаружил, что обломки костей поранили столешницы его драгоценных столов?

— Да позвоните же скорее!

Нельзя сказать, чтобы Эд кричал, но он придал своему голосу такое звучание, которое уже граничило с ультразвуком. Это подействовало. Хозяин состроил оскорбленное лицо, однако покорно повернулся и вышел. Эд бросил на меня презрительный взгляд и сразу отвернулся, чтобы снова склониться над трупом. Спины Стефана и Элен заслоняли от меня тело покойного, но я видел, что они что-то пытаются сделать. Может быть, они пытаются приставить к трупу оторвавшуюся голову? Юдифь стояла немного в стороне и смотрела на все происходящее со смешанными чувствами ужаса и живейшего интереса. Неужели я здесь единственный нормальный человек, у которого не железные нервы?

Я почувствовал, что уже почти раскаиваюсь в том, что приехал сюда в погоне за какими-то призрачными миллионами, однако мои ноги против моей воли понесли меня к помосту. Юдифь испуганно посмотрела в моем направлении, но, спохватившись, снова с интересом уставилась вниз. Я почувствовал, что революция в моем животе как-то успокаивается. Мне все еще было плохо, однако на этот раз я знал, какое зрелище меня ожидает, и попытался внутренне подготовиться к этому. Лучше я увижу все, как есть, чем буду давать волю своей необузданной фантазии, которая рисует самые немыслимые ужасы.

По мере приближения к помосту я невольно все замедлял и замедлял шаги. Колени стали ватными и ничего не чувствовали, к тому же мои руки начали трястись. Не доходя шага до помоста, я остановился, собираясь с духом, чтобы, наконец, взглянуть через спины собравшихся на картину, видеть которую мне бы хотелось сейчас меньше всего на свете.

Эд выпрямился. Он все еще казался рассерженным, и я готов был встретить в его взгляде презрение.

— Ты что-нибудь понимаешь? — растерянно пробормотал он.

— Ты о чем? — наверное, мой голос прозвучал истерически. А что я мог понять в этом абсурде?

— Я о первой помощи, черт возьми, — ответил Эд. Эдуард. Теперь я окончательно решил называть его так. — Ты умеешь оказывать первую медицинскую помощь?

— Первую помощь? — Я приблизился еще на полшага и уже мог видеть плечи Флеминга и часть шеи. Сердце бешено забилось в груди, и я вновь почувствовал вкус желчи во рту и подступающую тошноту. Я сделал судорожный глоток, чтобы остановить подступившую дурноту, иначе меня немедленно бы вырвало, в самом буквальном смысле. — Не думаю, что нам нужна первая помощь…

Эд отошел в сторону, не дослушав меня, и я проглотил остаток своей речи, когда увидел, наконец, то, чему невозможно было поверить.

Флеминг лежал на спине в странной, противоестественной позе. Падая, он неловко вывернул левую руку, и она, по всей видимости, была сломана. Однако это была не единственная его проблема на данный момент. В его широко открытых, остановившихся глазах не было никакого следа жизни, а губы были сложены так, словно он только что пытался что-то сказать, но ему не хватило для этого воздуха. Его лицо не было бледно, скорее оно было какого-то нездорового серо-голубого цвета, а из носа вытекала тоненькая струйка крови, которая сбегала в складку рта, на подбородок и готова была уже стечь на шею.

В остальном его лицо выглядело неповрежденным. Оно никуда не улетело, не взорвалось, а его голова не разлетелась на тысячу осколков, а находилась именно там, где и должна была быть.

— Не слишком приятное зрелище, — голос Эда прозвучал Неожиданно сочувственно, а когда я поднял голову и, ничего не понимая, взглянул на него, то увидел, что и в его взгляде больше нет того презрения, и он выглядит почти сочувствующим, что было мне еще более противно.

Однако мне некогда было думать об этом, и я сосредоточился на Флеминге. Поверенный был мертв, это было видно с первого взгляда и не вызывало сомнений, однако он явно не взорвался и не превратился в зомби, и это тоже было очевидно.

— Боюсь, он прав, — со вздохом сказала Элен. — Первая помощь нам не понадобится. Этот человек мертв.

— С чего ты это взяла? — раздраженно буркнул Эд. — С таким же успехом он мог бы…

— Потому что я врач, — решительно прервала его Элен. — Вот с чего.

Эд растерянно заморгал. Даже Стефан удивленно взглянул на Элен, изучая ее красивое молодое лицо с каким-то новым выражением. Юдифь в ответ на это заявление лишь слегка пожала плечами. Я один продолжал взирать на покойника. Каким образом получилось, что голова его на месте? Я никак не мог постичь этого. Ведь я все видел своими глазами!

— Врач? — переспросил Эд.

— Если быть точной, интерн, — ответила Элен. Возможно, это объясняло, почему она так хладнокровна. Должно быть, она привыкла к виду трупов. Это многое объясняло, но мне казалось, что немного участия в такой ситуации ей не помешало бы.

— Это похоже на разрыв аневризмы, — невозмутимо продолжала она. — Ничего нельзя было предпринять. При таком диагнозе смерть наступает мгновенно. Думаю, он даже ничего не успел почувствовать.

— Аневризма? — переспросила Юдифь. Подозреваю, что Эд понял, о чем идет речь, а вот Стефан выглядел так, будто пытался уложить в своих немногочисленных извилинах это слово, прочесть его еще раз по буквам, чтобы как следует усвоить.

— Это разрыв кровеносного сосуда в мозге, — пояснила Элен. — Такое иногда происходит. Довольно загадочное заболевание, потому что, как правило, это протекает без каких-либо симптомов. Участок стенки кровеносного сосуда истончается, и при возрастании артериального давления выпячивается все больше и больше. Больше везет тем пациентам, у которых появляются головные боли, расстройства сознания, обмороки… — Она пожала плечами. — Но чаще ничего этого нет. Просто в какой-то момент давление становится слишком сильным. Сосуд лопается. Это как будто в голове разрывается маленькая бомба. Происходит это очень быстро, в одно мгновение.

Я непонимающе уставился на нее. Что она говорит?

— Думаешь, именно это и произошло? — спросил Эд.

Кажется, Элен заметила мой взгляд, потому что она повернула ко мне голову и несколько мгновений раздраженно смотрела на меня, затем снова презрительно пожала плечами и обернулась к Эду, чтобы продолжить беседу.

— Во всяком случае, именно так это и выглядит. Однозначно судить я конечно же не могу. Это может установить только врач при вскрытии. Может быть, нужно узнать, позвонил ли хозяин в «скорую помощь». Я думаю, нет никакой необходимости в том, чтобы сюда на всех парах неслась машина «скорой помощи», с сиреной и мигалками. Врачи «скорой» и так слишком часто жертвуют собой, когда это необходимо.

Вместо того чтобы встать и выйти, Эд только повернул голову и требовательно взглянул на меня, но я спокойно проигнорировал этот взгляд. Еще недавно я был тут, смотрел в лицо еще живого Флеминга, я все это видел! Это не укладывалось у меня в голове, и до Эда мне не было никакого дела.

— Ладно, я сам это сделаю, — с оскорбленным видом сказал он. Он выпрямился, повернулся и вышел, бросив на меня уничижающий взгляд, а я сделал еще шаг, чтобы подойти поближе и наклонился над Флемингом. Его лицо было на месте.

Синюшный цвет лица и широко открытые глаза производили отталкивающее впечатление, однако нельзя было не заметить, что при жизни это лицо было довольно симпатичным, почти красивым, однако не настолько, чтобы утратить мужественность. Только теперь, в этот момент, как ни странно, я окончательно понял, что вглядываюсь в лицо мертвеца. Я резко выпрямился и наполовину обернулся, чтобы внимательно рассмотреть пол. Никакой крови не было, ни в стенах, ни в столешницах не торчали обломки костей.

— Не самое красивое зрелище, — промолвила Элен. — Понимаю. Это не для каждого.

Если бы то же самое сказал мне Стефан, я бы дал ему в морду, не боясь получить сдачи, но сочувствие в голосе Элен было таким искренним, что я даже почувствовал прилив ответной благодарности и кивнул ей. Может быть, мое первое впечатление о ней было ошибочным. То, что казалась холодностью и высокомерием, возможно, было лишь защитной реакцией, панцирем, который, вероятно, необходим для людей такой профессии.

— Может быть, выйдем отсюда и подождем врача в холле, — предложила Элен. — Здесь нам все равно нечего больше делать.

Видимо, я был здесь не единственный, кто с радостью принял это предложение, так как и Стефан, и Юдифь обернулись более поспешно, нежели это было бы необходимо при нормальных обстоятельствах, и покинули возвышение. Элен все еще рассматривала что-то, вглядываясь в лицо покойного, не знаю, что она хотела там увидеть, затем присоединилась к нам. Она была последней, кто покинул танцзал. Юдифь задержалась у входной двери, чтобы пропустить ее в холл, затем плотно закрыла за ней раздвижную дверь.

У буфетной стойки стоял Эд, он держал у уха телефонную трубку и набирал телефонный номер, а рядом с ним нервно переминался с ноги на ногу хозяин гостиницы, который, казалось, вот-вот разорвется от любопытства. Мария присела за тот же столик, за которым мы все сидели до этого. Она выглядела еще более потерянной, чем раньше (при этом в ее лице не было заметно никакого интереса к происходящему). Стефан и Элен тоже направились к столику.

Я подождал, пока Юдифь повернется и пройдет мимо меня, протянул руку, но не отважился ее остановить, когда встретил ее взгляд.

— Подожди, — тихо сказал я.

К моему удивлению, она послушно остановилась на безопасном расстоянии и смерила меня не слишком дружелюбным взглядом.

— Я насчет того, что случилось… — беспомощно промямлил я. — Мне жаль, я не хотел…

Глаза Юдифи на миг вспыхнули, но затем сразу смягчились.

