Детективы и Триллеры : Триллер : От часа тьмы до рассвета Nemesis: In dunkelster Nacht. Die Stunde des Wolfs. Morgengrauen : Вольфганг Хольбайн

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2

вы читаете книгу




Шестеро незнакомых друг с другом человек приезжают в старинный замок, где узнают, что могут унаследовать огромное состояние, если выполнят эксцентричное условие таинственного завещателя. Однако вечером того же дня в замке начинают происходить страшные и необъяснимые вещи, вынуждая предполагаемых наследников начать собственное расследование, чтобы выяснить кто или что им угрожает…

Вольфганг Хольбайн — один из самых известных и продуктивных писателей современной Германии, автор более 200 книг в жанре научной фантастики, фэнтези и ужасов.

ЧАС ТЬМЫ

— Это просто паника… Детский голос, это просто безумие. Ребенок не способен на нечто подобное.

Юдифь повернула голову в сторону. Она разомкнула свои руки, чуть отстранилась от меня, повернулась в сторону Карла. Она просто не могла еще раз взглянуть на тело Эда. И я прекрасно понимал, почему: со свесившейся набок головой и зияющей раной на шее он выглядел как посаженная на дешевый пластиковый стул туша забитого животного, из шеи которого стекала кровь. Мне бы тоже хотелось иметь столько же воли, как у нее, чтобы ради собственного сохранения прекратить рассматривать тело Эда, краем глаза, снова и снова, с каким-то мазохистским удовольствием, как только предоставлялся случай, каждый раз борясь с подступающей тошнотой.

Я немного испугался самого себя, как только обнаружил, что совершенно не чувствую к нему никакого сострадания, только лишь отвращение к этому зрелищу и возмущение от бесчеловечности того, каким образом он ушел из жизни. Я по-прежнему пытался силой подавить в себе желание в подробностях представить себе, с каким хладнокровием и кровожадностью действовал убийца, но еще не прошло достаточно времени, чтобы постичь весь ужас тех картин, которые прокручивала у меня в мозгу разыгравшаяся фантазия. И все же я не испытывал особого сожаления, что Эда нет больше с нами, и не сожалел о том, что случилось с ним, а даже испытывал некоторое облегчение, что убийца не покусился, например, на Юдифь или на меня самого.

В порыве отвращения к моим собственным мыслям я инстинктивно чуть плотнее прижал Юдифь к себе, вдохнул запах ее волос и ощутил теплое, спокойное чувство, которое напомнило мне интимный момент, пережитый нами в подвале, — должно быть для того, чтобы убедить себя в том, что я еще могу что-то чувствовать. Да, я не выносил Эда, но это нисколько не оправдывало меня в моих собственных глазах. Он был бахвал, противный выскочка, эгоцентрик, словно вырезанный из энциклопедии Брокгауза и ставший плотью и кровью, но это была всего лишь опия его сторона, которую я узнал за то короткое время, что мы провели вместе. Неужели моя антипатия к этому пустозвону была настолько сильна, что оказалась важнее его гибели? Я не ощущал в себе никакой скорби, более того, когда я повнимательнее прислушался к себе, я услышал тихий потайной голос, который нашептывал мне, что это даже к лучшему, потому что он был для нас лишь обузой, камнем на ногах, тянущим нас ко дну.

Да я ли это?

Я попытался услышать в себе что-то другое, что говорило бы о том сочувствии, которое я почувствовал к нему, когда этот ковбой рассказывал о своем детстве, проведенном в разных интернатах, о ранней смерти родителей и о своем дедушке, который, хотя и был нацистом, всегда заботился о нем. Я искал в себе чувство, что я потерял человека, к которому я хоть и испытывал спонтанную антипатию, но с которым, тем не менее, меня связывала до ужаса похожая судьба, мысли о которой я более или менее успешно старался подавлять в себе все прошедшие годы. Возможно ли, чтобы одна страшная ночь так основательно переменила человека (меня)? Или я вовсе не так переменился, и этот циничный, хладнокровный тип уже давно был частью моей личности, так хорошо запрятанной, что даже я сам не мог распознать его под маской иногда неуклюжего, но все же весьма достойного симпатии, милого Франка?

— Дети не делают ничего подобного! — еще раз повторила Юдифь так решительно, как будто, повторяя это снова и снова, она могла отменить саму смерть Эда.

— Никогда не слыхала о детях-солдатах в Африке? — голос Элен прозвучал ясно и деловито. Она изучала Эда оценивающим взглядом медика, который уже не раз встречался с резаными ранами. Я не знал, что за пилюли она носила с собой в сумочке, но я думаю, что именно они поспособствовали тому, что такая сильная паника прошла так быстро и так бесследно. Хотелось бы и мне иметь такие таблетки. Должно быть, они имели сильнейшее успокоительное действие: ничто не напоминало о срыве Элен во дворе, не говоря уже о том, что она перенесла после гибели Стефана. Она вдруг снова вошла в роль хладнокровного, невозмутимого врача, который рассматривает и тяжелораненого, и даже погибшего от ран пациента с одинаково привычным хладнокровием, что в принципе всегда казалось мне неприятным, отталкивающим свойством врачей, достойным даже некоего презрения, однако в этот момент это подействовало на меня успокаивающе. Врача Элен я мог спокойно ненавидеть всем сердцем, зато, напротив, безумную Элен, потерявшую всякую дисциплину и самоконтроль, я основательно побаивался, а еще один источник страха был последним, чего я хотел бы в нынешнем положении.

— Это всего лишь вопрос воспитания, дорогуша, — с видом умника вздохнула Элен. — Дети могут быть бесконечно более жестокими, чем взрослые.

И еще как могут, мысленно согласился я с ней. Перед моим внутренним взором на краткий миг вдруг возникла Мириам, как она взглянула на меня в последний раз глазами человека (ребенка, черт возьми! Ведь она все еще была ребенком тринадцати, может четырнадцати лет), который с абсолютной ясностью осознает, что ему предстоит умереть, да еще принять смерть от других детей. (Была ли она в самом деле мертва? Неужели она это действительно сделала? Действительно ли я никак не мог удержать ее от самоубийства, ведь в противном случае они разорвали бы ее на куски?) Голоса детей, которые загнали нас наверх башни, звучали в моих ушах, как будто они снова были здесь, как будто они вышли из моего сна и попали в реальность. Они обступили меня и смеялись жестоким, холодным смехом, который нельзя было ничем иным объяснить, как радостью кровожадных садистов.

Да, они пришли из моего сна. Я попытался вытеснить из моего сознания воспоминания о все время возвращавшемся кошмаре. Это был всего лишь плохой сон, ужасная фантазия, корни которой я не мог осознать, это был лишь пустой звук, не более того. Я никогда не верил в различные толкования сновидений, а также не доверял гороскопам и людям, которые утверждали, что можно предсказать ожидаемую продолжительность жизни человека на основании длины его большого пальца на ноге. Это был совершенно чуждый мне мир, и я не мог допустить, чтобы тот ужас, который набросился на мое беспомощное сознания во время сна и обморока, объединился с кошмаром этой ночи и превратил меня в параноика крайней степени, уже не поддающегося медикаментозному лечению, которого постоянно преследуют ужасные голоса демонов в обличье детей. Мириам… Я не знал ребенка с таким именем и не хотел знать!

Но я знал Марию. Марию, которая в образе взрослого стояла передо мной и говорила детским голосом. Не было ли это ключом к разгадке всех тайн? Может быть, эти шаманы настоящего времени все-таки немного правы, когда утверждают, что во время сна какая-то часть нашего бессознательного, которая в состоянии бодрствования закрыта от нас, делается доступной? А если это так, то как связана Мария с этими детьми, с этими жестокими извергами? Откуда она знала Мириам и почему так ненавидела ее? На какую-то долю секунды у меня возникло чувство, что я очень близок к ответу на все эти вопросы, но это мгновение промелькнуло так быстро, что я не в состоянии был ничего понять. Проклятие, Мириам не могла быть всего лишь порождением моей больной фантазии! Слишком уж отчетлив, постоянен и ясен был ее образ! Где я мог встретить ее? И почему, черт возьми, я не мог никак об этом вспомнить?

Мой взгляд снова вернулся к телу Эда. Я даже порадовался возможности взглянуть на бледное, перепачканное кровью лицо, по меньшей мере, это было менее ужасным, по сравнению с тем, что я представлял себе. Совершенно желтый тон его кожи напомнил мне сочный антрекот, который я не так давно оставил в морозилке своего холодильника, а затем, недолго думая, отправился в путешествие с рюкзаком автостопом через Скалистые горы. Когда я через две недели вернулся в свою скромную комнату в молодежном общежитии, меня чуть не вырвало, так как я обнаружил, что допотопный холодильник, вероятно, приказал долго жить сразу после моего отъезда. Во всяком случае, мясо было такого же цвета, как лицо Эда, а моя квартира воняла, как братская могила где-нибудь в субтропиках. Я даже поймал себя на том, что мне словно недоставало на лице Эда маленьких белых личинок, которые врезались мне в память, когда я обнаружил протухший кусок мяса.

Проклятие, какой же я отвратительный! Усилием воли я попытался возобновить ход моих мыслей. Неужели Эда убил ребенок? Перед моими глазами возникли картины вооруженных до зубов автоматами Калашникова и пистолетами мусульманские ребятишки, сообщения о которых время от времени появлялись в средствах массовой информации. Одетые в маскировочную форму детского размера, подпоясанные патронташной лентой. Однако убийство из автомата Калашникова — это убийство на расстоянии, делающем этот акт анонимным, из пистолета тоже, притом единственным отдельным выстрелом, в долю секунды. Нет слов, это жуткое, кровавое дело, и невозможно поверить, что есть способ так подчинить ребенка, так сломать его волю и психику, что никакие медикаменты и никакая терапия не сможет впоследствии гарантировать, что он когда-нибудь, в один прекрасный день снова не станет опасным для себя самого и для окружающих. Но то, что сделали с Эдом, было гораздо ужаснее, чем просто какой-нибудь одиночный выстрел с расстояния, чем автоматная очередь, выпущенная в кого-либо. Его смерть была совершенно очевидно тщательно спланирована, и сделано все было в самой непосредственной близости, даже в присутствии свидетеля, насчет которого преступник не мог быть на сто процентов уверен, что внезапное отключение света обязательно лишит его зрения. Возможно ли заставить ребенка сотворить нечто подобное? Если да, то под угрозой чего? Может быть, под угрозой пыток или даже смерти?

Я отказывался верить Карлу. Он все еще, дрожа, сидел на полу, перепуганный и заплаканный, как маленькая, беспомощная девочка, даже хуже: темная, сырая полоса, которую я только теперь заметил, пролегла от его промежности прямо до колен, а это означало, что он от страха буквально наделал в штаны. Его дрожащая от страха, перепачканная кровью фигура внушала мне не меньшее отвращение, чем вид самого Эда.

— А это был голос мальчика или девочки? — спросила Юдифь, которая только теперь немного овладела собой, хотя я, держа ее одной рукой, чувствовал, что она все еще дрожит, хотя и не так сильно, как упитанный хозяин гостиницы. Она все еще избегала смотреть в сторону Эда.

Карл беспомощно помотал головой. От страха и отчаяния он плакал, и по его щекам текли слезы, оставляя бледные бороздки на испачканном кровью лице.

— Я не знаю, пожалуйста… пожалуйста, не оставляйте меня больше одного. Он наверняка снова придет… Этот голос, он был очень чистый и… и злобный. Ни разу за свою жизнь я не слышал ничего, что звучало бы более злобно, а видит Бог, я немало пережил. — На несколько мгновений он замолчал, уставившись в пустоту за спиной Юдифи, как будто вспоминая о тех несчастьях и ударах судьбы, которые когда-либо сваливались на него. Наконец он приподнял плечи и произнес: — Если это был мальчик, то еще до переходного возраста.

— А это не мог быть кто-то из нас? — Боковым зрением я увидел, как пораженно Элен смотрит на хозяина гостиницы, и немного удивился, что мне понадобилось высказать такой явный намек, чтобы ткнуть ее носом в тот факт, что, возможно, это сам Карл убил Эда.

Когда она вошла на кухню и обменялась первыми фразами с Карлом, я голову даю на отсечение, что она именно так оценила ситуацию. Мое подозрение немного ослабло из-за явно потрясенного, достойного сочувствия состояния этого престарелого хиппи. (Я наконец прямо-таки принудил себя почувствовать сострадание к нему и, прежде всего, к Эду: если я буду и дальше допускать мысли и чувства, подобные тем, которые вертелись у меня в голове и от которых мне самому становилось стыдно до корней волос, то в конце концов дойду до того состояния, когда сам не смогу переносить свое отражение в зеркале.) И хотя я в последнее время то и дело так высоко оценивал свое знание людей, что даже взял на себя смелость анализировать психологическое состояние Элен, это не меняло того факта, что в реальной жизни я оставался эмоциональным простофилей, полным неудачником в вопросах взаимопонимания и интуитивного взаимопроникновения. Вообще-то, скорее всего, это и было одной из причин, по которой я, несмотря на свой далеко не юный возраст, все еще оставался холостяком и ни разу даже в предположительной форме не думал о том, чтобы создать семью и родить детей, пока не услышал об абсурдных завещательных условиях профессора Зэнгера. И как я мог правильно понять такое сложное существо, как эта рыжеволосая врачиха, когда я сам совершенно не в состоянии был понять себя все последнее время?