— Ладно, — сказала она. — Если бы я была на твоем месте и увидела все это… Я испугалась бы не меньше твоего. — Она подняла голову, наклонила набок и совсем дружелюбно произнесла: — Давай просто забудем об этом. О’кей?

Какой, к черту, «о’кей!»? Я совершенно не хотел и не намеревался ничего забывать. Однако по какой-то причине, еще мной не осознанной, я не хотел произвести на нее еще худшего впечатления, и поэтому я, кивнув головой, произнес:

— Оставим это.

Мы оба подошли к столику и сели, Элен и Стефан оказались на тех же самых местах, как и до этого, а Юдифь взяла стул от стоящего рядом столика и поставила его между моим стулом и стулом Марии, но я не совсем понял, что было тому причиной. То ли она хочет сесть поближе ко мне, то ли подальше от Стефана.

— Думаю, нам всем сейчас не помешало бы выпить по чашечке кофе, — произнесла Элен. Она подняла руку, кивнула хозяину гостиницы, он ответил ей понимающим кивком, хотя говорила она не слишком громко. — Эд, я думаю, надо вызвать полицию.

— Полицию? — испуганно воскликнула Мария.

— Это обязательно, если кто-то умирает неожиданно, без присутствия врачей или «скорой помощи, — спокойно объяснила Элен. — Не бойтесь! Нам только надо подождать до прибытия полиции, чтобы они запротоколировали наши показания. Обычная рутина.

— А куда нам вообще теперь деваться? — растерянно промолвил Стефан. Он беспомощно озирался вокруг. — Кто-нибудь из вас понимает, что нам теперь делать? Мне кажется, теперь, без Флеминга, мы абсолютно беспомощны, или у вас есть какие-то варианты?

— Да, Флеминг мертв, — сказала Элен, нахмурившись.

— И он был единственным, кто мог бы нам сказать, что делать дальше, — брюзгливо продолжал Стефан.

— Не думаю, что он умер нарочно, чтобы испугать нас, — сказала Юдифь. — Так что лучше заткнись и закажи себе пива. Наверняка появится кто-нибудь, кто скажет, что нам делать дальше.

— Ну а как насчет компьютера? — это Эд, окончив свои телефонные переговоры, подошел ближе, с неприятно довольным выражением лица и откупоренной бутылкой пива в правой руке. При взгляде на бутылку у меня прямо потекли слюнки, внезапно ужасно захотелось хлебнуть пивка, и я судорожно сглотнул слюну. Но на самом деле сейчас был не тот момент, чтобы выпивать. Элен была права, приезд полицейских и все эти формальности — конечно же чистая рутина, но все же было бы нехорошо, если бы полицейские, приехавшие снимать наши показания, учуяли запах перегара.

Так как никто не ответил Эду, он пододвинул к себе стул, оседлал его и повторил свой вопрос:

— Я насчет ноутбука Флеминга. Он все еще включен. Может быть, там написано то, что мы хотим узнать, — он вопросительно взглянул на нашу компанию. — Кто-нибудь из вас понимает в компьютерах?

— Я, — Стефан встал и смущенно осклабился. — Теперь я понимаю, что и сам бы мог до этого додуматься.

— Пожалуй, не стоит этого делать, — сказала Элен.

— Это почему же? — изумился Стефан.

— Мы не должны здесь ни до чего дотрагиваться, — ответила Элен, пытаясь жестом руки показать ему, чтобы он сел обратно. — Разве вы не знаете, что полиция этого не любит? У меня нет желания отвечать на кучу глупых вопросов.

— Вопросов? Каких еще вопросов? — Юдифь озабоченно сдвинула брови. — В связи с чем?

— Дело в том, что здесь речь идет о больших деньгах, дорогуша, — ответила Элен. — И если один из нас будет шагать не в ногу, это может плохо кончиться для всех нас. Ты об этом не подумала?

— Плохо? Что значит «плохо»?

— Она права, — Эд согласно кивнул. — Мы уже забыли, что мы все прибыли сюда из разных концов света. Как только ищейки поймут, о каком огромном куше речь, один бог знает, какие они будут строить подозрения насчет каждого из нас.

— И что теперь? — осведомился Стефан.

Моя левая ладонь прямо чесалась, мне пришлось крепко сжать ее в кулак, так что ногти впились в кожу. Я внимательно смотрел в лицо Элен. Именно сейчас мне было трудно следить за ходом ее мысли. Только что она вела себя как предусмотрительный и даже слегка боязливый обыватель, который не хочет выделяться, и вдруг снова выглядела высокомерной выскочкой, которой она и показалась мне при первом взгляде.

— Если кто-то из нас начнет шарить в компьютере, это сразу сделает нас подозреваемыми.

— Подозреваемыми? — изумленно поднял брови Стефан. — А при чем здесь компьютер?

Элен закатила глаза, как будто она уже в сотый раз объясняет девятилетнему остолопу какую-то простейшую вещь, хотя уже точно знает, что и на этот раз он этого не поймет.

— Мы — шестеро иностранцев, прибывших в захолустный городок. И тут неожиданно умирает тот самый господин, который нас всех собрал сюда, не успев даже проинформировать нас о деталях своего приглашения. Что, ты полагаешь, будет думать об этом полиция, если мы после этого не найдем ничего лучшего, как залезть в компьютер, словно какие-то мародеры? А с какими, собственно, целями? Может быть, мы хотели изменить или скопировать некоторые данные?

Стефан ошарашено разинул рот.

— А-а… — промямлил он.

— Но мы же не убивали Флеминга! — возмущенно воскликнула Юдифь.

— Просто доверься мне, детка, — со снисходительным вздохом вымолвила Элен. — Я достаточно общалась с полицейскими. Я знаю, как они размышляют. Мы здесь, а человек, который мог нас сделать богатыми, или только некоторых из нас, — умер. Это автоматически делает нас подозреваемыми. Мы должны радоваться, если не станем автоматически обвиняемыми. Самое глупое, что мы можем сейчас предпринять, это прикасаться к чему-либо там, возле трупа.

— Боже мой, — выдохнул Стефан. — Ну почему все всегда так сложно?

Я так и знала, что до тебя это не дойдет, словно говорил взгляд Элен. Однако она сдержалась и не сказала этого вслух. Да это было и не нужно. Эти слова были написаны у нее на лбу и читались так же явственно, как явственно чувствовался навязчивый аромат дешевых духов Юдифи.

Эд снова уселся за стол, и в это время к нам подошел хозяин гостиницы с подносом, уставленным чашечками кофе и полупустой корзиночкой для сахара. Когда он с шумом поставил его на столик, Стефан сказал:

— Не помешало бы немного молока.

— Сейчас принесу, — пробурчал Цербер. — Раз уж вы все снова здесь, может быть, скажете, кто мне за все заплатит?

— Вы насчет кофе? — хрипло спросила Элен.

— И не только, — обиженно ответил хозяин. — Аренду зала и убытки.

— Убытки?

— Отель был забронирован на целый день и не принимал посетителей, — ответил хозяин. — Все было заказано только для вас и того адвоката. Или вы думаете, здесь всегда так мало посетителей?

Если честно, именно так я и думал, да и все остальные, надо полагать, думали так же, судя по их реакции. Мне попросту не удалось представить себе эту дыру, наполненную посетителями, веселыми голосами и громкой музыкой.

— Я думаю, это скоро выяснится, — ответила Элен. — В крайнем случае, мы скинемся.

А она с юмором, надо отдать ей должное. Все, чем я бы мог скинуться, это стоимость моей собственной чашечки кофе. Однако хозяину гостиницы почему-то хватило этого обещания, так как он состроил на лице гримасу, которую он сам, вероятно, держал за улыбку, и собрался уходить, но Элен его задержала.

— Раз уж все мы здесь, где нам найти остальных?

— Каких остальных?

— Кого-нибудь из канцелярии этого адвоката, — пояснила Элен. — Каких-нибудь сотрудников, коллег Флеминга. Он пригласил нас на переговоры, понимаете? Мы сами не совсем понимаем, с кем мы должны были встретиться для переговоров. Нас всех пригласили сюда, но никто из нас не знает никого из канцелярии.

— Меня это не касается, я знаю не больше вашего, — ответил хозяин. — Я знал только этого Флеминга. В первый раз он приехал сюда две недели назад, чтобы зарезервировать зал и уплатить задаток. А сегодня вечером я видел его во второй раз, — он сокрушенно пожал плечами. — А больше я никого из этой фирмы, как ее…

— Канцелярии, — добавила Элен. — Это большая разница.

— Извольте. Так или иначе, я никого оттуда больше не видел. А почему тогда, вы думаете, я спрашиваю, кто оплатит счет? — Напрасно он ждал, что кто-то из нас ответит на этот повторный вопрос, еще раз пожал плечами и убрался. Элен проводила его кивком головы, а Эд явно пытался скорчить снисходительную ухмылку.

— Ну и начало, — вздохнула пышечка, когда мы снова остались одни. Юдифь, мысленно поправился я. Я должен перестать называть ее пышечкой, хотя она, конечно, такая и есть, а то я в какой-нибудь момент скажу это вслух. А это было бы бестактно. Юдифь вовсе не была толстой. Конечно же у нее был некоторый излишний вес, но в этом смысле она была не единственной в нашей компании. Ей не повезло в том отношении, что лишние килограммы отложились у нее на тех местах, где были особенно заметны. Однако этот недостаток совершенно скрадывался, едва только ты посмотришь на ее открытое, приветливое лицо.

— Классический фальшстарт, — заметил Эд. Он искоса взглянул на меня, хлебнул своего пива и приподнял свой бокал, глядя на меня. — У меня предложение. Давайте забудем все, что произошло за последние полчаса, и начнем еще раз все сначала. В конце концов, мы все большая счастливая семья, не так ли? Так что, если вы уже позабыли, я Эд, Эдуард, если полностью. Наверное, мои родители крепко напились, когда выдумали это имя.

И, видимо, были основательно под кайфом, когда тебя заделали, подумал я.

Кажется, я это только подумал. Однако не уверен, так как во взгляде Юдифи, который я поймал, по веселым искоркам в ее глазах, я понял, что она меня услышала (надеюсь, что только она), либо она подумала то же, что и я. Я улыбнулся ей в ответ и пожал плечами, быстро наклонился к моему кофе и послушно назвал свое имя, раз уж все решили представиться еще раз.

У меня снова зачесалась левая рука. Я поставил чашечку на стол, распрямил пальцы, чтобы почесаться…

…взглянув на руку, я внезапно почувствовал, как вся кровь бросилась в лицо.

— В одном он прав, — говорила тем временем Юдифь. — Это действительно был классический фальшстарт, так что надо попробовать еще раз. Я думаю, что… — Она запнулась. — Что случилось?

Я не только не мог ничего ответить, я не мог оторвать взгляда от моей левой руки, но я чувствовал, что мое сердце бешено колотится.

Рука опять начала сильно дрожать. В промежутке между средним и безымянным пальцами, там, где между расходящимися пальцами натягивается тонкая кожица, как перепонка, я явственно видел крошечную красную опухоль.

В первую секунду я просто подумал, что рука покраснела в этом месте из-за того, что я несколько секунд назад почесывал в этом месте, и это могло быть действительно так.

Но дело было не только в этом.

Я почесывал это место не просто так, а потому что оно чесалось. И причиной тому была маленькая, с горошину, опухоль, в середине которой стояла крохотная красная точка. Это было не больше пчелиного укуса, но болело слабее, однако я видел, что это не был пчелиный укус. В ранке не было пчелиного жала, из нее выделилась крошечная капля крови, она потекла по руке и оставила след, который доходил до запястья. Дальше кровь просто не потекла, так как ее вытекло совсем чуть-чуть. Что-то оцарапало меня.

Может быть, действительно пчела. А может быть, микроскопически маленькая стрела, вылетевшая из духовой трубки карликового пигмея?

А может быть, маленький обломок кости?

Прошло добрых полтора часа, а карета «скорой помощи» все не приезжала, хотя всем нам казалось, что прошла целая вечность. Этот Грайсфельден находился в чудовищной удаленности от других населенных пунктов. Мне казалось, что в этой стране ни один город не находится на расстоянии полутора часов от ближайшей больницы. Это еще больше ухудшило мое мнение об этом городке, а кроме того, я задумался, что не дай бог в этом месте случится инфаркт или еще что-нибудь, требующее срочной медицинской помощи. Моя рука все еще чесалась.

Стефан и Эд(уард) конфисковали в гостиной одну из клетчатых скатертей и накрыли ею труп Флеминга, что вызвало живейший протест хозяина гостиницы, который, очевидно, боялся за свой ценный реквизит, однако хозяин моментально заткнулся, после того как Стефан бросил на него угрожающий взгляд. В конце концов мы бережно закрыли раздвижную дверь и вернулись на свои места, чтобы поджидать карету «скорой помощи».

Оставалась рутина, и это еще мягко сказано. Нельзя сказать, что я имел опыт в подобных вещах. Возможно, за исключением Элен (доктора Элен, поправился я в своих мыслях, но это не сделало ее для меня более симпатичной), этого опыта не имел никто в нашей компании. Но каждый из нас видел довольно детективных кинофильмов, чтобы знать, как вести себя в подобной ситуации. Не уходить, ничего не хватать, ничего не менять, прежде чем полиция, врачи, служба спасения, зондеркоманда, ОМОН, ударный отряд Американских Вооруженных сил или еще какая-нибудь официальная сила не прибудет.

В холле гостиницы повисло странное, далекое от приятного настроение, пока мы ждали карету «скорой помощи», которая все не ехала, да и не должна была приехать, но об этом пока еще никто не знал. Никто из нас лично не был знаком с Флемингом, наше знакомство с ним было ограничено несколькими телефонными звонками и двумя-тремя письмами, и, судя по всему, я был тут не единственный, кто испытывал к нашему неизвестному благодетелю солидную долю недоверия. Я, как, впрочем, и все остальные, довольно спокойно отнесся к тому, что этот человек погиб на наших глазах. Все-таки люди довольно эгоистичные.

— У кого-нибудь есть предложение, что нам делать, если никто, кто мог бы заменить Флеминга, так и не появится? — спросил Стефан, потягивая пиво из своего (наверное, уже третьего, если я не ошибаюсь) стакана. Он обвел наши лица внимательным взглядом своих темных глаз, которые уже не показались мне такими пустыми и глупыми, как в первый раз. Однако, казалось, он не ждет ответа на поставленный вопрос. Гораздо сильнее было возникшее во мне неприятное чувство, что меня пытается смерить с ног до головы настоящий враг, который старается найти слабое место в моей защите. Ну вот, началось! — подумал я. И хотя, скорее всего, это прошло гораздо раньше, чем как следует началось, все же я почувствовал слишком сильную враждебность, какое-то гудение, как у горца в моем любимом фильме. Останется только один…

Я улыбнулся своим мыслям, которые вызвал лишь слегка враждебный взгляд Стефана и вопросительное выражение лица Юдифи. Не буду утверждать, что я прирожденный пацифист, но с тех пор, как я прибыл в это гостеприимное местечко, я начал как-то милитаристски мыслить, что раньше было для меня совершенно не характерно.

Ни у кого не было никаких идей. Впрочем, скорее всего, это означало следующее: у меня были какие-то идеи, но они мне самому нравились не настолько, чтобы я мог ими поделиться. Я был совершенно уверен, что у моих соратников вполне хватит фантазии на аналогичные мысли, пусть уж лучше они ими поделятся, мне больше не хотелось себя подставлять. Так что я оставил свое мнение при себе. Могу сказать, что я не особенно удивился, что первой высказалась Элен. Она повернулась к хозяину и сказала:

— Полагаю, у вас есть здесь для нас номера?

Надеюсь, она не заметила, как я непроизвольно вздрогнул. Я не мог себе позволить снять номер. Даже если бы это был курятник.

— К сожалению, у нас мало одноместных номеров, — ответил Цербер. Вряд ли нужно говорить, что при этих словах на его лице появилось подобие услужливой улыбки. Вместо того чтобы сказать здесь какую-то непристойность (а я руку даю на отсечение, что именно это он и собирался сделать), он покачал головой и продолжил: — Это и не понадобится. Там, наверху, в интернате, зарезервированы комнаты для всех вас.

Интернат? Мы с Юдифью непонимающе переглянулись, в ответ на мой взгляд она лишь пожала плечами и посмотрела на меня с выражением какой-то мрачной беспомощности в глазах. Быстрый взгляд вокруг показал мне, что остальные поняли не больше нашего.

— Это в монастыре, — кивком головы Цербер показал в сторону входной двери. — Руины там, на горе. Разве вы не видели?

Все молча, не сговариваясь, кивнули головами, за исключением Марии, которая продолжала делать то же, что и все время до этого момента — она присутствовала здесь и одновременно каким-то чудом витала еще где-то.

Цербер продолжал:

— В этом монастыре долгое время, еще и несколько лет назад, была дорогая частная школа. Сейчас здание пустует, но время от времени они сдают некоторые комнаты.

Он по очереди смотрел на нас, ища одобрения. Так как грома аплодисментов не последовало, он продолжил несколько обиженным тоном:

— Я так или иначе должен был вас туда отвезти. После того как вы побеседовали бы с Флемингом.

— Ну, я думаю, это исключено, — пробурчал Эд.

— Это почему же? — спросил Стефан. — Ты что, собираешься спать на полу? Или, может быть, на улице?

— А как мы вообще уедем отсюда? — быстро спросил я, заметив гневный блеск во взгляде Эда. Было заметно, что он уже готов выйти из себя, и у него не хватило бы юмора, чтобы проглотить обиду. Не то чтобы я так уж хотел выслужиться перед Эдом, просто именно сейчас невозможно было допустить ссоры, это было не то, что нужно для завершения этого непростого дня. — Думаю, здесь нет вокзала, или у вас другие сведения?

— Завтра утром отсюда уходит школьный автобус, — ответил Цербер. — Он вас подвезет, если вы захотите. По инструкции это запрещено, но я знаком с водителем. Я смогу замолвить за вас словечко, и тогда…

Его речь прервал телефонный звонок. Он снял трубку, приложил к уху — он все еще продолжал полировать стакан, который так и не выпустил из рук, просто переложил тряпку в ту же руку, что и стакан, при этом его большой палец залез внутрь стакана и оставил отпечаток на только что отполированном стекле, освободившейся рукой схватил телефонную трубку и зажал ее между ухом и плечом, чтобы снова освободить обе руки и заняться полировкой стакана. Мне так и захотелось спросить у Элен, нет ли такой болезни, при которой пациент не может оставить руки без движения.

— Да? — Цербер наморщил лоб, прислушиваясь, повернул голову по направлению к нам, так что трубка чуть не выскочила из-под уха. Мы все напряглись и внимательно посмотрели на него, а он все продолжал наводить лоск на стакан, внимательно прислушиваясь к почти неслышному голосу на другом конце провода.

— Да, да, они еще здесь… нет проблем… нет, конечно, все ясно… да, я понимаю… будет сделано.

— Что будет сделано? — спросила Элен, как только он повесил трубку и снова переложил стакан в левую руку.

По-видимому, Цербер не спешил отвечать. Сначала он церемонным жестом поставил стакан перед собой на стойку, неторопливо и аккуратно сложил салфетку (после чего он просто небрежно кинул ее себе за спину), перевел взгляд на нашу компанию и битую минуту смотрел на нас, прежде чем решил ответить на вопрос Элен:

— Ваша проблема улажена, друзья, — сказал он. — Во всяком случае, на сегодняшнюю ночь.

— Ах, вот как! — улыбнулась Элен, но все мы, может быть, кроме престарелого хиппи, заметили в ее голосе явную насмешку.

— Звонили из офиса фирмы, — продолжал Цербер, показывая на телефон. — Я должен отвезти вас в интернат. Кажется, там вас уже ждут.