— Ну можно ли предположить, что кто-то из нас так переменил свой голос, чтобы произвести впечатление ребенка? — пояснил я свой вопрос.

— Нет, такой голос невозможно подделать, — Карл решительно помотал головой. — Я же говорю вам, это был ребенок, — всхлипывающим голосом, но очень настойчиво проговорил он.

— А может быть, нам стоит поискать Марию? — спросила Юдифь, чтобы как-то отвлечься. — А что, если с ней что-то случилось и ей нужна наша помощь?

— Если с ней что-то случилось, то ей больше не понадобится наша помощь, — сухо возразила Элен и нервным жестом убрала со лба прядь волос. — Во всяком случае, до сих пор каждый раз так и было.

Она сделала короткую паузу, обводя пронзительным взглядом каждого из нас по очереди.

— А может быть, она тоже нас сейчас ищет?

Здесь что-то нечисто, подумал я про себя. Сама невозмутимость, сама деловитость — это все было лишь наносным, внешним, лишь частью безупречного фасада. Дважды за эту ночь мы были свидетелями того, как легко она могла снова спрятаться за эту стену, а также как легко было сломать ее, если только нажимать на нужные камушки. То обстоятельство, что даже эта опытная, прошедшая сквозь огонь и воду врач испытывала приступы паники, с которыми отчаянно боролась, успокаивало меня. Я даже немного гордился, что в противоположность ей, невозмутимой, хладнокровной и твердой, мой самоконтроль — по крайней мере, в чисто внешних проявлениях — не был до сих пор так существенно потерян. А, кроме того, это обстоятельство делало ее как-то немного человечнее.

А еще подозрительнее.

Я украдкой окинул рыжеволосую медичку подозрительным взглядом. А что, если преступник не один? Нет, я тут же попытался отговорить от этой мысли сам себя. Это немыслимо! Тогда Элен и Карл должны были быть заодно. Этот толстый, длинноволосый увалень и надменная красавица — хладнокровная команда киллеров, безумные Бонни и Клайд из крепости Грайсфельдена? Скорее солнце взойдет на западе, нежели эти двое начнут сотрудничать.

Или она одна это сделала. Элен была единственной в этой комнате, одежда которой не была запачкана кровью, что, на первый взгляд, сразу снимало с нее подозрение, но если подумать, оказывалось, что именно это и делает ее подозреваемой. Она хирург. Если кто-то из нас и мог так мастерски перерезать Эду горло, не запачкавшись при этом ни единой капелькой крови, то это она, так как именно она могла точно знать, когда и в каком направлении брызнет кровь.

А как насчет Юдифи, моей миленькой, маленькой пышечки, которая в эти минуты казалась такой слабой и так трогательно прижималась ко мне в поисках защиты? Могла ли она быть убийцей? А что, если к этому ее вынудили не отвращение и страх, если она отворачивалась в сторону и избегала смотреть в направлении Эда лишь потому, что не хотела смотреть на дело своих рук? А что, если она боялась выдать себя, боялась, что при взгляде на недвижное тело Эда в ее глазах блеснет тень удовлетворения? Действительно ли ее футболка была запачкана ее собственной кровью? Могла ли так сильно кровоточить такая крошечная ранка? А что, если все то время, пока я был без сознания, она вовсе не сидела, придавленная остовом кровати, что, если она вообще некоторое время не находилась в подвале. Может, она вообще не была придавлена, а просто забралась в трещину и только для виду звала на помощь, чтобы обеспечить себе железное алиби?

«Паранойя» — пронеслось у меня в голове, когда я вспомнил граничащую с истерикой панику, охватившую Юдифь, когда я разгребал штукатурку и строительный мусор, чтобы освободить ее ноги. Мои мысли были абсолютно параноидными. Юдифь — хладнокровная убийца с прекрасно продуманным с психологической точки зрения планом в голове? Это просто невозможно! Она должна быть более чем гениальной актрисой и уж как минимум такой же больной, как и я, раз я допустил такую невероятную возможность хотя бы на какой-то короткий миг. Я погладил ее по спине, как бы извиняясь за свои невысказанные безумные мысли. Ничто подобное просто не вязалось с ней. С Юдифью, с которой я познакомился, да и ни с кем в мире, в ком осталась хотя бы крохотная частичка человечности.

А что здесь вообще было человечного, возражал упрямый голос, возникший из моего подсознания. Кроме того, я знал ее лишь со вчерашнего вечера. Что я вообще о ней знаю?

Карл. Это мог быть только он, и никто кроме него. Я досадовал на себя за то, что я вообще рассматривал другие возможности, что могло довести меня до еще большего безумия. Его страх производил впечатление подлинного, его состояние было достойно сострадания, но это ничего не меняло в той однозначной ситуации, в которой я его здесь обнаружил. Очевидно, непосредственно во время или сразу после своего ужасного преступления он буквально написал в штаны, ну а кто поймет, что творится в душе убийцы?

Я, во всяком случае, в этом не специалист. Именно поэтому мне следует немедленно прекратить размышления о том, кто имел возможность и мотив убить Стефана и Эда. В конце концов, это мог бы быть любой из нас, и любому из нас светило в одиночку получить огромное миллионное наследство, если он переживет эту ночь. Кроме Карла, что в некотором роде снимало с него вину.

— Мария угрожала Эду, — тем временем задумчиво и решительно проговорила Элен.

Я был так погружен в свои собственные мысли, что вообще не понял сказанных ею слов, но, казалось, никто даже не заметил, что я не слушал.

— Вы все это слышали. И, честно говоря, мне кажется, что она немного не в себе, а вам нет?

Так же, как и тебе, подумал я про себя и почти прикусил язык, чтобы не высказать это замечание. Было не только бесполезно сеять вражду, но и довольно опасно. Каждый мог оказаться убийцей, а каждый, кто скажет что-то не то, мог оказаться и следующей жертвой. Кроме того, нам следует держаться вместе, пока мы окончательно не выясним, против кого нам следует направить нашу энергию.

— Но она спала с Эдом, — возмущенно возразила Юдифь. — Не могла же она его через пару часов просто прирезать, как корову!

— А может быть, как раз поэтому? — Элен состроила на своем лице довольно неудачную ухмылку и взглянула на тело Эда, презрительно приподняв одну бровь. — А что, если наш милый Эд приврал что-нибудь, чего в действительности не было?

— Но она ничего не отрицала! — возразил я, качая головой. Поразительно непринужденная болтовня обеих женщин о сексе была мне неприятна, и я надеялся своим замечанием положить конец этому обсуждению, прежде чем опасные дебаты продолжатся, что может привести к тому, что снова пойдет разговор о теории спаривания, и это неприятно затронет наше маленькое приключение с Юдифью.

— Может быть, Мария просто решила оставить нахальную ложь Эда без комментариев, — предположила Элен, пожимая плечами. — Впрочем, вполне возможно, что эта ложь стала дополнительной причиной, по которой она могла желать смерти Эду. А если это не ложь… Скажите честно: тот, кто более или менее добровольно ляжет в кровать с таким типом, как Эд, должен иметь серьезный сдвиг по фазе, вам не кажется?

Я про себя подумал, а что, интересно, Элен думает о нас с Юдифью и как бы она заговорила обо мне, если бы я был тяжело ранен или вообще валялся где-нибудь мертвый в этих богом забытых руинах. И мне вовсе не захотелось представлять эти слова. Не слишком ли быстро она обвинила Марию? Конечно, я тоже ее подозревал, так же как и всех остальных, но я держал про себя все свои подозрения и страхи, стараясь не проявлять их никак внешне и не тыкать в лицо, пока я сам на сто процентов не буду уверен, что я вычислил преступника. Каждый из нас так или иначе вел себя подозрительно, и я не исключение.

— Но это был детский голос… — плаксивым голосом пробормотал Карл.

— А это ничего не значит! — грубо напустилась на него Элен.

Я испуганно вздрогнул, а Юдифь бросила на меня тревожный взгляд и схватилась за мою руку.

— Во-первых, я вовсе не уверена, что ты понял, что произошло, — заявила Элен. — Нельзя вполне доверять свидетелю, перепуганному до полусмерти. Во-вторых, голос человека при определенных обстоятельствах может довольно сильно изменяться. Это можно, например, наблюдать у пациентов-шизофреников в психиатрических больницах: они говорят совершенно разными голосами, в зависимости от того, какая часть их расколотой личности берет верх в данный момент. У таких пациентов бред — обычное дело. Возможно, Мария действительно спала с Эдом… Лучше сказать, это сделала одна из частей ее личности. При этом остальные части личности не имели об этом ни малейшего представления. И этим другим Мариям могло показаться наглой ложью, если бы Эд заявил, что между ними был секс. И в каком-то смысле это и было бы правдой…

— Ну, мне кажется, мы уж слишком далеко зашли, — что-то во мне решительно сопротивлялось тому, чтобы так просто согласиться с обвинениями Элен. Я с горечью подумал, что она разыгрывает перед нами какого-то выдающегося прокурора: красивая, холодная, самоуверенная и деловитая, наделенная ораторскими способностями, способная убедить судью в виновности обвиняемого, вне зависимости от того, предъявила ли она неопровержимые факты и доказательства или нет. На мой вкус, она делала это однозначно легко. По-моему, мы не могли всерьез ставить в вину нашей серой мышке, что она в напряженной обстановке наорала на Эда. Она, так же как и все мы, кроме Элен, должно быть, впервые здесь увидела труп, и у нее сдали нервы. Мы не могли обижаться на Марию, которая продемонстрировала такое поведение, которое сама осудила бы задним числом, и при нормальных обстоятельствах никогда не сказала бы ничего подобного. Я не выносил Марию. И все-таки я почувствовал в этот момент побуждение взять ее под защиту, хотя ее даже не было здесь, а, может быть, наоборот, именно поэтому. В конце концов, я тоже втайне желал смерти Эду, когда он своими колкими намеками доставал меня. Только я, удержав свои мысли при себе (из инстинкта самосохранения, благоразумия или трусости, кто знает!), не сделал той ошибки, что допустила Мария. И, тем не менее, я не убивал его. Моя позиция в защиту Марии была не бескорыстной. То, как Элен говорила о ней, как легко выставляла все ее поступки в дурном свете, так что Марии лучше было бы даже и не появляться, говорило, что она с такой же легкостью осудила бы и Карла, и Юдифь, да и меня.

— А как тебе кажется? У тебя есть мнение на этот счет? — этот вопрос Элен задала не мне, вместо этого она с вызовом посмотрела на Юдифь.

— Мне кажется, ты права, — покорным, почти раболепным тоном ответил Карл, прежде чем Юдифь произнесла хоть слово. — Элен врач. Она лучше всех нас знает, о чем говорит. Мне тоже такие странные люди кажутся опасными. Я тоже сначала подумал, кто может заподозрить такую тихую, невзрачную особу в убийстве?.. Но всем известно, в тихом омуте черти водятся. А едва стоило этой Марии открыть рот… Мы все видели, как много она знает про преступления в Третьем рейхе. В такие бездны погружаются лишь тогда, когда занимаются чем-то нехорошим.

Ну да, тебе это известно более чем кому-либо из нас, подумал я про себя, установив с некоторым удовлетворением, что Карл уже имел возможность поплатиться за свои слова. Должно быть, я не стал бы осуждать Элен, если бы она свое доморощенное психологическое обвинение обрушила бы не на Марию, а на Карла.

В то самое мгновение, когда я был уже готов, нисколько не сдерживая себя, начать обвинять и молодую врачиху, и любого другого, не имея никаких сколько-нибудь убедительных доказательств вины, я вдруг осознал, чем мы тут занимаемся: как крысы, мы только и ждем того момента, когда один из нас сделает какую-нибудь ошибку, чтобы тут же свалить на него всю вину за все несчастные случаи этой ночи и вцепиться ему в горло. Это дало бы выход нашей ярости, нашей беспомощности и нашему отчаянию, это позволило бы нам наброситься на какого-то козла отпущения и тем самым обрести хотя и обманчивое, но все же чувство защищенности. Мы должны все взять себя в руки!

— Должно быть, у Марии окончательно перегорели предохранители, когда она обнаружила, что дед Эда служил в СС, — продолжал Карл. — И мне кажется, это довольно странное совпадение… что дед Эда как раз имел дело с этим Клаусом Зэнгером, который основал эту школу и, очевидно, по самые уши погряз в каких-то подозрительных махинациях.

Он посмотрел на нас взглядом, ищущим нашего одобрения. Мне очень не хотелось отступать от своего замысла и попытаться не обвинять никого без объективных оснований, но упитанный хозяин гостиницы не оставлял мне никакой возможности испытывать к нему хоть толику обычной симпатии. Его раболепное поведение было мне столь же противно, как и темная мокрая полоса у него между ног. Грязный слизняк, подумал я про себя. Как только ты одержишь верх, ты не упустишь ни малейшего шанса, чтобы нанести удар в спину. Что сказал Карл? Что нас привела сюда наша алчность? Это не так. Это он привел нас сюда, и только он. Мы были одни-одинешеньки в этом богом забытом месте, без автобусного или железнодорожного сообщения и без других средств связи с цивилизацией. И именно Карл привез нас в эту крепость, где мы теперь застряли. И это его заявление о нашей мнимой алчности показывало, что того, что случилось здесь и, может быть, еще произойдет, — всего этого он мог желать всем своим существом. Я ненавидел его.