— Ждут? Кто? — обеспокоенно спросил Эд.

— А кто звонил? — одновременно с ним спросила Элен.

— Понятия не имею, — ответил Цербер, видимо, сразу на оба вопроса. — Так или иначе, я должен сейчас же вас туда отвезти.

— А что будет с Флемингом? — спросил я.

— Понятия не имею, — повторил Цербер. — Мне велено только устроить вас, чтобы вы не беспокоились. Все будет улажено.

— Но я не думаю, что полиция… — несмело начала Элен.

— Об этом не беспокойтесь. Я все улажу, — прервал ее Цербер. — Если у них будут вопросы, мы сообщим им, где вы.

С этими словами он вытер свои ладони об свои и без того достаточно засаленные джинсы и вышел из-за стойки смешными маленькими шажками.

— Я подгоню машину. А вы пока выносите свой багаж. Иначе мы долго будем копаться с погрузкой.

Не дожидаясь ответа, он исчез за входной дверью и оставил позади себя шестерых недоумевающих потенциальных миллионеров, точнее, одного потенциального миллионера и пятерых потенциальных неудачников, которые еще не знали, что они напрасно теряют здесь время.

— Теперь я уже вообще ничего не понимаю, — упавшим голосом вымолвил Эд.

— Я тоже, — резюмировал Стефан. — Однако в одном он прав: нам не о чем больше беспокоиться. Если честно, у меня камень с души свалился. Хотя я и не знал этого Флеминга, но…

— Было бы еще хуже, если бы сейчас заявился еще кто-нибудь из офиса, — закончил я. Стефан был не единственный, у кого отлегло от сердца.

— Во всяком случае, жизнь продолжается.

— Не хотелось бы заниматься неуместным морализаторством, — вмешалась в разговор Мария. Ее голос слегка дрожал, она испуганно опустила глаза, увидев, что взгляды всей компании устремлены на нее. Если я и видел когда человека, который боится собственной смелости, то это, несомненно, была Мария, и именно в этот момент. Тем не менее она продолжала: — Мне кажется, вы все забыли, что человек умер. Боже мой, рядом с нами лежит покойник, а вы заботитесь только о том, где вы будете спать и что будет дальше?!

На несколько секунд воцарилась полная тишина, но не думаю, что это было следствием высказывания Марии. Мне показалось, что просто все (за исключением меня) были озадачены тем обстоятельством, что она вообще что-то сказала. Честно говоря, все просто позабыли, что она вообще здесь.

— Ты… ты права, — наконец вымолвила Элен. — Ты совершенно права, дорогуша. Но ничего не изменится, понимаешь? Люди умирают, а жизнь все равно продолжается.

Глаза Марии сверкнули.

— Может быть. Но тот факт, что жизнь продолжается, не исключает того, что можно проявить хоть чуточку уважения. И, пожалуйста, не называйте меня «дорогуша».

Элен заморгала скорее удивленно, нежели злобно. Возможно, ее тронули бы слова Марии, если бы она подобрала более подходящую интонацию или хотя бы более спокойную. Но голос Марии дрожал, и не от гнева, а от страха, и не перед Элен, а перед собственной смелостью.

— Как скажешь, милая, — наконец сказала Элен со слащавой улыбкой. Она демонстративно взяла свою чашку кофе, выпила остатки и встала. Быстрым и плавным движением она подхватила свою походную сумку и забросила ее за спину. Это было сделано не просто так. Все ее движения были точно рассчитаны и адресованы конкретному лицу, которое находилось здесь, среди нас. Этот совершенно особенный поворот корпуса, который выказывал ее ненавязчивую спортивную элегантность и силу и заставлял невольно сравнивать ее с эдакой голливудской красоткой, которая вот таким же движением перекидывает через плечо полотенце на теннисном корте. Элен воздержалась от того, чтобы продемонстрировать свою белозубую улыбку или откинуть со лба волосы, но все равно она была неподражаема. Я никогда не наблюдал ничего подобного ни раньше, ни, пожалуй, и после, и это движение явно было нацеленным ударом в лицо Марии. Ударом явным и болезненным. Это не добавило Элен симпатии с моей стороны, однако это показало мне, да и не только мне, что это была за штучка, Элен.

— Спокойно, друзья, — сказал Эд. Совершенно не к месту он поднял руку со сложенными в знак виктории указательным и средним пальцем, затем расцепил свои скрещенные ноги, оперся на них и решительно встал. Вслед за ним поднялись также Стефан, Юдифь и Мария, а я, сам не знаю, почему, все еще оставался сидеть. Через несколько секунд поднялся и я. Почему-то у меня было такое чувство, что именно я должен помочь нашей «серой мышке» с багажом, и не потому, что у меня был какой-то избыток вежливости, просто я был так воспитан, с чего бы мне вот так внезапно отказываться от своих привычек?

Однако, когда я уже был готов взять огромный чемодан Марии, напоминающий шкаф, к нему подошла Мария. Резким движением, словно разгневанная, она легко оторвала этот громоздкий чемодан от земли, без каких-либо серьезных усилий подняла его довольно высоко и направилась к двери. Эд нахмурил лоб, однако в этот момент ему хватило ума ничего не сморозить, а Элен изобразила на своем лице некое подобие улыбки, чем окончательно закрепила мою к ней антипатию. Я взял свою сумку, перекинул ее, пусть и менее эффектным и элегантным движением, чем Элен, через плечо и присоединился к остальной группе, которая к этому времени уже вся собралась у выхода. Решительным движением Стефан отодвинул красную штору и открыл дверь.

В помещение сразу ворвался холодный, сырой воздух. Было такое ощущение, что, подобно холоду и сырости, которые ворвались в помещение, сквозь брешь в нашей защите, невольно открытую Стефаном, устремилась сама темнота. Поспешно отогнав темные мысли, поправляя то и дело сползающую с моего плеча дурацкую сумку, я пристроился в конец нашей колонны и покорно, вслед за всеми, вышел из гостиницы.

Прежде чем выйти из гостиницы, я напоследок взглянул еще раз на закрытую раздвижную дверь, за которой лежали останки Флеминга, ожидая, пока о них кто-нибудь позаботится. Это было довольно неприятное чувство. У меня не было опыта в таких вещах, и, думаю, любой, находясь поблизости от только что умершего человека, будет подавлен, однако в этом моем чувстве было что-то другое. У меня было совершенно отчетливое ощущение, будто я оставляю Флеминга в беде, словно он нуждался в какой-то помощи, словно можно было еще что-то поделать.

Может быть, это из-за маленького выступления Марии? Мне показалось сначала, что я воспринял ее вспышку, как и все остальные, как дурацкую и неуместную, и я продолжал так думать. Но только до этого момента. Однако теперь я заметил, что ее слова на меня как-то подействовали. Пару секунд я боролся с абсурдным видением, будто вот-вот откроется раздвижная дверь и оттуда, шатаясь, выйдет обезглавленный Флеминг, чтобы упрекнуть нас в предательстве или чтобы забросать нас обломками своих костей. Я понятия не имел, насколько обидчивыми и мстительными бывают обезглавленные трупы.

Я старательно подавил эти мрачные мысли, повернулся спиной к двери и вышел из гостиницы.

Когда я оказался на улице, мне показалось, что еще больше стемнело. Может быть, так и было. Когда я приехал, я заметил свет в некоторых окнах, выходивших на улицу справа и слева. Сейчас освещенных окон было и того меньше, и, казалось, вместе со светом с окрестных улиц потихоньку уходит и жизнь. Было тихо, совершенно тихо, даже жутко. Нигде ничего не двигалось, и это в буквальном смысле. Конечно, в городке, подобном Грайсфельдену, глупо было бы надеяться встретить оживленную ночную жизнь, но эта абсолютно полная безжизненность угнетала. Стих даже ветер, и звезды на небе блестели, как крошечные сверкающие ранки, сквозь которые из мира вытекала жизнь, потихоньку, но неуклонно и неудержимо, с упорством стихии. Энтропия. Не знаю, почему мне на ум пришло именно это слово. Я всегда знал это, знал, что оно означает, но никогда еще до сих пор ко мне не приходило сознание, какое угрожающее состояние оно обозначает — оно наполнено безнадежностью каждого вздоха. Это — черта, за которой больше нет ни жизни, ни страха, ни боли.

Я был не единственным в нашей компании, кто чувствовал нечто подобное. Выйдя из гостиницы все той же колонной, мы остановились, выстроившись вдоль остановки общественного транспорта, словно дисциплинированная группа первоклассников, ждущих школьного автобуса. Цербер куда-то исчез, вероятно, в поисках транспорта, для того чтобы отвезти нас в интернат. Все молчали. Я почувствовал, что Юдифь инстинктивно придвинулась ко мне, как будто она понимала, что вот-вот произойдет что-то страшное.

Чтобы отогнать мрачные мысли, я попытаться придать им юмористический, позитивный смысл. Я — городской житель, для которого привычна бурная ночная жизнь, постоянная суета и шум Сан-Франциско и других крупных городов Америки. Я привык к телевизорам, которые никогда не выключаются, к шуму миллионов и миллионов машин, которые проезжают по улицам, к суете отелей и баров, мельканию ярких реклам. Просто мне трудно привыкнуть к такой тишине, она меня пугает, да и как я к этому мог привыкнуть, если я с этим никогда не встречался, вот и все.

Но это не помогало. Слова, которыми я пытался успокоить себя, были логически верными, но эта зловещая ситуация не подчинялась логике, логика не могла побороть этот полностью иррациональный страх, который охватил меня, и не только меня. С другими происходило нечто подобное, и, пожалуй, это было для меня еще более пугающим открытием. Стефан нервно оглядывался вокруг, а Эд, этот вечный трепач, потерял дар речи. Только Элен пыталась изображать что-то вроде невозмутимости, но ей это явно не удавалось.

У меня снова зачесалась рука. Я инстинктивно почесал ногтями поврежденное место и вздрогнул от сильной боли, которая пронзила руку между указательным и средним пальцами, словно в это нежное место вонзилась острая игла. Испугавшись, я отдернул пальцы и посмотрел на левую руку. В темноте, которая окружала нас, было практически невозможно увидеть поврежденное место, но я вспомнил, что чем-то поранил руку, когда я был возле Флеминга и видел, как взорвалась его голова. Наверное, это заноза. Когда мы приедем в интернат и я наконец смогу отдохнуть, я разыщу иголку и постараюсь вынуть занозу. Мысль об этой малоприятной процедуре, которая наверняка причинит мне новую боль, огорчила меня, но мой печальный, хотя и небольшой опыт подсказывал, что ничего здесь не поделаешь. Нет ничего неприятнее занозы, которая засела в твоем мясе и при каждом движении впивается в него все глубже и глубже.

В конце концов, я не такой уж неженка, который не может выдержать немного боли. Или… После этой процедуры я мог бы чувствовать себя почти настоящим героем.

Я почувствовал на себе взгляд Юдифи — одновременно вопрошающий и заботливый, меня это смутило, я улыбнулся, покачал головой и быстро опустил руку вниз, как застигнутый врасплох виноватый ребенок. Рука уже не болела, но очень сильно чесалась. Стараясь, чтобы Юдифь этого не увидела (хотя она наверняка видела, ведь нет лучшего способа, чтобы тебя заметили, чем попытаться сделать что-то незаметно), я потер руку о бедро и демонстративно отвернулся от нее, чтобы не видеть ее удивленного лица. В этот момент моя симпатия к Юдифи, которую я до этого испытывал, серьезно уменьшилась. В некотором смысле она мне нравилась, как вообще может нравиться человек, которого ты знаешь всего несколько часов, но я не был уверен, что она не потенциальная истеричка. В ней было что-то от заботливой матери, слишком заботливой, которая своей опекой действует на нервы и подавляет. Пышка. Пожалуй, мысленно можно называть ее так и дальше. Хоть это и бестактно. Это теперь меня нисколько не смущало.

Как долго мы стояли на улице и ждали, пока вернется хозяин гостиницы? Наверное, не больше минуты, приблизительно столько времени нужно было Церберу, чтобы дойти до своего гаража и вывести автомобиль. Но мне показалось, будто прошла целая вечность, которая значительно приблизила нас к той цели, что называется «безнадежность».

Я уныло покачал головой. Что это, черт возьми, за мысли? Ко мне они не имели никакого отношения. Никогда в жизни я не имел ничего общего с философией и, уж тем более, никогда не был склонен к показному философствованию, а депрессии случались со мной только в последние восемь-десять дней месяца, когда я изучал состояние своего счета и с нетерпением ожидал первого числа следующего. Это все от этого странного места (а также от пикантной ситуации, в которой мы все очутились), от моего переутомления и нервозности, а может быть, еще и от тонкого, въедливого внутреннего голоса, который настойчиво нашептывал мне, что я слишком поторопился, рассчитывая на победу: кто высоко заносится, тому не миновать упасть.

Где же этот чертов хозяин с машиной? Всего пять минут на улице в полной тишине и темноте — и я уже готов рехнуться. Какая это к черту философия? Это банальная истерика.

Я засунул здоровую руку в карман, пытаясь найти пачку сигарет, но ее там не было. Мне не хотелось обращаться к Эду, впрочем, возможно, это и не имело смысла. Должен же когда-то вернуться этот Цербер и пригласить нас в машину! Я в замешательстве обернулся (при этом я очень старался не встретиться глазами с Юдифью и вообще хотел, чтобы она этого не заметила) и взглянул на лежавшую перед нами в темноте улицу. Казалось, что первое впечатление от этого городка только укрепилось, однако, возможно, я был не прав. Было так темно, что было практически невозможно разглядеть дома на другой стороне улицы, что уж говорить о строениях в остальном городке.

— Я вот думаю, здесь что, все время так тихо? — пробормотал Стефан. — Это по-настоящему жутко.

Эд приподнял плечи.

— Может быть, они поссорились с поставщиками электроэнергии и их отключили? Мне бы тоже было утомительно сидеть на тренажере и вращать педали динамо-машины всякий раз, когда захочется посмотреть телевизор.

— Ну не знаю, — пожал плечами Стефан. — Если смотреть телевизор, а заодно еще и спортом заниматься, это только улучшает настроение.

Никто не засмеялся. Шутка была плоской, да и цель ее была слишком очевидной. Оба хорохорились, но это не впечатляло.

— Здесь нет проблем с электричеством, хотите — верьте, хотите — нет.

Я был не единственный, кто удивленно обернулся, когда неожиданно высказалась наша «серая мышка», Мария. В ее голосе чувствовалась слегка агрессивная интонация, почти гневная, которая, однако, из-за тихого, дрожащего голоса была недостаточно явной.

— Это была шутка, дорогая, — примирительно сказала Элен.

— Да, но плохая, — глаза Марии заблестели. — Просто здешние жители рано ложатся спать. К тому же они рано встают и прилежно работают.

Не то что некоторые из присутствующих — словно говорил ее взгляд.

— Ах, ну да. Встают с петухами, ложатся с солнышком. — Элен слащаво улыбнулась. — Это не для меня.

— Мне слегка надоело это занудство, — ухмыльнулся Эд.

Слава богу, в этот момент раздался шум, которого страстно ожидал не только я один — металлический лязг тяжелого дизельного мотора, который завелся не сразу, а примерно с третьего оборота. Кто знает, какую еще сальность мог бы выдумать Эд…

Я поднял свою сумку и повернулся туда, откуда доносился шум мотора. Но прошла еще почти минута, прежде чем к стуку мотора прибавились асимметричные круги света от фар автомобиля. Еще через несколько секунд из проезда между гостиницей и соседним зданием, который показался мне вначале таким узким, что там мог проехать разве что велосипед, вырулил древний, но очень вместительный «лэндровер». Цербер — надо будет обязательно выяснить, как его зовут, иначе я как-нибудь ненароком назову его Цербером — так вот. Цербер (или как его там звали) ювелирно сделал разворот, едва не задев бампером стену гостиницы, до которой оставался буквально какой-то миллиметр, как профессионал, натренированный годами, резко затормозил прямо возле ковбойских сапожищ Эда и вылез из машины.

— Ну вот, я и здесь, — сказал он, меряя нас взглядом, который гасил любой протест в зародыше. — Сначала надо было вывести автомобиль из гаража.

— Похоже, вы не часто им пользуетесь, — с подозрением проговорила Элен.

Цербер не потрудился ответить, быстрыми шагами обошел машину и открыл заднюю дверь. На месте, где обычно находится багажник, я заметил дополнительную пару сидений, которые, правда, были сложены наподобие игрушек из оригами. Цербер разложил сиденья, подняв при этом вековую пыль.

— Сколько здесь сидячих мест? — мрачно спросил Эд.

— Семь, — проворчал Цербер.

— Да еще багаж, — Эд покосился при этих словах на чемодан Марии, который больше походил на шкаф или контейнер, но это не произвело особого впечатления на нашего водителя.

— Да тут совсем недалеко, — ответил он. Конечно, в этой местности все было поблизости. Вся котловина, в которой лежал этот городок, была не более трех километров в диаметре. — Всего несколько минут. Это крошечное расстояние. — Он пожал плечами. — В конце концов, вы можете оставить багаж здесь и забрать его завтра.

Эд вздохнул:

— Ну ладно. Похоже, вы правы. Как-нибудь разместимся.

В точку. Как-нибудь — это вот как: единственные, кто имел шанс проделать наше небольшое путешествие с комфортом, были Цербер и Элен, которая, не дожидаясь, пока возникнет дискуссия по поводу распределения мест, влезла на сиденье около водителя. Эд, Юдифь и я втиснулись на среднее сиденье, а Стефан, Мария и ее громоздкий чемодан поместились на дополнительных сиденьях сзади. Если бы не багаж, это было бы вполне сносно, но в компании семи человек и шести более или менее объемных чемоданов и сумок мы чувствовали себя как сельди в бочке. Я с большим трудом захлопнул за собой дверь, дверная ручка уперлась мне прямо под ребро, так что я почти не мог вздохнуть, а Эд, который втиснулся в автомобиль с другой стороны нашего сиденья, занимал столько места, что Юдифь была почти раздавлена между нами.

Цербер бросил внимательный взгляд на водительское зеркало, чтобы убедиться, что мы разместились в салоне и закрыли двери, затем включил коробку передач и так же резко тронул автомобиль с места, как и затормозил несколько минут назад. Громоздкий чемодан Марии с такой силой давил на спинку моего кресла, что я неминуемо ткнулся бы зубами в затылок Цербера, если бы сбоку вплотную ко мне не сидела Юдифь, а спереди не подпирала моя сумка. Я был так сдавлен, что у меня едва хватало сил дышать. Юдифь невольно ахнула от боли и удивления. Ее так сильно прижало ко мне, что я почувствовал, что под ветровкой и блузкой она не носила бюстгальтера. Должно быть, она почувствовала, что я это заметил, потому что она взглянула на меня одновременно извиняющимся и слегка смущенным взглядом. Тем не менее я не почувствовал, что ей это мелкое происшествие было действительно неприятно.

— Простите, — пробормотал Цербер. — Сцепление давно не ремонтировалось.

— Оно и видно, — проворчал Эд.

Цербер отреагировал на замечание Эда ядовитым взглядом в зеркало, и следующий рывок, который потряс весь автомобиль, уже вряд ли можно было объяснить устаревшим сцеплением. На этот раз Эд был достаточно благоразумен, чтобы воздержаться от комментариев. По крайней мере, в одном наш шофер был действительно прав — цель нашей поездки была действительно совсем недалеко.