— Мне кажется, что этот доморощенный психоанализ, заимствованный из голливудского кинематографа, более чем сомнителен, — холодно проговорила Юдифь, и я с удовлетворением отметил, как Карл смущенно опустил глаза и еще немного сжался, как провинившийся кот. Если бы он сейчас снова начал скулить и если бы у меня случайно в кармане брюк завалялась косточка, я бы ее кинул ему, но затем лишь, чтобы сразу отнять, как только он начнет к ней принюхиваться.

— И я сомневаюсь, что только на том основании, что наша госпожа хирург умеет вскрывать череп, можно утверждать, что она разбирается в тонкостях души, — насмешливо продолжала Юдифь. — Я бы не стала обращаться к электрику, если у меня прорвало водопроводную трубу.

Я заперт в этой крепости вместе с двумя трупами, одним наполовину мертвецом и тремя особами, которых я не выносил и среди которых как минимум одна наверняка была убийцей. Мои психические и физические силы почти полностью подошли к концу, если не кончились вовсе, и не знаю, какой срыв мне ожидать скорее — физический или безумие. И все-таки я сдержался и в ответ на дерзкое замечание Юдифи даже не усмехнулся и не улыбнулся, чтобы понапрасну не нервировать и не восстанавливать против себя Элен. И хотя Элен не обнаружила никакой слабости, не показала, что она ранена этими словами, не ответила каким-нибудь ядовитым замечанием или хотя бы сердитым фырканьем и брезгливым подергиванием носа, все равно я заметил, что укол попал в цель. Было лишь слабое подергивание мышц между скулой и правым глазом, едва заметное движение, но оно отчетливо показало, как сильно ее задели слова Юдифи. По всей вероятности, Юдифь попала в самую точку, хотя наверняка не была на это нацелена, подумалось мне. Нет, Элен совершенно не разбиралась в человеческой душе, и даже в своей собственной. Но теперь ей предстояло, хотя и невольно, получить массу пищи для изучения.

Элен часто заморгала. Она вдруг показалась мне очень измученной, и легкое дрожание ее нижней челюсти выдавало, что она лишь силой сдерживает зевоту. Она не смотрела Юдифи в лицо. Я проследил за ее взглядом, и он уперся в раненое предплечье Юдифи. Она неважно выглядела в последний раз, когда я ее рассматривал, а теперь представляла собой и вовсе драматичное зрелище. Глубокий разрез на предплечье снова раскрылся и, если я не ошибаюсь, стал еще шире, а из раны снова потекла темная, густая кровь, она стекала по ее руке вниз и образовывала неприятную темную лужицу между ее и моими ногами на полу. Я испуганно с шумом вдохнул воздух сквозь зубы.

— Мне нужно внимательно осмотреть рану, — устало сказала Элен, но, тем не менее, в голосе ее прозвучала решительность. Она шагнула к Юдифи.

— Это ничего, — возразила Юдифь и отшатнулась от Элен и от меня. Я заметил, как неуверенна была ее походка, она почти шаталась. И словно бы только в тот момент, как Элен обратила на ее рану свое внимание, она сама осознав, как тяжело ранена, вдруг тяжело задышала, и на ее лице появилась гримаса боли. Только теперь я заметил, как она побледнела. Ее лицо было бело как мел, а немногочисленные веснушки возле носа горели как огонечки на снегу.

— Мне кажется, что рана сильно загрязнена, — деловито констатировала Элен, но Юдифь не дала ей договорить и гневно взглянула на нее.

— Ну и какое это имеет значение, если все мы так и так здесь погибнем? — заявила она, как будто наша врачиха одна была виновата в нашей горькой, неизбежной судьбе. — Не думаю, что я проживу достаточно долго, чтобы медленно сдохнуть от заражения крови.

На несколько мгновение воцарилась мертвая тишина. Элен и я уставились на Юдифь со смешанными чувствами ужаса, недоверия и внезапного, жуткого озарения, а в это время сама Юдифь испуганно закрыла свой рот ладонью, как будто она тогда только поняла, что она сама только что сказала, когда это уже сорвалось с ее уст. Я почувствовал себя как обвиняемый в зале суда, над которым только что произнесли обвинительный приговор.

Я требовал обжалования. Я ни в чем не виноват и без боя не сдамся. Свою собственную жизнь я продам как можно дороже и не собираюсь страдать из-за того, что кто-то кому-то причинил вред.

— А мы просто где-нибудь окопаемся и будем держаться все вместе, — вдруг вырвалось у меня. — На нас нападали, когда кто-то оставался один. Этого не должно больше произойти. Должно быть, до рассвета осталось всего несколько часов… Я не намерен сидеть сложа руки и ждать, пока меня убьют!

— Еще чуть больше трех часов, и рассветет, — заявила Элен, взглянув на циферблат своих дорогих наручных часов, которые, в отличие от моих, совершенно не пострадали за эту ночь. Как только она преодолела страх, ее лицо снова превратилось в невыразительную, застывшую маску, по которой невозможно было угадать ни ее мыслей, ни чувств. — К тому же Эл вовсе не был один, когда это случилось.

— Мы соберемся все в какую-нибудь уединенную комнату, в которой есть только один вход, — повторил я, умышленно пропустив мимо ушей ее замечание об обстоятельствах гибели Эдуарда. — Мы можем там забаррикадироваться, и тогда…

— Ну а пока я внимательно осмотрю рану Юдифи, — со вздохом перебила меня Элен. — Я не знаю, сколько крови она потеряла, но боюсь, что если не обработать рану, она скоро воспалится.

Она слегка улыбнулась Юдифи.

— И послушай еще намек опытного мясника: если рану не зашить, то у тебя будет довольно широкий рубец. Это конечно же все равно, если мы все погибнем нынче ночью, но если мы выживем, я тебе обещаю, ты будешь злиться сама на себя. Придется исключить рубашки с коротким рукавом, воздушные летние платья с узенькими бретельками… — Она покачала головой и добавила: — Шрамы украшают мужчин. А нас, женщин, они просто уродуют.

Дорогуша, подумал я. Она явно забыла добавить свое вездесущее «дорогуша». С тех пор как Юдифь снова перешла на мою сторону, совершенно открыто держала меня за руку и обнимала, Элен стала демонстрировать по отношению к ней то же высокомерие, которое так сердило Юдифь после короткого перемирия. Я не понимал Элен, но это обстоятельство больше меня не волновало. Чтобы не разбираться в женщинах, вовсе не нужно было быть каким-то тупицей. Что я понял сразу, так это то, что Элен в своей роли хирурга, в которую она снова вошла несколько минут назад, излучала какой-то безоговорочный авторитет, который повлиял и на Юдифь. Несколько мгновений она молча рассматривала темную, густую кровь, которая все еще сочилась из раны и капала теперь уже на столешницу, и слабо кивнула.

— Да, ты права, — тихо проговорила она.

Элен взяла аптечку первой помощи из автомобиля, которая все еще стояла рядом со стулом Эда.

— Будет лучше, если ты вымоешься, — она протянула к Юдифи руку. — Давай я провожу тебя наверх, в душ.

— Я… я тебя испачкаю, — Юдифь покачала головой и вдруг стала какой-то забитой. — Я думаю…

— Это не первый раз, когда я пачкаю новые шмотки кровью, — улыбнулась Элен, легкомысленно и весело пожала плечами и многозначительно взглянула на свое абсолютно промокшее, но несмотря на это (а может быть, и вследствие этого) все еще волнующее одеяние. — Профессиональный риск.

Она положила левую руку на плечо Юдифи, чтобы поддержать ее, и в первый момент это выглядело так, как будто Юдифь все еще хотела протестовать против этого. Но потом или победил разум, или, попросту говоря, слабость, и она повиновалась врачу и позволила вывести себя из кухни.

— Присмотришь за Карлом? — бросив короткий взгляд на меня через плечо, спросила Элен и, не дождавшись ответа, исчезла в вестибюле.

— Да… конечно… — я медленно кивнул и одновременно помотал головой. Слегка смутившись и чувствуя свою беспомощность, взглянул на все еще скорчившегося на линолеумном полу хозяина гостиницы.

Карл нерешительно протянул ко мне руку, как будто бы полагая, что я помогу помочь ему встать, но я лишь состроил гримасу отвращения и отвернулся. Присмотреть за Карлом? Не имею понятия, какой смысл вложила Элен в эти слова, но я даже мысленно отказался исполнить ее требование, поскольку мне было решительно противно в какой бы то ни было форме прикасаться к пропитанному кровью и мочой, опухшему типу с длинными, спутанными волосами, свисающими тонкими прядями, склеенными кровью. Я все еще чувствовал во рту привкус желудочного сока и желчи и боялся, что меня снова вырвет, если я только подойду близко к хозяину гостиницы. И при этом решающим был даже не его отвратительный вид и противный запах, а в большей степени то, что так и остался без ответа гложущий меня вопрос относительно его роли во всей этой истории, какое он имел отношение к обеим смертям и что творилось в его, возможно, больном мозгу, что заставило его так правдоподобно играть эту жалкую роль.

Я скорчил гримасу и начал осматривать пол, ища окровавленный кинжал Наполы, который бросился мне в глаза, когда я вошел на кухню. У меня не было доказательств вины Карла, так что мне приходилось рассчитывать только на признание. Этот проклятый кинжал был оружием, которое оборвало жизнь Стефана, им же на глазах у Карла (а может быть, и от его собственной руки) был убит Эд, и, если направить его против самого Карла, можно будет поговорить с ним начистоту. Если имелось нечто важное, о чем он до сих пор помалкивал (а моя интуиция подсказывала мне, что была куча интересных вещей, которые этот толстый хиппи утаил от нас), я заставлю его говорить. Мы остались наедине.

Когда я нагнулся за оружием и поднял его, меня прошиб холодный пот. Мой желудок болезненно сжался, и мне пришлось подавить приступ рвоты. У меня было чувство, как будто я делаю нечто запретное, аморальное, более того, нечто невероятно ужасное. Этот проклятый нож прервал две человеческие жизни, и на какой-то краткий миг у меня было чувство, как будто холод отточенного как бритва металла пронзил кончики моих пальцев, устремился по моим сосудам к сердцу и крошечной занозой застрял в нем, чтобы превратить его в кусочек льда. Мне сразу представилось, что в результате я, наверное, мог бы невольно превратиться в кровожадное чудовище, но я мысленно успокоил себя, что это страшное предположение — всего лишь часть абсолютно нормального безумия, которое медленно овладевало мной в результате пережитых ужасов последних часов. Пожалуй, следовало бы больше беспокоиться, если бы я не ощущал ничего подобного, сопротивляться этому было бесполезно. В данной ситуации было бы ненормально оставаться абсолютно нормальным. Это всего лишь кусочек стали, мысленно успокаивал я сам себя, только кусочек металла — и ничего больше, и он не имеет над тобой никакой власти, наоборот, — это нечто, что может действовать послушно твоей собственной воле. Я не мог допустить, чтобы я сам своими сумасшедшими мыслями довел себя до состояния, когда стал бы бояться этого оружия сильнее, чем Карл, у которого я с его помощью собирался выведать ту или иную страшную тайну. И если я сам буду бояться этого проклятого ножа, зажатого в моей руке, этого нельзя будет не заметить. Карл был грандиозным актером, он, дрожа, сидел передо мной и молча, перепуганным взглядом молил о сострадании. Я должен переиграть его.

Большим пальцем руки я провел по действительно поразительно остро отточенному лезвию ножа, как бы пробуя его.

— Достаточно остро для бритья, — тихонько проговорил я, так что можно было подумать, будто я разговариваю сам с собой, но достаточно громко, чтобы Карл обязательно услышал мои слова.

— Очень острый! — голос Карла был не громче моего, но звучал пронзительно. Он испуганно отдернул руку, которая все еще была протянута ко мне, прижался спиной к скромным встроенным кухонным шкафам и мрачно посмотрел на меня.

— Ну что ж, тогда доведем дело до конца, — сказал я, смиренно пожал плечами, вздохнул, подошел к нему. Затем, наклонив голову, я смерил его взглядом, высоко подняв бровь, как будто раздумывал, в каком месте сделать первый разрез.

Толстый хозяин гостиницы вытаращил глаза и начал со свистом хватать воздух.

— Ты ведь только шутишь, правда? — он нервно, истерически хихикнул и смущенно пролепетал: — Это классно… Я люблю людей с юмором. Я… я не пропускаю ни одной юмористической передачи. А ты любишь комедии, Франк?

Я быстро взглянул на дверь кухни. Элен с Юдифью давно уже были на верхнем этаже. Я постарался сделать так, чтобы он успел заметить, когда снова повернулся к нему, мою самодовольную, как бы нечаянную и не адресованную ему улыбку, прежде чем мое лицо превратилось в холодную, бесстрастную маску. Даже хорошо, если хозяин гостиницы будет считать меня слегка сумасшедшим, это сделает меня более непредсказуемым в его глазах.