Возможно, я на несколько мгновений вздремнул, настолько невероятным мне показалось, что я совершенно не запомнил никаких подробностей дороги, по которой мы проехали. Однако в любом случае дорога не была долгой, так как в Грайсфельдене все было рядом, так что вряд ли я спал дольше нескольких секунд. Мы повернули два или три раза и выехали на продолжение улицы, ведущей из города, по которой я приехал на такси около часа назад. Однако вместо того, чтобы покинуть Грайсфельден, Цербер, проехав около километра, остановился. Излишне вспоминать, что он при этом так резко ударил по тормозу, что нас всех бросило вперед. Эд буравил Цербера гневным взглядом, но на сей раз, к моему облегчению, не промолвил ни слова. Сзади нас громко вздохнул Стефан, так как его уже во второй раз придавило чемоданом Марии, а Юдифь снова, как и в прошлый раз, сильно прижало ко мне. На этот раз я несколько дольше смотрел на нее, но она выдержала мой взгляд спокойно и даже с некоторым едва уловимым вызовом.

Нет. Я мысленно поправился. Пожалуй, это был явный вызов. Этот вызов подразумевал готовность, против которой я, пожалуй, ничего не имел бы при других обстоятельствах, однако в данный момент такое развитие событий было совершенно неприемлемым. Меньше часа назад на наших глазах погиб человек, еще ничего не ясно по поводу нашего неожиданного приглашения в это место, будущее всех нас, особенно мое, как мне казалось, совершенно неясно. Мне было о чем подумать в данных обстоятельствах, кроме бюста Юдифи, прижатого к моему предплечью.

Даже если я признавал, что это ощущение мне не противно…

— Все-таки, может быть, нам было бы лучше вызвать такси, — вздохнул Стефан, после того как ему удалось как-то выпростаться из-под чемодана Марии и глубоко вздохнуть.

Цербер бросил в зеркало довольно ядовитый взгляд.

— Вы вообще могли бы идти и пешком, — сказал он. — Автомобиль очень старый. Я рад, что он вообще завелся.

Эд приготовился ответить (могу только приблизительно представить, что бы он мог сказать), но его опередила Элен.

— Вы ведь им не часто пользуетесь? — спросила она.

Нельзя сказать, чтобы кто-нибудь из находившихся в автомобиле, исключая нашего шофера, вообще верили, что ее это действительно интересует. И все же Цербер повелся, и мы избежали очередной ссоры.

— Я не таксист, — сказал он, еще немного мрачно, но уже почти примирительно. Он поднял плечи, нажал на тормоз — заметно мягче, чем раньше, — и почти остановил автомобиль, чтобы сделать разворот на 180 градусов. Поворот был очень крутой, и я бы дал руку на отсечение, что он его не одолеет с одного раза.

Но я ошибся. Левое переднее колесо слегка задело за какое-то препятствие, но мы его преодолели. Фары освещали узкую, ведущую резко вверх улицу, в конце которой поднималась огромная тень циклопа, казавшаяся в практически полной темноте не только бесформенной, но и какой-то угрожающей.

— Я уж год назад решил завязать с этим делом, — продолжал Цербер после того, как он одолел поворот и переключился на большую скорость. — Здесь автомобиль почти не нужен. Я начал подумывать о том, чтобы продать его, но он жрет столько бензина, что много за него не получишь. — Он пожал плечами. — А так он иногда меня выручает.

— Ну как сегодня, например, — улыбнулась Элен, однако в ее голосе явно слышалась угроза в адрес Стефана. Никто из нас не имел желания проделать остаток пути пешком.

Цербер бросил долгий сердитый взгляд на зеркальце и прибавил газу. Мотор взревел, однако автомобиль не стал двигаться заметно быстрее.

— Все было запланировано совсем по-другому. Но на худой конец и это неплохо.

— Ну что вы, мы вам очень благодарны, — поспешно сказала Элен. — Без вашей помощи мы бы не справились. Разве есть еще какая-нибудь возможность, выбраться отсюда? Я имею в виду, без автомобиля.

— В это время? — казалось, вопрос рассмешил Цербера.

— Понимаю, — вздохнула Элен. — А кто это звонил по телефону?

Перемена темы разговора была так неожиданна, что я инстинктивно задержал дыхание и ждал, что Цербер вот-вот вспылит, но он только пожал плечами.

— Кто-то из офиса. Я не запомнил фамилию.

Цербер продолжал мучить мотор, прибавив газу и переключившись на большую скорость. Автомобиль задергался, и, казалось, мотор вот-вот заглохнет. Да, вождение не было коньком Цербера.

— А что вы здесь вообще делаете?

— Мы бы хотели сами об этом знать, — ответила Юдифь.

Каким-то образом, как мне показалось, она поняла, что я чувствовал, потому что она попыталась слегка отстраниться от меня, но это не удалось. Вообще-то мне следовало в поездке на этой колымаге задумываться не о ее бюсте, а только лишь о том, сможет ли Цербер одолеть крутой подъем и не опрокинемся ли мы. Мое левое плечо было вплотную притиснуто к двери, на другой стороне я чувствовал ее буфера, которые довольно мощно выдавались и чувствовались сквозь мою одежду и платье Юдифи. Я был слегка смущен и гораздо больше сердит на себя. Я здоровый, совершенно нормальный молодой мужчина (ну ладно, допустим, не самый молодой, но еще и не старый), я никогда не страдал стеснительностью, просто ситуация была совершенно неподходящей. Даже несмотря на то, что пышка была вовсе не в моем вкусе.

— Так вы сами не знаете, зачем вы здесь? — наконец это дошло до Цербера.

— Мы знаем только, что речь идет о возможности получения какого-то наследства, — с неохотой проговорил Эд. — Больше мы ничего не знаем.

— Наследство? — Цербер наморщил лоб. Потом он улыбнулся. — А я-то думал, что вы с телевидения или что-то в этом роде. А чье наследство?

— Если бы мы знали, нас бы точно здесь не было, — ответила Элен.

К счастью, наша поездка подошла к концу. Автомобиль преодолел подъем, причем мотор не заглох и мы не откатились к подножию холма — теперь перед нами лежал лишь небольшой конец улицы и, собственно, наша цель, старое здание интерната.

При виде этого здания мне почему-то вспомнился прежде всего Мордор, черная крепость злого волшебника Сарумана из «Властелина колец».

К тому же почти ничего не было видно. Здание оказалось неожиданно большим, и это было единственное, что мы сразу увидели. Все, что я сумел разглядеть, это неуклюжая сторожка у ворот и асимметричный кусок тяжелых дубовых ворот, выхваченный светом фар нашего автомобиля из темноты, которые становились при приближении все больше и больше. За воротами начинался угловатый беспорядок из зданий, башен и разрушенных остатков стен, которые выделялись на фоне почти полностью темного неба своей всепоглощающей чернотой. Это зрелище было таким впечатляюще таинственным, что у меня на спине выступил холодный пот.

И дело было не только в том, что полная темнота подхлестывала разыгравшуюся фантазию. Намного хуже было то, что невозможно было увидеть, но что точно было здесь, оно было невидимо и поджидало нас за фасадом, внешне абсолютно нормальным. Это было что-то, с чем нам лучше было бы не встречаться.

— Как жутко здесь! — сказала Юдифь. Она высказала вслух то, что мы все сейчас чувствовали, и все-таки я бы предпочел, чтобы она этого не делала. Есть вещи, которые теряют свою устрашающую таинственность, когда для них находятся слова, но эта странная тишина и безжизненность относились к другому типу. Должно быть, есть глубокий смысл в том, что существует столько легенд, в которых Зло является, стоит только называть его имя.

— Это всего лишь груда старых камней, — сказал Цербер.

Он настойчиво прибавил еще газу, как будто был решительно настроен протаранить запертые ворота, и, хотя я, конечно, понимал, что он не станет этого делать, все же вжался поглубже в кресло, инстинктивно ожидая удара. Рядом со мной Юдифь шумно вдохнула воздух, и даже Элен судорожно вцепилась в свое сиденье.

В самый последний момент Цербер нажал-таки на тормоз. Из-за внезапного торможения автомобиль проскользил некоторое расстояние на покрышках и остановился буквально на ширине ладони перед воротами, однако всего лишь на одну-две секунды, потом медленно тронулся дальше, толкнул с тупым «бэнг» правую створку огромных ворот и, давя вперед, медленно отворил ее.

— Эй! — пытался протестовать Эд.

— Не беспокойтесь, я всегда так делаю, — сказал Цербер.

Он чуть-чуть прибавил газу, и ворота послушно отворились еще шире, поскрипывая на своих древних уключинах. За воротами обнаружился построенный из натуральных метровых камней свод, который вел во внутренний двор. Свет автомобильных фар терялся где-то на середине пути, хотя у меня было ощущение, что его должно было бы хватить гораздо дальше, и на этот раз снова и еще сильнее почувствовал я, что в этой темноте скрывается что-то, что наблюдало за нами, возможно, готовясь уже в этот момент к нападению. Непосредственно рядом с Элен огромная створка ворот с шумом ударилась о стену, как в старых фильмах Бориса Карлоффа, и Цербер одним движением прижал педаль газа почти к самому полу. Автомобиль сделал такой скачок, которого я никак не мог ожидать от этой труды металлолома, и в тот момент, когда створка ворот вернулась в исходное положение, она проскользнула на расстоянии вытянутой руки от задней части автомобиля. Ну слава богу! Эта створка весит около тонны, а то и больше. Если бы она задела автомобиль, она разбила бы его на кусочки. Вместе с содержимым.

— Да, неплохо, — восхищенно выдохнул Эд. — Этот финт всегда удается?

Вместо ответа Цербер снял ногу с педали газа и направил автомобиль в узкий поворот внутреннего двора, мощенного грубым булыжником, так что Юдифь снова бросило ко мне, и она с трудом переводила дыхание.

Здесь внутри было, казалось, еще темнее, чем снаружи. Все, на что хватало света наших фар, оставляло впечатление полного распада и дряхлости. Если здесь действительно когда-то был интернат, подумал я, то в те времена, когда еще не печатали книг, а переписывали их исключительно вручную.