Карл провел своим мясистым языком по пересохшим губам. Он напомнил мне жирного червя, придавленного между двумя сэндвичными булками. Кроме того, он зверски вонял. Было невыносимо находиться рядом с ним. Так он написал в штаны, когда возле него убили Эда! Несколько коротких мгновений я раздумывал, не случилось ли бы со мной нечто подобное, если бы я оказался в такой ситуации и все обстояло бы именно так, как он описывал, и если бы мне действительно пришлось пережить то, что в непосредственной близости от меня убили человека. Возможно ли что-либо более жуткое? И все же я пришел к выводу, что мой мочевой пузырь определенно должен был бы выдержать. Даже если бы рядом со мной происходила настоящая резня, я не впал бы в эту унизительную для меня самого слабость! Карл, этот жалкий, ничтожный клоп, был мне решительно противен. И если он не убийца, то по какой причине убийца не тронул его? Было бы легче легкого убить и его, и если бы я был на месте этого извращенного, кровожадного убийцы, то для меня было бы просто наслаждением отрезать несколько кусочков шкурки и сала с его живота, и я не упустил бы такой возможности. Единственной причиной, приходившей мне в голову, по которой убийца мог оставить жизнь этому вонючему типу, было то, что он почему-то хотел, чтобы остался живой свидетель. Именно Карл мог так ярко и драматично описать нам, что тут произошло, не имея при этом возможности указать прямо на кого-либо. А в его панике было что-то заразительное. Кто бы ни был этим убийцей, он или она не был абсолютным безумцем. Убийства были детально спланированы, и, возможно, мы все время находились под бдительным наблюдением.

У меня в горле набух твердый, большой комок и появился неприятный привкус. Я задрал голову и, внимательно осматривая потолок в поисках чего-то подозрительного, медленно повернулся вокруг своей оси. Камеры, пронеслось у меня в голове. Может быть, здесь где-то спрятаны камеры? А что, если где-то в подземном ходе или в какой-то отдаленной комнате сидит убийца и через портативный компьютер следит за каждым нашим движением, прислушивается к каждому нашему слову. Он сидит, развалясь и широко расставив ноги, в своем кресле и смотрит на огромную стену из видеомониторов, возбуждаясь от все более распространяющейся в этих страшных развалинах паники, предвкушая остатком своего рассудка наслаждение от следующего жуткого убийства?

Я снова повернулся к сидящему на корточках хозяину гостиницы. Мой взгляд скользнул по окровавленному клинку кинжала, который все еще был зажат в моей руке и которым еще несколько секунд назад я был готов пытать Карла. И кто из нас извращенец? Я или убийца?

— Если честно, я тоже не люблю комедий, — раболепно сказал он.

Это он, подумал я. Карл — извращенец. Мне осточертело его раболепное бормотание. Я зримо представил его себе в трико из лаковой кожи с головы до ног, в плотно облегающей лицо маске с прорезями для глаз и рта, закрывающей все остальное лицо, с ошейником вокруг шеи, веревка от которого протянута к хозяйке-настоятельнице. Не думаю, что его вид в реальности был намного привлекательнее этого.

— В них все время одно и то же, и они высмеивают людей, которые просто не могут защищаться.

Хозяин гостиницы засмеялся каким-то неуверенным, нервозным смешком. Его зрачки быстро бегали туда-сюда, и, казалось, он сам не знает, в какую сторону он повернется, если вдруг наберется куража встать и выпрямиться передо мной.

— Это не мой уровень, понимаешь, — спешил высказаться он. — Я когда-то активно участвовал в движении сторонников мира, участвовал в Бонне в большой демонстрации против гонки вооружений. Местные жители, кстати, всегда были за вооружение и считали меня сумасшедшим. У них такой узкий кругозор, что они дальше своего носа не видят. А я всегда считал себя обязанным…

— Ты что, всерьез полагаешь, что меня все это интересует?

Я схватил рулон скотча, который Стефан положил на кухонный стол после того, как прикрутил хозяина гостиницы к стулу.

— Если ты и дальше будешь болтать, я заткну тебе рот. С такими лицемерами, как ты, я не церемонюсь, — сухо проговорил я. Это были первые совершенно искренние слова, что я произнес с того момента, как из кухни вышли Элен и Юдифь, оставив нас наедине с Карлом. — Поднимайся.

— Но… я… Что ты?.. — беспомощно забормотал Карл.

— Вставай, — сказал я спокойно, но настойчиво. Хозяин гостиницы еще немного помедлил, затем начал не спеша подниматься, опираясь спиной о кухонный шкаф, при этом его промокшие джинсы издавали отвратительный, грязный шорох, отделившись от пластикового пола. Я состроил брезгливую гримасу и жестом показал ему, чтобы он повернулся. — Руки за спину! — резко скомандовал я.

— Что… что все это значит? — Карл даже не подумал последовать моему приказанию, вместо этого он, наоборот, испуганно повернулся ко мне.

Я ничего не ответил. Да, собственно, я и сам не знал, что я здесь делаю, не было никакого рационального объяснения, которое оправдывало бы то, что я собирался связать грузного хозяина гостиницы или мучить его еще каким-нибудь образом. Я оправдывал свои действия тем, что чувствовал: он о чем-то умалчивает; мне казалось, что он каким-то образом сознательно участвовал во всех наших несчастьях, либо даже имел отношение к смерти Стефана или Эда. Но это были лишь предлоги, которыми я пытался облегчить свою собственную совесть. На самом деле я даже был рад, что Эда больше нет среди нас, и даже мое сожаление о смерти Стефана ограничивалось лишь тем обстоятельством, что с его уходом я лишился последней возможности мужской поддержки в этом замке ужасов. В действительности это с трудом переносимое, горькое чувство беспомощности и обреченности, которое вызвали во мне слова Юдифи, постепенно превратилось в какое-то с трудом сдерживаемое бешенство, а хозяин гостиницы оказался добровольной жертвой, на которую я мог обрушить свою горячую ненависть. Толстый хозяин гостиницы не вызывал ничего, кроме досады, раздражения, гнева. И даже если он и не был убийцей, которого мы искали, он был как минимум пособником преступника, который блуждает где-то здесь. Кроме того, он всех нас привез сюда. И его пощадили, когда убили Эда, хотя он в тысячу раз больше заслуживал смерти!

Я приблизил клинок кинжала Наполы к самому его горлу.

— Лучше уж, дорогой толстячок, я выпотрошу тебя! — злобно прошептал я сквозь зубы. — Как думаешь, ведь это не трудно и не долго, выпустить твои кишки при помощи этого кинжала? Я думаю, это даже быстрее и проще, чем делать липосакцию в клинике, и все-таки я тебе обещаю, что это будет достаточно долго, чтобы мы еще успели приятно пообщаться, прежде чем ты отбросишь коньки.

— Ты… ты же слышал, что сказала Элен. Ты должен отвести меня наверх!

Карл попытался отшатнуться от меня, но это у него не получилось, и он лишь отклонился от меня назад настолько, что его перепачканные кровью волосы коснулись столешницы и оставили на белоснежном фоне множество тонких, как волос, кровавых полосок. Можно было практически услышать тот «прострел», который он заработал, проделав такой практически акробатический трюк, имея в виду его возраст и телосложение. Я увидел, что к выражению страха в его глазах присоединилось еще и выражение довольно ощутимой боли, но мое сострадание было примерно на уровне снайперов или легавых собак.

— Она сказала: присмотришь за Карлом? — поправил я его с сардонической улыбкой. — Это можно понимать очень широко. Думаешь, кто-то здесь особенно дорожит тобой? Мне противно смотреть на тебя. Не думаю, что Элен снова захочет тебя видеть. Ты уже забыл, как ты вилял там, в погребе?

— Я… вы… я очень сожалею, — смущенно лепетал хозяин гостиницы, выпрямляясь как в замедленной киносъемке и ни на секунду не выпуская из поля зрения окровавленный кинжал в моей руке. Затем, дрожа, он опустился передо мной на колени. — Я не причиню вреда никому из вас… Я… я просто не способен на это. Пожалуйста…

Я увидел, как из его глаз покатились слезы. Хозяин гостиницы всхлипнул. Из носа текло прямо на верхнюю губу, но его жалкий вид не доставил мне удовлетворения и не разжалобил меня, а напротив, лишь еще больше подзадорил. Я ощутил какое-то извращенное желание отрезать ему кинжалом, зажатым в моей руке, его мясистый нос, чтобы он прекратил испытывать мое терпение таким неэстетичным образом, хлюпая своим сопливым носом.

— Я сделаю все, что вы прикажете, — завопил Карл. — Пожалуйста!

— Отвернись, — холодно скомандовал я.

Карл было попытался возразить, но, внимательно и задумчиво посмотрев на стальной клинок в моей руке, рассудил иначе, медленно повернулся спиной и послушно скрестил руки за спиной. Это напомнило мне поведение животного, которое осознало безвыходность своего положения, подставило горло своему противнику, уповая лишь на милость победителя.

— Пожалуйста… Ты ведь не станешь… Только не как с Эдом, не делай так же… — лепетал он. Я уже начал склоняться к тому, чтобы поверить ему хотя бы в отношении смерти Эда. — Только не режь мне горло сзади, я…

— Вытяни руки вниз, — выдохнул я. Моя ненависть, появившаяся столь же внезапно, сколь и безосновательно, вдруг рассеялась в одно мгновение. И сразу мне стало стыдно, но моя гордость не позволила мне показать это Карлу или тем более извиниться, и я грубо схватил его за запястья, несколько туже, чем необходимо, намотал на них скотч, грубо взялся за его плечи и повернул к себе лицом.

— Вперед, — сказал я и грубо подтолкнул его к выходу из кухни. — Мы идем к дамам наверх.

— Это все золото, Франк, — хлюпая носом, бубнил Карл, неверными шагами на дрожащих ногах выходя из кухни и направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж. Почти в темпе своих шагов он через плечо кидал на меня испуганные взгляды, как будто лишь для того, чтобы понаблюдать, как я вынимаю клинок, чтобы всадить ему сзади между лопаток. И хотя я прекрасно осознавал, что я только что на кухне вел себя как настоящий психопат, к чему я приложил немалые старания (и в некотором роде я чувствовал себя таковым), мне все же было неприятно, что он может подозревать меня в том, что я способен на такой очевидно трусливый, подлый поступок.

— Оно сводит людей с ума, — оправдывался хозяин гостиницы. — Я и сам не понимаю, как я мог так сорваться. Уже много лет я мечтаю об этих сокровищах. С тех пор как мне удалось устроиться присматривать за зданием, я ищу в подвалах клад. Это… это что-то вроде одержимости. Знаешь, это был не совсем я, кто так нехорошо поступил с вами в подвале. Я просто был не в себе. Но это больше не повторится. Сейчас я себя полностью контролирую…

— Прикуси язык, — я снова с отвращением взглянул на описанные брюки хозяина гостиницы. Ну да, он себя контролирует, цинично пронеслось в голове. И это не помешало ему обмочиться от страха, а из его носа все еще текло прямо на верхнюю губу, и я опасался, что вскоре его сопли попадут на подбородок, а оттуда на ступени лестницы, если он либо не возьмет себя в руки, либо не прекратит этот отвратительный спектакль и не вытрет, наконец, свой двойной подбородок рукавом или плечом. Любой двухлетний малыш лучше себя контролирует, чем этот хозяин пивнушки! Если бы мне не было так противно к нему прикасаться, я бы как следует толкнул его в спину, чтобы побыстрее подняться по лестнице, так сильно было мое отвращение, которое именно в это мгновение вспыхнуло во мне с новой силой, а также моя ненависть, которую, как я предполагал, я уже преодолел. Нам нужно было как можно скорее оказаться наверху, чтобы я мот поскорее свалить ответственность за этого отвратительного типа на Элен, раз уж она так настаивала на своем лидерстве. Я должен сделать быстро, насколько это возможно, так как я снова с полным отчаянием обнаружил, с каким наслаждением я играл роль жуткого живодера. Хозяин гостиницы был настоящим подонком, не в этом дело. Но, черт возьми, что же это было со мной, если я не только смог разыгрывать роль бессердечного палача, но и чувствовал себя гораздо лучше, чем мне бы хотелось? Давно ли во мне дремали такие наклонности, или это нечто такое, что находится в глубине каждого из нас и только и ждет экстремальной ситуации, чтобы наконец выйти наружу? Неужели все так просто, может ли быть, что достаточно нам оказаться в экстремальной ситуации и мы можем сбросить нашу человечность, нашу склонность и способность сочувствовать и сопереживать, как ненужную больше одежду? Когда я перешагнул грань разумного, рационального и объяснимого и вступил на почву извращений и что может случиться завтра? Смогу ли я просто расстаться с этим, отложить в сторону, преодолеть ту, до сих пор чуждую мне часть моей собственной личности, чтобы просто забыть все это как кошмарный сон? Смогу ли я завтра утром снова стать тем дружелюбным, слегка робким молодым парнем, каким я был до сих пор? Милый исчезающий тип, который не может наладить собственную жизнь, который не может и мухи обидеть и, может быть, вследствие всего этого ничего особенно ценного не добился в своей жизни? Или я всю свою жизнь лишь обманывал себя, стараясь подавить мое собственное я, мой собственный характер, притворяясь кем-то другим, таким, каким мне хотелось бы быть и каким в действительности я никогда не был? И неужели этой одной-единственной ночи хватит, чтобы сбросить эту маску, которую я носил долгие годы, чтобы наконец всем и мне самому стало ясно, что за бестия скрывалась под этой маской?