Мы остановились перед сильно выступающей вперед широкой лестницей к когда-то роскошному каменному подъезду, почти полностью развалившемуся, однако со следами былого великолепия. Цербер выключил зажигание, вылез из машины и, тяжело дыша, поднялся на два пролета вверх по лестнице, прежде чем остановиться и обернуться. Он оставил открытой водительскую дверцу. В нее внутрь салона ворвались влажный ледяной ночной воздух и сырость.

— Ну, чего же вы ждете? — нетерпеливо спросил он. — Я думал, что вы уже здесь. Вылезайте и выгружайте багаж. Я не могу так надолго оставлять свой ресторан закрытым.

— А я думал, Флеминг зарезервировал его на весь вечер, — пробурчал Стефан.

— Кроме того, у меня нет ни малейшего желания ночевать здесь, — продолжал Цербер.

— Вы думаете, у нас оно есть? — спросил Эд.

Каким-то чудом ему удалось высвободить свои руки, дотянуться до дверной ручки со своей стороны и открыть дверь. Он вылез из автомобиля, нарочито облегченно вздохнул и умышленно не замечал того старания, с которым Юдифь пыталась выкарабкаться вслед за ним из автомобиля, пытаясь вытащить вслед за собой свою сумку. Сам же я открыл дверь, вылез с другой стороны машины, вынес мой багаж к лестнице и поставил его на нижнюю ступень, прежде чем вернуться назад к «лэндроверу», чтобы помочь Марии с ее чемоданом-контейнером.

Это оказалось лишним. Каким-то образом Стефан выбрался из машины и без каких-либо усилий вытащил за собой этот внушительный багаж. Когда он поставил чемодан на пол, раздался внушительный стук. В первый раз я спросил себя, что же такое находится в этом огромном чемодане. Флеминг с исчерпывающей ясностью дал нам понять, что следует взять лишь самые необходимые вещи. Нижнее белье, зубные щетки, лекарства. Я сделал шаг назад и увидел, как Мария неумело пытается выбраться из автомобиля через откинутую спинку среднего сиденья. Что это за нижнее белье, которое так громыхает? Наша «серая мышка» Мария как раз относилась к тому типу женщин, которые носят пояс верности, только зачем?

У меня снова заболела рука. Я машинально потер зудящее место и внимательно осмотрел двор, подходя к остальной группе.

Мой осмотр принес весьма скудные результаты. Цербер не выключил фары, поэтому часть лестницы и находившаяся в ее конце дверь были освещены, а все остальное было погружено в полную темноту, как будто фары не давали свет, а лишь высасывали его из окружающего пейзажа и концентрировали в одной точке. Поэтому темнота вокруг казалась еще интенсивней.

Я отогнал эти мысли и попытался посмотреть на вещи более оптимистично. Ничего особенного в этой темноте нет и быть не может. Небо покрыто облаками, а двор со всех сторон окружен стенами. Нигде не горит свет. Темно, просто темно, не более того.

Во всяком случае, я убедил себя в этом.

Когда я подошел к лестнице, Эд церемонно поднес сигарету ко рту. Этого было достаточно, чтобы мне тоже жутко захотелось курить, но у меня кончились сигареты, однако просить сигарету именно у Эда было выше моих сил.

— Вот это каменная кладка! — Эд глубоко затянулся и оглянулся вокруг, нарочито жестикулируя, как будто он знал больше нас всех. — Добро пожаловать в замок Франкенштейна.

— Франкенштейн жил в абсолютно нормальном доме, а его лаборатория находилась в старой сторожевой башне, — сообщила Мария, — а вовсе не в замке, — она поставила свой чемодан — вежливость Стефана не зашла так далеко, чтобы донести чемодан весом в центнер до самой лестницы — и смерила Эда почти снисходительной улыбкой. — К тому же это здание — не замок. В конце пятнадцатого столетия это здание кратковременно служило крепостью и было соответственно перестроено, а с начала шестидесятых здесь располагался интернат. А все остальное время здесь был монастырь.

— Я под впечатлением, — насмешливо сказал Эд. — Интернат или публичная библиотека?

— Общеобразовательная школа, — ответила Мария. Надо отдать ей должное, она была находчива. К несчастью, ее мужества ей хватало ненадолго, оно кончалось раньше, чем она находила подходящие слова. Ее голос снова задрожал, и она не выдержала широкую гримасу Эда.

— Эй-эй! Нечего спорить, — сказала Элен. — Сейчас совершенно неподходящий момент.

— И совершенно неподходящее место, как мне кажется, — прошептал я, наклоняясь к Юдифи. Она пододвинулась ближе ко мне, обхватила себя руками, и я увидел, что она сильно дрожит. Было холодно, но не настолько, подумал я. — Вы можете говорить, что хотите, но мне здесь не по себе.

— Если вам интересно мое мнение, то это все инсценировка, — сказал Стефан. — Включая нашего странного шофера. Я не понимаю, что это все значит, но я чувствую, что все это не по-настоящему.

— Во всяком случае, Флеминг умер по-настоящему, — сказала Элен. — В этом вы можете быть совершенно уверены.

— А ведь что-то в этом роде действительно можно фальсифицировать? — спросила Юдифь. Она не смотрела прямо на Элен, а неуверенно оглядывалась вокруг. Так как все мы стояли в круге света, отбрасываемом фарами автомобиля, мне было видно, как встали дыбом нежные бесцветные волоски на тыльной стороне ее кисти и на шее. Она действительно мерзла. — Несколько спецэффектов, как в кино, хороший актер…

— В таком случае он должен быть чертовски хорошим актером, — сказала Элен. — Пульса нет, сердцебиения нет, к тому же красные глазные яблоки — я бы сказала, что этот тип достоин минимум трех Оскаров, — она тихо рассмеялась, но так презрительно, что только за одно это я ее почти возненавидел. — Я же врач, детка.

— Ну, это только предположение, — защищалась Юдифь. Она задрожала еще сильнее и еще ближе подошла ко мне. Я видел, что она действительно очень сильно замерзла, а также я понимал, что она только того и ждет, что я обниму ее, чтобы согреть. А почему, собственно, нет? Несмотря на десять или пятнадцать фунтов лишнего веса, она была довольно миниатюрной. И это была легкая добыча.

Дверь наверху открылась, и появился Цербер.

— Можете войти, — сказал он. — Все готово.

— А, раздача рождественских подарков! — сострил Эд. — Надеюсь, свечи горят и гирлянды на елке зажжены?

Он эффектным движением кинул сигарету вниз, и я проследил — надеюсь, незаметно — за маленьким красным огоньком, который скатился по ступеням и рассыпался на крошечные искорки далеко внизу. Я не уверен, что какая-то часть меня не следила за этим окурком с жадностью. Довольно солидная часть. Я уже начал чувствовать никотиновый голод. Не такой же я идиот, чтобы бежать вслед этой сигарете, чтобы сделать затяжку. Однако я был не слишком далек от того, чтобы сделать это.

Элен было потянулась к своей сумке, но Цербер сделал повелительный жест.

— Оставьте багаж на месте. Я тотчас принесу его наверх.

— Вот это сервис, — ухмыльнулся Эд. — Мы, оказывается, способны обучаться!

Хозяин гостиницы не удостоил это замечание ответом, он отошел назад и еще шире открыл дверь. Помещение за дверью было таким же темным, как и двор. А что, если, подумал я про себя шутя, в этот самый момент, когда Цербер вошел в эту темноту, он бы превратился в горбатого старца, жидкие седые волосы которого падают на плечи и который держит горящий газовый фонарь в руке, идя перед нами с согнутой спиной и уводя нас все глубже и дальше в лабиринт залов и ходов. И в этом лабиринте с каменных сводчатых потолков свешивается запыленная паутина, похожая на дырявые серые паруса, расставлены древние рыцарские доспехи, которые шевелятся, когда мы не смотрим на них.

Если по правде, мне не удавалось думать об этом в шутливом тоне. Я просто уговаривал себя — на первых порах с некоторым успехом, — а на самом деле я уже почти находился во власти панического страха, что это произойдет на самом деле, как только я войду в эту огромную дверь. Видение было абсолютно абсурдным, но с тех пор, как я попал в это странное место, происходила масса абсурдных вещей. Казалось, Грайсфельден находился где-то на краю света или совсем рядом от него. Возможно, логика здесь уже не работала и, возможно, чувство, что в темноте за дверью притаилось нечто, не было абсурдным.

Нет, конечно, все это ерунда. Это просто истерика. Настоящая, старая, клиническая истерика. Не больше и не меньше.

Чтобы доказать себе самому, что я смелый, я стремительно направился к двери и даже, опередив Элен и Эда на последней ступеньке лестницы, первым вошел в дверь.

Помещение, в которое я попал, было не таким темным, как я ожидал. Яркий свет автомобильных фар, попадавший в помещение, рассеивал мрачную темноту зала, и хотя света было немного, однако достаточно для того, чтобы было очевидно, что Цербер остался Цербером, не превратился в носящего фрак дворецкого из шоу ужасов. Видно было немного, однако ощущение простора и звонкое, распространяющееся вдаль эхо наших шагов говорили о величине помещения, возможно, это был далеко уходящий туннель или галерея, которые часто бывают в старых крепостях или господских замках. Может быть, и в старых монастырях такое бывает? Я должен был признать, что я ничего об этом не знаю, и я решил при случае спросить об этом Марию.

Через некоторое время мои глаза привыкли к тусклому освещению внутри, и я стал различать некоторые детали помещения. Зал был очень большим, как я и предполагал, и, казалось, был совершенно пуст. Цербер направился к широкой, уходящей в темноту лестнице, которая находилась на противоположной стене зала и вела наверх, однако прошел мимо и открыл дверь, которую до сих пор в темноте не было видно. Из двери в залу упал желтый свет, и я увидел, что пол, по которому мы шли, был выложен черно-белыми плитами в шахматном порядке. В воздухе слегка пахло гарью, но не свежей гарью, а так, как пахнет я помещениях, в которых долгие годы топят каменным углем печи или открытые камины.

Юдифь, которая тем временем как-то незаметно снова присоединилась ко мне и шла рядом, вдруг ускорила шаг, как будто она боялась, что Цербер закроет дверь за собой и оставит нас одних без помощи в этом ватном мраке.

И, хотя эта мысль показалась мне глупой, все же и я ускорил шаги, поскольку, само собой, мне просто не хотелось отстать и оказаться у двери последним или вовсе оторваться от компании.

Я все еще пытался как-то притворяться перед самим собой.

И, тем не менее, я оказался последним, кто следом за Юдифью вошел в дверь, причем так старался не отстать, что чуть не натолкнулся на ее спину. У меня практически не было конкретного представления о том, что мы встретим там, за дверью, но, тем не менее, я был разочарован. За дверью не было ничего необычного — всего лишь большая, почти пустая кухня, обставленная в стиле пятидесятых или шестидесятых годов, если то, что там имелось, еще можно было называть обстановкой. Большая часть мебели была вынесена, и на линолеумном полу оставались лишь светлые прямоугольные следы, обрамленные темными грязными пятнами. Из обстановки осталась лишь допотопная, огромная газовая плита, такая сомнительная, что я вряд ли рискнул бы воспользоваться ею, даже если бы она была запакована в упаковку производителя и снабжена сертификатом безопасности, а также огромный двухстворчатый холодильник, который выглядел старым только на первый взгляд: он был выполнен в дизайне пятидесятых, но был новехонек. В нескольких шагах от двери стоял громоздкий дощатый стол с раздвижной столешницей, за который могли бы вполне легко усесться двенадцать персон. При этом было лишь восемь сидячих мест: вокруг стола стояли дешевые пластиковые стулья, которые сейчас увидишь почти в каждом сквере возле больших торговых центров и в кафе под открытым небом.

— Уютненько, — сказал Эд. — Я под впечатлением. Не ожидал такого роскошного приема.

— Садитесь, — коротко сказал Цербер. — В кофейнике есть кофе. Я сейчас вернусь.

— Не так быстро, — стремительным движением Эд преградил ему дорогу. — Что все это значит? Мы что, ехали сюда только для того, чтобы попить кофе?

Цербер сдвинул брови и сделал шаг навстречу Эду, но тот не сдвинулся с места. Я спросил себя, насколько далеко могут зайти оба, чтобы не отступить от своих ролей. Надеюсь, не до печального конца. Хозяин гостиницы, все-таки бывшим хиппи, который, несмотря на свою напускную грубость, никогда не зайдет так далеко, чтобы применить силу, а манера Эда выделяться была такого рода, за которой обычно скрывалась довольно очевидная трусость.

— Я ничего не знаю, — сказал Цербер. — Я должен был вас только привезти, это все, что я знаю. Кто-то должен о вас позаботиться.

— Кто-то?

— Я понятия не имею, кто, — ответил Цербер. — Я, также как и вы, был знаком только с этим Флемингом. Наверное, кто-то должен приехать.

— А вы? — спросила Элен. — Что вы собираетесь делать?

— Сейчас я принесу ваш багаж, — ответил Цербер с явной заносчивостью. — Но лишь в том случае, если вы ничего не имеете против. Однако, если хотите, можете сами затащить сюда свои пожитки.

— Ну ладно, — быстро сказала Юдифь. — Горячий кофе — это как раз то, что нам сейчас нужно. Можно?

Вопрос был обращен к Эду, который непонимающим взглядом уставился на нее, однако потом медленно отошел в сторону, как только Юдифь подошла к нему, да так решительно, что не было никакого сомнения, что она не остановится. Отступая от Юдифи, Эд тем самым освободил дорогу для Цербера, и это, несомненно, было не случайно. Хозяин гостиницы вышел, Юдифь отодвинула пластиковый стул от стола, уселась, все остальные последовали ее примеру. Сел и Эд, но он был последним, некоторое время он еще бравировал своим негодованием.

На столе рядом с маленькой микроволновой печью стоял хромированный кофейник, пластиковые стаканчики и ложки, а также упаковка тростникового сахара и банка с сухими сливками. Юдифь взяла кофейник, налила два стаканчика кофе и поставила кофейник на середину стола. Одну порцию кофе она взяла себе, не добавив ни сахара, ни сливок, другую поставила передо мной. Эд бросил на нее гневный взгляд и взял кофейник, однако ничего себе не налил, а просто схватился за него обеими руками.

— Ну и как же теперь быть? — вызывающе спросил он. — Я имею в виду, что мало того, что мы оказались тут как в каменном веке, единственное человеческое существо в этих катакомбах, кроме нас, мало чем отличается от обезьяны, как же нам теперь разобраться, что делать дальше?

Мария, которая села на другом конце стола, пропустив между нами и собой два лишних стула, сердито наморщила лоб, но ей не хватило времени накопить запас смелости, чтобы дать Эду отпор, хотя было видно, что ей бы этого очень хотелось. Как только Эд глянул в ее сторону, она опустила глаза и, казалось, готова была провалиться сквозь землю или слиться с окружающей средой, как хамелеон. Она, как и многие люди ее сорта, в совершенстве владела психологической мимикрией, которая служила ей защитой.

— А я предлагаю вот что. Нужно просто порождать, пока приедет кто-то, кто нам все объяснит, — сказал Стефан. — Рано или поздно этот Флеминг явится.

— Флеминг? — Я с удивлением посмотрел на Стефана. — Хотел бы я на это посмотреть.

Мой вопрос сбил Стефана так же, как меня — его слова, потому что он ошарашенно смотрел на меня пять или даже десять секунд, потом пожал плечами и продолжал в очевидно рассерженном тоне:

— Я надеюсь, что нам все как следует объяснят. А то меня все это уже начинает смешить.

— Смешить? — выдохнул Эд. — Я бы не стал называть смешными события, произошедшие после нашего приезда.

— Однако это именно так, — упорствовал Стефан. — Я уже сказал это однажды и продолжаю настаивать: все, что случилось здесь, это какая-то инсценировка, не особенно удачная. Как спектакль во второсортном театре, балаган какой-то.

— Я очень об этом сожалею, — раздался голос от входной двери. — Я никогда не позволил бы себе испугать вас или рассердить. Однако дела, к сожалению, пошли слегка… не по плану.

Мы все обернулись к двери. Краем глаза я увидел, как испуганно вздрогнула Юдифь, а Стефан пораженно наморщил лоб, не удивлюсь, если за этим он пытался скрыть настоящий ужас. Все остальные просто смотрели на вошедшего.

Все это произошло очень быстро, и я видел все лишь краем глаза, не так подробно, как мне хотелось бы, а мне очень хотелось повнимательнее вглядеться в лицо мужчины, который появился в дверях и приближался к нам медленными, странными, неуверенными шагами.

— Право, я не хотел вас напутать, — повторял пожилой человек. — Мне очень жаль. И добро пожаловать в Грайсфельден.

Он приближался к нам. Его плечи были опущены, и это показывало, что он уже порядочно стар. Он был одет в темно-серый костюм-тройку, явно сшитый на заказ, однако видавший лучшие времена, и передвигался слегка шаркающей походкой, которая придавала ему вид совершенно ветхого, жалкого старца, хотя он в действительности таким не являлся. У него было худое, изборожденное морщинами лицо, но очень живые глаза и руки, которые когда-то были очень сильными, как лапы животного, да и сейчас еще производили впечатление очень сильных, несмотря на то что были совсем исхудавшими, состоявшими только из костей и жил, обтянутых кожей, из-под которой выступали голубые вены. Слева под мышкой он зажимал старомодную картонную папку, которые раньше использовали в конторах, а из нагрудного кармана его жилетки торчал черный с золотом колпачок авторучки «Монблан». После того как он педантично закрыл дверь за собой, он сделал еще несколько шагов по помещению, прежде чем резко остановился и начал нервозно осматриваться. И хотя я знал, что это вовсе не так, все равно он выглядел удивленным, как будто мы были самым невероятным, что только он ожидал здесь увидеть. Он выглядел почти беспомощно.

— Добрый вечер, — наконец сказал он.

Ему никто не ответил. Старик выглядел слегка разочарованным — он что, ожидал, что мы, как школьники, хором ответим «Добрый вечер!»?

Новичок откашлялся, пару секунд переминаясь с ноги на ногу, а затем начал демонстративно извиняться:

— Я должен извиниться за опоздание, однако…

— Хорошо, хорошо, — прервал его Эд. — Кто вы?

От неожиданности пришелец заморгал. На его лице возникло растерянное выражение.

— Я… ах… да, конечно, извините, — замямлил он. — Как нехорошо с моей стороны. Пожалуйста, извините, но я…

Он остановился. В это мгновение он выглядел таким беспомощным, что я почти пожалел его. Эд неодобрительно поджал губы, однако воздержался, слава богу, от замечаний, а Элен многозначительно подняла левую бровь и ограничилась этим.

— Фон Тун, — сказал чужак. — Господин фон Тун, можно без «фон». Мы же уже не в девятнадцатом веке, правда?

Эд закатил глаза.

— Да, — сказал он, — ну и кто…?

— О, да, конечно, — фон Тун, нервно переминаясь с ноги на ногу, чуть не выронил свою папку. — Я… ну… являюсь, то есть являлся, ассистентом господина Флеминга. Сначала Флеминга-старшего, а затем и Флеминга-младшего. Я был, ну, так сказать… — он подыскивал нужные слова.

— Мажордом? — предположил Эд, наморщившись.

Фон Тун выглядел еще более смущенным и беспомощным, но на этот раз он нашелся значительно быстрее.

— Управляющий делами, это будет точнее всего, — ответил он. — Господин Флеминг-млад


Содержание:
 0  вы читаете: Немезида: От полуночи до часа кошмаров Nemesis: Die Zeit for Mitternacht Geisterstunde Albtraumzei : Вольфганг Хольбайн  1  ПОЛНОЧЬ : Вольфганг Хольбайн
 2  ЧАС КОШМАРОВ : Вольфганг Хольбайн    



 




sitemap