Нет, я не тронулся, начал я уговаривать сам себя. В особых обстоятельствах нельзя оценивать себя обычными мерками. И уж если эти обстоятельства не считать особенными, тогда я уж и не знаю, что можно считать таковыми. Мне пришлось пережить смерть двоих людей, троих, если считать поверенного в гостинице, и даже четверых, если исходить из того, что фон Тун мог не пережить своего падения в шахту. Это абсолютно нормально, что мои нервы напряжены и я не могу контролировать свое поведение. После всего перенесенного, мне понадобятся две-три недели на каком-нибудь калифорнийском пляже, чтобы прийти в себя, и при этом нужно будет лежать без движений двадцать четыре часа в сутки и прятаться в песке от всего, что может носить юбку. Это было бы наилучшей терапией. Возможно, тогда я снова стал бы прежним и, возможно, отказался бы от безумной идеи пригласить Юдифь к себе в Штаты, так как заметил бы снова, что она совершенно не мой тип и никогда не могла бы стать моим типом, потому что она слишком толста для меня, так же как и Карл, это колеблющееся нечто. И я бы сразу обнаружил, что я вовсе не влюблен в нее, просто в этих экстремальных условиях я нуждался в физической близости человеческого существа. Именно так и должно было бы быть, только так и никак иначе.

Мы поднялись по лестнице и вошли в коридор, в который выходили наши комнаты. Здесь наверху горела одна-единственная электрическая лампочка, которая решительно не выполняла поставленной перед ней задачи освещать коридор, и тот желтоватый свет, который она излучала, скорее лишь подчеркивал темноту, нежели высвечивал цвета, формы и тени. Едва мы вошли в коридор, в двери своей комнаты появилась Элен, как будто она только и делала, что поджидала нас и прислушивалась к нашим приближающимся шагам, и я инстинктивно отдернул руку, которой только что пытался грубо ударить Карла между лопаток, чтобы он двигался быстрее. В правой руке она держала большой кухонный нож, который давеча Юдифь разыгрывала между нами посредством спичек.

— Что вы там так долго копались? — рассерженно набросилась на нас докторша. — Черт возьми, я уже начала беспокоиться!

— Франк некоторое время не мог решить, пытать ему меня или просто прикончить, — ответил Карл, не успел я открыть рот, чтобы ей ответить. Внезапно его колени перестали дрожать, а его голос больше не казался неуверенным или испуганным. Похоже, он явно рассчитывал на содействие и поддержку Элен. Я раскаялся, что не использовал оставшийся скотч для того, чтобы соорудить ему внушительный кляп. Он пытается посеять раздор между нами, в этом я не сомневался, и, похоже, ему, как назло, это удалось: некоторое время Элен в замешательстве смотрела то на хозяина гостиницы со связанными за спиной руками, то на фашистский кинжал в моей руке, затем на ее лице появилось выражение сочувствия и, как мне показалось, гнев, затем повелительным движением руки она пригласила нас в комнату, которую она раньше делила со Стефаном и где теперь они с Юдифью дожидались нас.

Когда я проходил мимо нее, я заметил, как эта рыжеволосая бестия скользнула по моему лицу ледяным взглядом, и в первый момент я приписал ее очевидное недовольство моему излишне презрительному отношению к Карлу, но вскоре я поймал себя на том, что с самого первого мгновения, как я вошел в комнату, я уставился на разобранную постель, которая, как две капли воды, походила на ту постель, в которой я развлекался с Юдифью.

Стефан… А что Элен чувствовала к нему? Ей действительно нравились эти шкафообразные качки с коротко подстриженным бобриком волос, пичкающие себя исключительно анаболиками и сырыми яйцами, или он просто был для нее средством для достижения цели? А я? Любил ли я полных женщин, которые не носили лифчиков? Неужели мы все просто последовали этому немыслимому требованию старого поверенного в делах потому, что панцирь из гордости и самоуважения оказался на удивление тонким, как только оказалось, что ставка необычайно высока? Глядя сейчас на стоящую прямо передо мной Элен, я чувствовал себя проституткой.

На второй, узкой кровати лежала Юдифь. И не похоже было, что Элен ей сильно помогла. Она наложила Юдифи шину на предплечье, и кровь из раны больше не текла так сильно, но лицо было бело как мел. Крошечные бусинки пота на ее перепачканном кровью и пылью лбу говорили о том, что у нее, должно быть, есть небольшая температура, так как в комнате было не то чтобы особенно холодно, но и не тепло. Кроме того, ее взгляд был несколько мутным и застывшим.

Элен шумно вдохнула воздух через нос, когда мимо нее в комнату вошел хозяин гостиницы.

— Карл, тебе не помешало бы сходить в душ, — сказала она и незаметно отступила от него подальше.

Карл сконфуженно опустил голову и состроил такую гримасу, как будто Элен дала ему пощечину.

— Может быть, вы думаете, что мне приятно так пахнуть? — он снова перешел на плачущий тон и укоризненно приподнял свои связанные за спиной руки. — Но как я буду принимать душ в таком виде? И моя одежда безнадежно испачкана. Франк разыгрывает тут надменность, но, спорю, если бы он пережил то же, что и я, он тоже наложил бы в штаны. Вы даже не можете себе представить, что это такое!

— Мы посочувствуем тебе потом, когда нам не о чем будет больше беспокоиться, — холодно ответила Элен и коротким кивком указала на сумку Стефана, которая стояла открытая перед скромным одностворчатым шкафом, точно таким же, как стоял и в моей комнате. С последними словами ее голос стал пронзительнее, словно надломился: — Теперь он не станет возражать против этого.

Элен сжала губы в тонкую ниточку и торопливо повернула голову так, чтобы никто не видел ее лица. Она громко и глубоко вздохнула один, потом второй раз, и когда она снова обернулась к нам, она снова полностью владела собой — по крайней мере, внешне.

Юдифь, дрожа всем телом, скрючилась на кровати. Должно быть, температура была выше, чем мне показалось на первый взгляд, потому что ее начали мучить судороги, как при настоящей лихорадке.

— Что с Юдифью? — спросил я, оборачиваясь к Элен. — Почему ты ее не лечишь?

— Я перевязала руку, — деловито ответила докторша. — Но прежде, чем я осмотрю ее подробнее, мне нужно, чтобы она помылась. Но она слишком слаба, чтобы самостоятельно принять душ. Помоги ей.

Я спросил себя, почему это Элен не использовала время, когда мы с Карлом находились на первом этаже, для того чтобы помочь Юдифи в душе, но ничего не сказал. В конце концов, это ничего не меняет, раз Элен решила поручить это мне. Это совсем ничего не меняет.

— Я не вполне уверена, но мне кажется, что она чем-то заразилась, — продолжала Элен. — Одному дьяволу известно, какие бактерии содержатся в этом строительном мусоре. Очень странно, что она так сильно ослабла и у нее так внезапно поднялась температура. Это может, правда, быть следствием большой кровопотери, а кроме того, есть довольно большой процент людей, которые реагируют на стресс высокой температурой. Но у меня есть нехорошее предчувствие. Хотелось бы мне знать, что за опыты проводились в этих подвалах.

Элен вдруг снова стала усталой и истощенной. Ее явно утомила эта короткая речь, которую она только что произнесла, на какой-то миг она просто уставилась на стену позади меня, ушла в себя, и казалось, она снова мысленно блуждает по таинственному лабиринту, а может быть, она вспомнила, как читала протоколы лабораторных исследований. Измерения окружности черепа, вспомнил я. Для чего этим исследователям понадобились сотни, может быть, даже тысячи измерений окружностей черепа? Я ничего не понимал. Элен же, напротив, в подвале производила впечатление, будто у нее появилась какая-то смутная догадка, которую она не хотела или не могла высказать. Может быть, оттого, что она была слишком абсурдной, слишком бесчеловечной, слишком извращенной?

Элен опустилась перед разобранной узкой кроватью Юдифи и провела растопыренными пальцами по ее, хотя еще и влажным, блестящим шелковистым волосам.

— Не обижайся Карл, — бессильно вздохнула она, — но от тебя невыносимо воняет. Франк, пожалуйста, отведи его в душ.

— Но, ты же не оставишь меня снова наедине с этим палачом! — взмолился Карл, да и я было хотел возразить, потому что хотя мне и тяжело было выносить идущую от Карла вонь, мне все же казалось, что лучше в первую очередь позаботиться о Юдифи, чтобы Элен могла ее после этого обследовать и полечить. Но докторша перебила Карла и опередила мои возражения:

— Знаешь, Карл, ты не перегибай палку, — несмотря на свое истощение вдруг неожиданно резко, почти угрожающе заговорила Элен. — Уж не думаешь ли ты, что мы сейчас тебя развяжем и дадим просто смыться? Ты совсем нас за идиотов держишь?

Ах, вот, значит, как, довольно ухмыльнулся я про себя. Возможно, она пыталась, насколько возможно, дискредитировать Марию, поставить ее под подозрение только потому, что она ее до смерти ненавидела. А в действительности она имела в виду хозяина гостиницы. Элен бросила короткий взгляд на кинжал Наполы, который я все еще сжимал в своей руке, затем смерила престарелого хиппи презрительным взглядом.

— Если он еще раз попытается нас надуть, мне будет решительно все равно, вернешься ли ты из ванной с ним или без него, — сказала она, обращаясь ко мне, не сводя при этом холодного, жесткого взгляда ее светло-голубых глаз с Карла.

— Да прекратите вы! — завопил толстый хозяин гостиницы, но на этот раз я не дал ему договорить.

— Прикуси язык, Карл, — сказал я скорее раздраженно, нежели с угрозой, подошел к сумке Стефана, поднял ее, еще крепче зажал кинжал Наполы в правой руке, указав кончиком лезвия на выход из комнаты. У меня не было желания препираться с Элен по поводу ее не самого, по моим понятиям, логичного плана действий. В конце концов, она врач и должна понимать, что делает, а если нет, то на ней лежит вся ответственность за ее организационные промахи.

— Пошли. Дорогу в душ ты знаешь, — сказал я.

Хозяин гостиницы сперва немного помедлил, но все же последовал моему приказанию. Я грубо толкнул его в плохо в освещенный коридор по направлению к душевой. Та необоснованная пылающая ненависть, которую я почувствовал к нему внизу, на первом этаже, иссякла, я, разумеется, был на него все еще сердит и не скрывал этого, но все же граничащий с кровожадностью садизм уже прошел и я уже не испытывал дикой потребности придушить этого толстяка, чтобы он наконец заткнулся. Вместо этого я заметил то, что обнаружил еще раньше, взглянув на Элен и на Юдифь: я безумно устал. Прошедшие часы (если уж быть совсем точным, оба последних дня, так как все началось еще с перелета через Атлантику) вымотали меня окончательно, исчерпав все мои физические и психические силы, и случилось это уже давно. И если я все еще мог владеть собой, то причиной тому были постоянные порции адреналина, которые вырабатывали мои железы в этой сумасшедшей обстановке, прогоняя его по всему моему организму.

Слабым движением кисти я нащупал старомодный черный выключатель на внутренней стенке душевой и включил его поворотом. Раздался легкий щелчок, эхом отразившийся от облицованных кафелем стен узкой комнаты, посередине которой стояла затертая, замусоленная деревянная скамья, которую я видел еще в слабом свете электрической лампочки под потолком коридора. Но длинная люминесцентная лампа — расположенная под самым потолком душевой комнаты, испещренным большими и маленькими трещинами, из-за которых в некоторых местах отслоилась и отвалилась штукатурка, образовавшая тонкий слой белой пыли на полу, — так и не вспыхнула. Нам пришлось довольствоваться полоской слабого света, проникавшего снаружи и скудно освещавшего две огромные умывальные раковины, находившиеся вдоль стены, — размером со среднюю ванну, они были оснащены целой батареей кранов, — а также устроенные вдоль противоположной стены шесть ржавых душей на высоких изогнутых трубах.

Я схватил запястья Карла и разрезал кинжалом скотч. Было так темно, что я даже не мог видеть, не поранил ли я ему руки, и, наверное, именно поэтому хозяин гостиницы испуганно сжался, но мне было все равно. Когда я освободил его от оков, вспомнил, что оставшийся моток скотча я оставил лежать на кухонном столе. Тихонько выругавшись, я подтолкнул отвратительно вонявшего старого хиппи к душу.

— Давай, раздевайся, толстый! — грубо сказал я. Тот гнев, который прозвучал в моем голосе, относился скорее ко мне самому, нежели к нему, но ему незачем было об этом знать. — И лучше выброси свои шмотки сразу из окошка.

— Может быть, ты все-таки выйдешь? — осторожно спросил Карл, ни на секунду не отводя своего взгляда от кинжала, зажатого в моей руке, как будто он обращался не ко мне вовсе, а к этому маленькому, но смертоносному оружию. — Мне… мне в душе нянька не нужна.

Я с вызовом шлепнул клинком по левой ладони.

— Здесь я решаю, что мне делать, — сухо сказал я.

Хозяин набрал воздуха в легкие, как будто собираясь с духом что-то сказать, но не отважился возмущаться дальше. Он молча отвернулся от меня, снял свою смешную рубашку в рюшах, которая, даже не будучи запачканной кровью, была достаточно безвкусной. Под ней он носил тонкую нижнюю рубашку. Ну что ж, очень оригинально, подумал я про себя. Все выглядело так, как будто он носит нижнее белье из запасов своего отца. Должно быть, у него будет культурный шок, когда он после душа попытается надеть пожитки Стефана. Я представил его в облегающих лосинах и розовой майке-борцовке и не смог подавить кривую усмешку. Бормоча что-то себе под нос, хозяин гостиницы вышел из светового пятна в темноту, чтобы снять брюки. Должно быть, он проклинал своим плаксивым голосом бесконечную канитель жизни, но я не мог разобрать его слов. Наконец бормотание престарелого хиппи было прервано каким-то металлическим лязгом и скрежетом.

— Черт! — выругался Карл. — Воды нет!

— Попробуй открыть другой кран, — уверенно сказал я.

Карл застонал. Что-то тихо хрустнуло. Я не смотрел в его направлении, так как у меня не было никакого желания рассматривать жировые складки на его бедрах и его целлюлит даже в слабом свете, но мог живо себе представить, как толстяк сражается с очередным душем. Наконец раздался отдаленный булькающий звук. И в то же мгновение Карл отчаянно завопил.

— Дерьмо! — выругался он. — Вода ледяная!

В следующую секунду он, как ужаленный, выскочил в освещенную полосу и снова обратно. Он действительно страдал целлюлитом. Кроме того, на ногах у него были расширенные варикозные вены.

— Теплая вода не течет, — обескуражено простонал хозяин гостиницы. — Вода такая холодная, как будто она несколько веков простояла в цистерне, закопанной глубоко под землей.

— Мне кажется, Элен высказалась достаточно определенно. Ты не выйдешь отсюда, покуда ты будешь вонять как дерьмо, — я многозначительно поставил свою ногу на сумку Стефана, которая стояла передо мной на полу. — Полотенца я тебе не дам, пока ты не вымоешься. И сколько это будет продолжаться, зависит только от тебя.

— Скотина! — выругался Карл, какое-то время помялся в темноте и продолжал изливать на меня не менее лестные замечания в продолжение всего времени, какое ему пришлось провести под ледяным душем. Должно быть, гнев придал ему смелости, или он ошибочно полагал, что там, стоя под душем, он застрахован от моего острого кинжала.

Я выглянул в коридор, так как мне вовсе не интересно было смотреть на него. Короткий взгляд, который я бросил на его бледное жирное пузо, живо напомнил мне ослизлые тушки жирных угрей, их распухшее, светлое, вонючее мясо. Я вспомнил одно воскресное утро из моего раннего детства, когда меня пытались заставить съесть угря. Мне стало противно до тошноты от жирного мяса, и я даже не мог встать, чтобы дойти до туалета. С тех пор никто не пытался заставить меня попробовать то, что я не хочу есть.

Шум падающей воды прекратился в то же мгновение, когда со скрежетом был завернут водопроводный край.

— Дай мне полотенце, — потребовал Карл. Я совершенно отчетливо слышал, как стучат его зубы. — А то я тут превращусь в сосульку!

— На твоем месте я бы не стал из-за этого слишком расстраиваться, — ответил я и пинком отправил сумку Стефана поближе к душевой кабинке. Металлические пряжки и кнопки дорогой спортивной сумки заскрежетали по старому кафельному полу. В воздухе висел запах намокшей грязи, наверное, в старых канализационных стоках намокли и запахли многолетние наслоения.

Хозяин гостиницы с акробатической ловкостью подтянул сумку Стефана к себе в темноту, несколько мгновений порылся там и наконец что-то вынул. Когда он вновь появился на освещенном участке душевой комнаты, он выглядел как некий комический персонаж: на нем был темно-голубой спортивный костюм с белым кантом на рукавах и брючинах. Верхняя часть костюма была безнадежно велика ему в плечах и при этом так натягивалась на животе, что я боялся, что она вот-вот треснет по швам, если ему придет в голову глубоко вздохнуть. Далеко не самые узкие брюки Стефана врезались в его задницу и подпирали его гениталии, но для нашего хиппи носить узкие брюки было не в новинку. Зрелище довершали растоптанные сандалии.

— Только ничего не говори, — мрачно пробормотал Карл. — Я и сам прекрасно понимаю, как я выгляжу.

Я, естественно, промолчал. Его вид был настолько комичным, что любое лишнее замечание с моей стороны могло превратить этот смешной момент в совершенно невообразимый фарс. Я молча подтолкнул ножом хозяина гостиницы к выходу в коридор и к комнате Элен, где докторша как раз поджидала нас, дрожа от нетерпения и сжимая в руке свой кухонный тесак. Юдифь все еще лежала на кровати, перепачканная кровью и потом, и часто дышала. Какая-то презренная часть моей личности еще обладала солидной долей черного юмора, чтобы напомнить мне дешевый фильм ужасов, когда я вошел в пыльную комнату: вся сцена выглядела как цитата из «Крика» или еще какого-нибудь ужастика. Элен с кухонным ножом, Карл в спортивном костюме, почти преувеличенно жуткая обстановка — все это было почти смешно, если абстрагироваться от двух вполне реальных трупов на первом этаже.

— Ну, наконец-то, вы вернулись! — Элен, вздрогнув, слегка отступила в глубь комнаты. — Вы тоже слышали шаги? — взволнованно спросила она.

— Шаги? — Я совершенно не понимал, о чем это она.

— Там, в коридоре, — пояснила Элен. — Сразу, как только вы вышли.

Я покачал головой.

— Да ничего не было, — ответил я, стараясь придать своему голосу спокойный тон, что мне совершенно не удалось из-за моего собственного, напряженного и меняющегося каждую минуту состояния. — Я все время стоял в дверях душа и мог видеть весь коридор. Если бы там кто-то был, я бы заметил.

— Но я точно знаю, что мне не показалось, — настаивала Элен.

— А ты тоже это слышала? — я со вздохом обратился к Юдифи.

Элен была так возбуждена, что, даже если бы я ей показал цветную видеозапись всего, что происходило в последние полчаса в коридоре, она бы и мысли не допустила, что я могу прав. Юдифь слабо покачала головой. Все же, подумалось мне, сейчас она уже не так бледна.

«Чудненько», — подумал я про себя. У Юдифи лихорадка, а у Элен начались галлюцинации. Ее срыв во дворе уже во второй раз продемонстрировал нам воочию, как ненадежны ее твердость и непоколебимость и как непрочна ее защита, за которой она пытается спрятаться, но я хотя бы думал, что за такое короткое время с ней ничего не может случиться и я могу на нее положиться. И вот теперь на тебе!

Как будто прочитав мои мысли, Элен взглянула мне в глаза, требовательно и воинственно выпятив подбородок. Она явно нарывалась на ссору, но я не дам ей такой возможности.

— Может быть, там действительно кто-то был, — примирительно сказал я и пожал плечами. — В конце концов, я должен был наблюдать и за Карлом в душе. Я не мог не спускать глаз с коридора все время, а если учесть его постоянную болтовню и представление, которое он мне там устроил, я не заметил бы и бегемота, даже если бы он танцевал у меня за спиной.

Несколько мгновений Элен казалась смущенной, возможно, она была разочарована, что ей не удалось организовать стычку и таким образом сбросить напряжение. Мое последнее замечание сделало такое развитие событий невозможным. Следующие ее слова укрепили меня в моем мнении: она попыталась спровоцировать меня с другой стороны.

— Придется тебе сходить в душ еще раз, — сказала она, заметно наморщив нос. — Ты выглядишь так, как будто тебя недавно вырвало, и пахнет от тебя соответственно. Сплошная грязь и кровь. И Юдифь возьми с собой. Ей понадобится помощь.

Похоже, Юдифь так же отчетливо, как и я, чувствовала, что Элен ждала только того, что один из нас даст ей отпор, разгорится ссора, возможно, она была просто слишком слаба, чтобы возражать на хамское, начальственное поведение Элен. Так или иначе, с шумным вздохом она поднялась на постели. Ее ноги сильно дрожали. Одна мысль, что мы можем удалиться с ней в душ, взволновала меня. Ее слабость и беспомощность, тот факт, что несколько мгновений она будет полностью в моем распоряжении, возбуждал меня.

Я испуганно отвел от нее взгляд. Черт возьми, это на меня не похоже! Это снова был тот отвратительный маленький садист, который только что пытал на кухне Карла! Ни разу за всю свою жизнь у меня не было таких извращенных фантазий, и я чувствовал себя почти насильником, хотя еще даже не дотронулся до Юдифи. Она была привлекательной женщиной, хотя у нее и было несколько лишних килограммов, это не вопрос. Она не была такой холодной красавицей, как Элен, она была намного женственнее, и именно это меня волновало. Это был максимум того, в чем я готов был себе признаться.

— Оставь кинжал здесь, — настойчиво проговорила Элен.

— Но, в конце концов, я не арестант, — возмутился Карл, указывая на кухонный тесак в руке рыжеволосой докторши. — Два ножа, чтобы держать меня под контролем! Черт возьми! Да перестаньте же вести себя так, как будто имеете дело с киллером! Это явно кто-то другой. Может быть, Мария, может быть, кто-то, о ком мы даже не догадываемся и кто получает какое-то патологическое наслаждение, мучая нас. Когда он нападет в следующий раз, я вам еще пригожусь.

Я положил кинжал на письменный стол под слуховым окном.

— Знаешь, я давно уже не верю ни в Санта-Клауса, ни тем более в такие сказки, которые ты тут рассказываешь, — сказала Элен с циничной улыбкой. — Сядь на постель и заткнись. А на тот случай, если ты думаешь, что тебе удастся легко справиться со слабой женщиной, напоминаю тебе, что я хирург, и только в области твоего торса знаю минимум семь точек, ранение в которые приводит к смерти в течение одной минуты.

Я улыбнулся. Это был уже не первый раз, когда наша докторша начала развивать эту тему, но теперь мне было совершенно очевидно, что она снова освоилась в той роли, которая шла ей больше всего, и, преодолев приступ паники, опять была в превосходной форме.

Словно побитая собака, Карл поплелся к стоящей напротив постели и тяжело плюхнулся на нее.

— Вы еще увидите, что вы не того опасаетесь, — мрачно пророчествовал он. — Но будет уже слишком поздно.

Пошатываясь, Юдифь подошла ко мне, обняла меня одной рукой за плечо и оперлась на меня. Так мы вышли в коридор. Может быть, это и некорректно, но у меня было подозрение, что она была вполне в состоянии передвигаться самостоятельно и вовсе при этом так не шататься, мне показалось, что она притворяется, чтобы иметь возможность прижаться ко мне. Но, даже если это было и так, буду честен: мачо во мне был удовлетворен. Это придало мне сил.

Я проводил Юдифь к ней в комнату, чтобы она взяла из своего чемодана одежду. И только в то мгновение, когда мы вошли в маленькую интернатскую комнату и я инстинктивно бросил осторожный взгляд в тень за дверью, я вдруг осознал, что совершенно безропотно и безоговорочно позволил Элен разоружить меня. Почему, собственно, она так настаивала на том, чтобы я оставил кинжал у нее? Карл был совершенно прав, когда заметил, что это просто смешно охранять его, вооружившись сразу двумя ножами, один из которых длиной почти в локоть. Хирург она или нет, я все равно сомневался, что она была в состоянии напасть в случае необходимости на Карла сразу с двумя ножами. А что, если она подозревает меня в убийстве Стефана и Эдуарда? Но это же полный абсурд!

Но что бы ни побудило ее отнять у меня кинжал, это привело к тому, что я теперь был совершенно безоружен и почувствовал себя вдруг беззащитным. Если убийца, которого мы ищем, притаился где-то здесь, мы полностью в его власти. Мы были одни! Разве там, на кухне, мы не договорились о том, что не будем больше предоставлять преступнику такой возможности, а будем все время держаться вместе? Почему я об этом сразу не подумал и не попытался настоять на другом решении, ни когда докторша оставила нас с Карлом наедине на первом этаже, ни позже, когда она отправила нас с ним в душ. А что, если Элен сама…

Надо бы мне прекратить размышлять над этим, как-то отключиться. Все равно ничего путного из этого не выйдет. Она боялась Карла, только и всего, и только об этом она думала, когда попросила меня оставить ей кинжал, хотя у нее уже был кухонный нож. Я должен сохранять спокойствие и не допускать, чтобы слепая, совершенно необоснованная, по крайней мере, в данный момент, паника проникла в мое сознание.

Умозаключения, которые я только что произвел про себя, напугали меня. Тот факт, что я оставил у Элен оба клинка, могло стать вопросом жизни и смерти. Это был уже не первый раз, чтобы убийца подкарауливал именно такую ситуацию, какую устроила теперь наша докторша, чтобы напасть на одного из нас и убить, более того, тем же оружием, которое только что Элен отобрала у меня. Может ли это быть всего лишь совпадением? Может быть, она попросила меня отдать ей кинжал, потому что у меня мог быть один из тех овощных ножей, которые мы взяли в кухне? У Элен была возможность бегом подняться на кухню и убить Эда, когда обрушился потолок в подвале. И, возможно, то, что случилось с ней во дворе, было вовсе не острым приступом паники, а отвращением от содеянного, муками ее собственной совести. И не слишком ли услужливо она предложила хозяину гостиницы шмотки Стефана? Одежду мужчины, с которым она спала, смерть которого тронула ее так глубоко, что она превратилась в дрожащего заморыша, стоило только Эду косвенно обвинить ее в этой смерти? Мог ли тот намек на ее способности как хирурга ранив, ее настолько серьезно, что она потеряла контроль над собой? Или ковбой Эдуард своим выпадом попал в самую точку, и в действительности она была виновата в смерти Стефана гораздо больше, чем мы все полагали? И, может быть, то смущение, с которым она рассматривала шмотки Стефана, когда мы были в комнате, было лишь притворством?

И что теперь? Докторша осталась с Карлом наедине. Она вооружена (кинжалом Наполы, оружием, которое уже принесло смерть двоим из нас!), и нет ничего проще для нее расправиться с толстяком всего за несколько секунд, так что до нас не донесется ни одного звука. Что она там сказала? Что только в области торса знает как минимум семь точек, один укол в которые может убить. Это была лишь угроза или еще и объявление? Что, если она собирается рассчитаться с Карлом в наше отсутствие, а затем, дождавшись, пока мы с Юдифью, обнявшись, встанем под душ, подкрадется сзади и всадит нам клинок в спину? И прежде чем мы осознаем, что случилось, умрем от отказа какого-то важного органа или просто от кровопотери? И даже если мы заметим, что она приближается к нам, мы все равно будем перед ней беззащитны, потому что есть только один вход в душ, никакой надежды на побег, если этот вход будет загораживать она с двумя ножами в руках.

Но почему же тогда, если она убила Эда, она оставила жизнь Карлу? Я снова спрашивал себя, не может ли она быть с ним заодно? Красавица и чудовище… Мысль была настолько абсурдной, но если я чему-то в своей жизни и научился за последние часы, так это тому, что нет ничего невозможного.

— Чему ты улыбаешься? — спросила Юдифь. Она взяла из чемодана платье, трикотажную куртку и полотенца. Нижнего белья я не заметил. Возможно, оно спряталось среди другого белья, подумал я, но потом решил, что я бы не мог не заметить, по крайней мере, бюстгальтера, если бы он был среди другого белья и полотенец. Черт, ну почему я не могу быть таким холодным и невозмутимым, как мне бы хотелось, эдаким мачо?

— А я улыбался? — переспросил я, качая головой, виновато глядя в пол. Если я сделал это, наверное, у меня были на то причины, хотя я этого даже не заметил. — Я… хм… да нет.

Да черт возьми! Еще мгновение назад у меня была такая чудесная возможность что-то такое выразительное сказать, и что я сделал? Я переминался с ноги на ногу, как будто мне вдруг очень захотелось в туалет, и бормотал какую-то нечленораздельную чушь!

— Я просто думал, что бы мне надеть. Понимаешь, я взял с собой не так много белья. Я подумал, раз мы все равно здесь всего на одну ночь… — лгал я, проклиная себя за этот нечленораздельный лепет. Поздравляю, Франк, пронеслось у меня в голове. Теперь ты ведешь себя не только как прыщавый подросток у двери эротического магазина, но и еще объясняешь во всех подробностях, что ты такая свинья, что ничего особенного не находишь в том, чтобы минимум два дня ходить в одной и той же одежде. Браво, молодой человек, именно это и любят все женщины. Расскажи еще ей о своих проблемах с пищеварением и о твоем слабом желудке!

Юдифи хватило ума не высказывать, что она обо мне в этот момент определенно подумала, она лишь перестала так тяжело опираться на мое плечо, как раньше, когда мы вошли в нашу комнату и я начал копаться в своем белье, которое взял с собой. Вдруг Юдифь засмеялась, подошла к моей сумке и кончиками пальцев выудила из сумки нечто, в чем, к своему стыду, я признал память о давно прошедшей любви, подарок студентки факультета германистики, имевшей свое собственное представление о колористике: ярко желтые боксерские трусы с яркими аппликациями в форме кенгуру.

— Маразм, — с ухмылкой сказала Юдифь, расправляя указательным пальцем вытянутой руки заинтересовавшую ее принадлежность моего гардероба. Она уже не казалась слабой, ее не лихорадило. — Мужчины — это неизведанный космос. До сегодняшнего дня я даже не догадывалась, что на нашей планете существует нечто подобное.

— Это подарок… Ничего подобного я бы никогда не купил, — смущенно пробормотал я и схватил трусы, чтобы засунуть их обратно поглубже в сумку, но Юдифь, желая меня подразнить, улыбнулась и спрятала трусы себе за спину.

— И все-таки ты их носишь, — мотая головой, проговорила она. — Должно быть, это была настоящая любовь.

Несколько мгновений я смотрел на нее, испытывая смешанные чувства стыда и удивления. Лукавая улыбка восхитительно шла к ее лицу, а ее груди, которые выглядывали из выреза ее футболки, теперь, когда я подошел так близко к ней, нельзя было не заметить. И все-таки я был ей благодарен за то, что она не сделала такой лежащий на поверхности вывод, что я носил эти жуткие шорты не из-за безумной любви к Изабелле — так звали мою добровольную благодетельницу, — а из-за того, что мои собственные запасы нижнего белья были очень скромны, — или, во всяком случае, не стала высказывать очевидное.

«Чушь, безумие, нонсенс», — говорил я про себя. Я еще ни разу не встречал женщины, у которой недоставало бы нижнего белья, и мне казалось абсолютно естественным, что ни одна женщина, принадлежащая современному западному обществу, вообще не может представить себе такого бедственного положения.

— Поможешь мне? — Юдифь прислонилась к стене, примирительно улыбнувшись, протянула мне боксерские трусы и смущенно отвела от меня взгляд. Очевидно, она только что заметила, что уже некоторое время перестала изображать слабость и беспомощность. — Боюсь, у меня все еще слабость в ногах, — проговорила она.

Она что, кокетничает со мной? Это выглядело именно так, но я не мог этому поверить. Я быстро схватил свои шмотки, взял у нее из рук трусы, но лишь затем, чтобы бросить их на пол, и обнял ее рукой. Тепло ее тела действовало одновременно расслабляющее и возбуждающе. Почему я никогда раньше не встречал такой женщины, как она? Она не была внешне красавицей, но она была ею внутри. Женщина, которая вопреки своему очаровательному озорству и почти детской наивности излучала такую женственность и зрелость, какой я еще не встречал и даже не мог себе вообразить, а уж тем более в таком безумном сочетании. Я был в состоянии представить себе, что моя жизнь могла протекать совершенно по-другому — быть более упорядоченной, более положительной, но все же, несмотря на это, не омраченной скукой и буржуазной пресыщенностью, которых я так сильно боялся и которых я так старательно избегал всю свою предыдущую жизнь, особенно во времена моих юношеских приключенческих иллюзий.

— Ты можешь мне помочь?

Мы подошли к душевой, Юдифь облокотилась на одну из раковин и с трудом расстегнула свою блузку, но не сняла ее. Элен перевязала ей руку ремнем, и ей должно было быть по-настоящему больно. Очевидно, рана на ее руке снова начала ее беспокоить. И тем не менее, она смущенно улыбнулась.

Я подошел к ней и медленно кивнул, но не смог произнести ни звука своими внезапно пересохшими губами. Мой язык стал невероятно шершавым, как только я понял, что Юдифь непременно увидит, насколько мне нравится помогать ей при раздевании и мытье, и, хотя я совершенно четко осознавал неуместность в данный момент каких-то эротических мыслей, мне было невероятно тяжело скрывать мое возбуждение и происходящие от этого электрические мурашки в нижней части моего тела. Я осторожно сдвинул тонкую ткань с ее плеча. Как и вечером, когда она, вооруженная двумя банками колы, возникла на пороге моей комнаты, и мы стали ближе (ближе? да просто близки, черт возьми!), под блузкой по-прежнему не было бюстгальтера, а может быть, у нее его вообще не было, пронеслось у меня в голове. Я был смущен и хотел отвести взгляд в сторону, но не сделал этого, так как заметил, что Юдифь тоже заметно возбуждена. Ее соски соблазнительно напряглись, а дыхание заметно участилось. Но, может быть, это произошло только от холода в облицованном кафелем, не отапливаемом помещении? И я решил сдерживаться. Пока.

Юдифь протянула здоровую руку и несколько неуклюже провела по моей щеке.

— Мне бы хотелось познакомиться с тобой при других обстоятельствах, — тихо проговорила она, пожимая только здоровым плечом, чтобы не причинять себе лишней боли. — Все так запутанно… так бессмысленно… Я не имею в виду смерти. Еще до того, как все началось. В некотором роде все это по приказу… И несмотря на это…

Она растерянно помотала головой и бросила на меня взгляд, как будто хотела попросить меня найти правильные слова для того, что она хотела выразить. Яне мог доставить ей этого удовольствия, хотя мне бы этого очень хотелось. Я очень хорошо понимал, что она имела в виду, но мне так же трудно было это высказать, как и ей, потому что у меня по-прежнему было такое чувство, как будто рот мой набит соломой — и в данный момент я был этому даже в некоторой степени рад, потому что в противном случае я бы зацеловал Юдифь, как мартовский кот. Поэтому я только согласно кивнул, что далеко не означало, что я с ней совершенно согласен. При других обстоятельствах я бы вообще не обратил внимания на такую женщину, как Юдифь. Мне всегда нравились женщины типа Элен, безупречных форм и уверенные в своей женской привлекательности. К сожалению, таким женщинам не нравились типы вроде меня, и все мои старания в очередной раз обворожить такую красотку каждый раз терпели крах. В стремлении заполучить такую женщину я не останавливался ни перед чем, диапазон колебался от дорогих автомобилей, от которых до сих пор остались непогашенные кредиты, до интимного пирсинга, который привел к мучительному недельному воспалению, прежде чем я наконец плюнул на те пятьдесят долларов, которые он мне стоил, и не удалил его собственноручно, терпя боль и обливаясь слезами. И я был практически уверен, что, несмотря на все мои безуспешные прошлые попытки, я бы мгновенно превратился в похотливую обезьяну, если бы Элен дала бы мне хоть малейшую надежду на взаимность, когда мы познакомились.

И вот теперь я стоял рядом с Юдифью, которая меня явно желала и очевидно сильно и приятно меня волновала, чувствуя себя при этом не в своей тарелке, и что я делал? Я думал об Элен и тысячах других красавиц! Я полный идиот и останусь таким навсегда, если не пойму; наконец, что лучше синица в руке, чем журавль в небе!

— Если и есть в этом аду что-то хорошее, так это то, что я встретил здесь тебя, — прошептал я, и та часть моей личности, которой было наплевать на всякие там типы женщин, считала так совершенно всерьез. Если же это был всего лишь вежливый комплимент, при помощи которого я, грубо говоря, надеялся заполучить хороший секс, то это исходило от того поверхностного фантазера, которым я был до того, как очутился в крепости Грайсфельдена и которого я хотел бы оставить в этих развалинах, если когда-нибудь выберусь отсюда. Мы с Юдифью подходим друг другу. Это химия, и это совершенно определенно. Это было причиной всех неудавшихся свиданий, всех то и дело происходивших межличностных конфликтов с девушкой по имени Изабель, которая в конце концов сбежала с каким-то начинающим адвокатом.

— Я буду защищать тебя, — пообещал я. — Мы выберемся отсюда вместе.

Юдифь отвела взгляд. Либо я смутил ее, либо она не поверила мне. Может быть, я неосознанно все же бросал на Элен взгляды, которые выдавали мои обычные пристрастия? Может быть, Юдифь чувствовала, что она не является для меня олицетворением женского идеала, или просто она понимала, что она слишком полная, и ей просто не хотелось лишний раз убеждаться в том, что и я так думаю?

— Давай не будем ничего друг другу обещать на будущее, — тихо сказала она. — Это лишь мгновение. Мы должны…

Она беспомощно подняла плечи и тихонько всхлипнула. Вдруг она порывисто обняла меня за шею и поцеловала меня с такой страстью, как будто это была последняя возможность, которая ей представилась в жизни, или как если бы вся ее жизнь зависела от одного этого поцелуя. Казалось, ее усталость полностью прошла и она совершенно позабыла о ране на руке. Словно подростки в свою первую ночь мы начали торопливо и неловко срывать друг с друга одежду и застыли в крепком долгом объятии. Мы гладили друг друга руками, нам не нужно было слов, говорили только наши тела, наши поцелуи, наше дыхание. Мы хотели лишь ощущать наше возбуждение, наше взаимное удовлетворение, хотели дарить друг другу тепло и нежность, обрести чувство защищенности, мы забыли обо всем, что с нами случилось или еще могло случиться, и мы просто погрузились в пестрое сплетение самых различных, но очень приятных ощущений, во внезапное любовное опьянение.

Из этого опьянения меня вывел и вернул в действительность звук моего собственного голоса, отдавшийся от кафельных стен, это было последнее эхо нечленораздельного крика от полноты жизни, следом за которым я испуганно осознал, что меня должны были услышать и все остальные на том конце коридора. Шатаясь от изнеможения, я поднял Юдифь и, крепко обняв ее, держал так, совершая ритмичные движения своим корпусом. Затем я закрыл глаза, надеясь не упустить, ощутить хотя бы еще раз ту эйфорию, то чувство полной свободы, которое я познал только что. Мне хотелось урвать хоть несколько мгновений у этой действительности, у этой таинственной судьбы, которая притаилась где-то в темноте старой душевой. Проснувшийся стыд лишь на мгновение уколол меня, вернув к действительности, но не погасил полностью возбуждения, которое охватило меня. Мои руки продолжали ощупывать ее мягкую, теплую кожу, с осторожностью и трепетом, как будто нащупали какое-то хрупкое сокровище, нежное существо, к которому я хотел прикасаться, которое я хотел гладить, которому я хотел сделать что-то хорошее, стараясь не задеть грубым жестом, не испугать или не повредить. Я ласкал ее упругие груди, кончики моих пальцев гладили ее тело, скользнули по твердому рубцу на ее животе. Мне хотелось бы узнать, когда все будет позади, откуда этот шрам, что с ней случилось, что перенесла моя маленькая, красивая девочка, моя пышечка, откуда появилась эта рана, кто в этом виноват, с кем я должен за это рассчитаться. Медленно, скользящими движениями я спустился вниз, чтобы ощупать то, что Франсуа Вийон в своей красивейшей балладе окрестил земляничными устами.

Мне бы хотелось вспомнить страстные строки баллады, чтобы тихонько нашептать их на ушко Юдифи. Мне хотелось, чтобы она была счастлива, только и всего. Мне хотелось выразить ворованными словами то, что я не мог сам сложить в рифму, хотелось разделить с ней свое счастье и свою боль, все, что у меня было, все, что дремало во мне. Мне хотелось, чтобы она знала, что я чувствую, чтобы она могла разделить это со мной, чтобы ей было так же невероятно хорошо, как мне в эти мгновения. Но мои губы молчали, и только мои руки говорили на языке любви, говорили настойчиво и страстно, так, как только руки могут говорить с телом женщины.

Юдифь отвечала мне поцелуями. Ее горячие губы ласкали мою шею и грудь, дрожа, прикасались к пупку. Мы снова выкрали у судьбы минутку счастья. Изможденные, мы дотащились, наконец, до душа, чтобы, насладившись любовью, на прощание встать под холодный душ.

Мохнатыми полотенцами, которые принесла Юдифь, мы насухо вытерли друг друга. И так как мы были очень мокрые, но не очень чистые, они превратились в подобие грязных половых тряпок. И мне показалось, что одним махом вся наша общность, вся наша связь исчезли, как будто все возбуждение, все стремление прикасаться друг к другу, осязать, ощущать друг друга на запах и на вкус смылись ледяной водой и стекли в канализацию. Умолкли голоса наших тел, или они говорили теперь на разных языках? Во всяком случае, теперь мы уже не понимали друг друга, как еще несколько минут назад, без слов. Юдифь отводила от меня взгляд. Я в замешательстве спрашивал себя, что я сделал не так, что нарушило нашу связь и что чувствовала теперь Юдифь. Я хотел сделать ей хорошо, не хотел делать ничего такого, что было бы ей неприятно и чего бы ей не хотелось. Она была счастлива еще несколько секунд назад, черт возьми! Мы должны быть оба счастливы, но я снова почувствовал себя не в своей тарелке.

Юдифь натянула на себя цветастое летнее платье, слишком легкое для этой ночи, и ее твердые соски, обозначившиеся под платьем, говорили о том же. Сверху она надела трикотажную куртку. Я с испугом обнаружил, что ремни, которые Элен использовала как шину, развязались во время наших страстных объятий, рана снова раскрылась и начала кровоточить. Может быть, этим и объяснялась внезапная перемена в отношении Юдифи ко мне и ей просто снова стало больно? Но это не объясняло ее холодности по отношению ко мне, почти сердито подумал я. Она могла бы просто подойти ко мне и попросить ее утешить и защитить. Я хотел бы это для нее сделать, и она должна была это чувствовать!

Я молча оделся и вернулся вместе с Юдифью в комнату Элен. Докторша встретила нас таким взглядом, который в мгновение ока заставил меня покраснеть от стыда, и я почувствовал жар на моих щеках.

— Make love, not war, — пробормотал Карл, поприветствовав нас двусмысленной ухмылкой и взглядом, в котором читалось нечто большее, чем просто ревность. Но мне вовсе не хотелось принимать это на свой счет. Я ничего не сказал, а молча опустился на одну из кроватей. Да пусть Карл и Элен думают, что хотят, в данный момент меня это совершенно не волновало. Гораздо больше меня занимало, что происходит сейчас в голове Юдифи, к тому же я был вынужден вернулся к жестокой реальности, в которой мы сейчас пребывали.

А Юдифь, казалось, не видит ни малейшей проблемы в создавшейся неловкой ситуации. Она сняла трикотажную куртку и сунула ее в руку хозяину гостиницы.

— Ну, теперь, ты обработаешь мою рану? — спросила она Элен таким тоном, как будто ничего не произошло.

На какое-то мгновение Элен смутилась, но потом показала на белое полотенце, которое она расстелила на письменном столе под слуховым окном. На нем лежали несколько белоснежных тампонов, бинты и одни изогнутые ножницы, которые наводили на неприятные мысли, так же как изогнутая игла и маленькое веретено с намотанной на нем голубой нитью, в общем, веете вещи, созерцание которых наводит меня на мысль о том, что в ближайшие три-четыре года я не стану обращаться к врачам, невзирая на то, как тяжело я буду переносить грипп или даже если надо будет запломбировать зуб мудрости. Я был немного удивлен тем, что все это имелось в стандартной аптечке первой помощи, а также той изобретательностью, с которой из имеющихся запасов и еще пары каких-то предметов Элен так быстро состряпала практически хирургическую операционную. Единственное, чего мне недоставало, это сильнодействующего обезболивающего и стерильного шприца, которым можно было ввести его в вену.

— Мне не надо беспокоиться, что ты отключишься? — холодно спросила Элен, и я чуть было не помотал отрицательно головой, да вовремя спохватился, когда сообразил, что вопрос относится не ко мне, а к Юдифи.

— Что? — не поняла Юдифь.

Элен манерно закатила глаза.

— Ты не падаешь в обморок при виде своей крови? — раздраженно спросила она.

— Ну, тогда бы я еще на кухне не смогла держаться на ногах, когда зажгли свет и я увидела, что случилось с моей рукой, — ответила Юдифь внешне невозмутимо, но мне показалось, что я заметил, как на мгновение ее взгляд испуганно остановился на острой, блестящей игле. На этот аргумент возразить было нечего, я был практически уверен, что она говорит правду. Но также было ясно и то, что она в последнюю очередь задумывается сейчас о своей способности спокойно видеть собственную кровь.

— Н-да, — протяжно произнесла Элен. То ли она хотела помучить Юдифь, то ли действительно думала, что имеет смысл раздуть до невозможности ее страх перед тем, что ей предстоит, чтобы она при каждом движении врача готовилась к чему-то худшему и в результате испытывала облегчение, когда небольшая операция не оправдает ее самых худших опасений?

— Просто удивительно, как сильно иногда кровоточат такие небольшие раны, — пояснила Элен. — Как будто больной побывал на скотобойне. Я работаю в операционном блоке уже больше семи лет, но не перестаю удивляться, как кровава эта профессия.

— Да что ты хочешь этим сказать? — вскипела Юдифь.

— А что? — Элен как будто удивилась. — А ты как думаешь, что я могу этим сказать?

Да, она хотела помучить Юдифь. Я поймал крошечный, довольный блеск в ее холодных голубых глазах. Что это значит, черт возьми? У нас полно других забот, и мы не должны психологически давить друг на друга. Ну хорошо, я повел себя с Карлом на кухне ничуть не лучше, но это совсем другое, у меня все-таки была цель…

Стоп, пронеслось у меня в голове. Может быть то, что делала сейчас эта рыжая бестия с Юдифью, что она сейчас говорила, что она сейчас будет делать с ее рукой, — это то же самое, что я тогда на кухне делал с Карлом. Возможно, то, что заставило Элен играть эту роль, вовсе не было садистской жестокостью, а лишь необходимостью немного попытать Юдифь, потому что она подозревала ее так же, как я прежде (и все еще в какой-то степени теперь) подозревал Карла.

— Я могу подтвердить, что Юдифь была придавлена опорной балкой — наобум ляпнул я. — Она просто была не в состоянии подняться в кухню.

— А я этого и не говорила, — вызывающе парировала Элен, но мышцы ее лица слегка дрогнули, и я понял, что попал в точку. — Я всего лишь сказала, что меня каждый раз удивляет, как сильно кровоточат маленькие раны.

— Особенно, когда ранено горло, — мрачно добавил Карл.

Я заметил, как Юдифь взглядом попросила меня успокоиться. Она поняла то, что мне стало понятно, еще когда я поднялся сюда вместе с Карлом: толстый хиппи изо всех сил старается посеять между нами вражду, чтобы мы обратились друг против друга, а он воспользуется моментом, чтобы сбежать, даже если это не облегчит всерьез его положения. Любое слово, сказанное дальше в этом споре, только усугубит разлад.

— Знаешь, Карл, не путай мое снисхождение с доверием. Если я сомневаюсь в личности виновного, это еще далеко не означает, что я тебе доверяю, — Элен повернулась к хозяину гостиницы и смерила его презрительным взглядом. От ее внимания также не ускользнула неудачная попытка Карла натравить нас друг на друга, и она сделала из этого свои выводы. «Поздравляю, толстячок», — довольно подумал я про себя, пока Элен продолжала говорить. Это был классический гол в собственные ворога. — Знаешь, Карл, по-моему, многовато косвенных улик, которые говорят против тебя.

Она жестом показала Юдифи, чтобы она опустилась на свободную кровать, извлекла из аптечки первой помощи пару стерильных перчаток, взяла иглу и ловко продела в нее голубую нить.

— Ну, например, тот факт, что все мы встретились в твоем ресторане.

— Но это единственное заведение в поселке! — раздраженно ответил Карл. — Где бы еще могла состояться встреча?

— А еще то обстоятельство, что ты уже давно работаешь привратником здесь, в крепости, и должен знать хозяев этого замка. Что ты обманывал нас, пока это было возможно, — продолжала Элен, очищая рану Юдифи каким-то алкоголем при помощи ватного тампона. — Думай о чем-нибудь постороннем…

«Дорогуша», — мысленно добавил я. Она снова проглотила свое любимое обращение к Юдифи, спасибо Карлу. И если подозрение Элен все еще было направлено на Юдифь и она была готова мучить ее, пока та не скажет все, что Элен хочет услышать (точно так же, как было у меня с хозяином гостиницы), то своим дурацким замечанием он направил все ее недоверие в свою сторону.

— Сейчас будет небольшой укольчик, — неожиданно внимательным тоном Элен обратилась к Юдифи, которая, напряженно сжав зубы, кусала себе губу и скептически ловила глазами малейшее движение докторши не то чтобы со страхом, а с некоторым недоверием. Из голоса Элен исчез садистский оттенок, а взгляд ее был, насколько я мог это увидеть со стороны, уже не столь холодным и воинственном, а скорее спокойным и внимательным, так что он казался дружелюбным. — Чем сильнее ты сосредоточена, тем больнее тебе будет, — спокойно пояснила она. — Скажи, что ты думаешь насчет Карла? Любое отвлечение пойдет тебе на пользу.

— Да что же это? — Карл отступил на один шаг в сторону выхода. Я озабоченно поискал глазами кухонный нож или кинжал, но оба они лежали возле Элен. Карл мог воспользоваться паузой и кинуться из комнаты, но либо он был слишком труслив, либо у него было достаточно извилин в мозгу, чтобы понять, что лучше держать ответ перед докторшей, чем сделать ноги и тем самым автоматически сделаться главным подозреваемым. Он знал, что мы разорвали бы его на мелкие кусочки, как только поймали. Да он и не ушел бы далеко. Выхода из крепости не было, а кроме того, любой из нас в спринте был явно сильнее этого толстяка.

— Это что, трибунал с терапевтическим уклоном? — спросил он со смесью страха и гнева. Я видел, как у него на лбу и за ушами выступили крошечные капельки пота. — Что за игру вы трое затеяли? Я следующий в списке? Может быть, потому, что мой отец работал фотографом при нацистах? Ну да, сначала Эд, потом я — в этом есть своя логика!

— Что не укладывается в эту логику, так это то, что убийца, который разгуливает по этой крепости, закалывает Эда, а тебя оставляет в живых, хотя ты и был перед ним совершенно беззащитен, — возразила Элен.

Поведение Элен было какое-то своевольное, вызывающее, показалось мне. Не то чтобы я испытывал сострадание к Карлу, напротив: то, что яростная ненависть, которая руководила мной еще на кухне, растаяла, вовсе не означало, что я симпатизировал обрюзгшему, длинноволосому хозяину гостиницы. Мне по-прежнему было приятно его страдание, хотя и не в такой извращенной, как раньше, форме. Но эта странная противоречивая манера, в которой Элен одновременно лечила Юдифь и нападала на Карла, была весьма примечательной. Какую цель она преследовала? То ли она хотела всего лишь отвлечь Юдифь от боли, как она и заявила, то ли она преследовала другую, темную цель?

Проклятие, я снова начал подозревать всех и каждого. Было бы умнее, если бы мы все сплотились и сопротивлялись убийце, который где-то снаружи следит за всеми нами. А может быть, он даже находится в этой комнате…

Карл совершенно беспомощно защищался от нападок Элен. Элен даже не смотрела на хозяина гостиницы, она целиком и полностью сосредоточилась на том, чтобы проколоть изогнутой иглой кожу Юдифи. С каждым новым уколом на светлой коже Юдифи выступили крошечные красные капельки крови. Юдифь держалась на удивление отважно. Она то и дело тихонько постанывала, а на лице ее застыла гримаса типа ничего-особенно-лримечательного-не-происходит, что явно говорило о том, что гениальная отвлекающая стратегия Элен не слишком удалась. Я удивлялся той силе, которую проявляет Юдифь в тот момент, когда без всякого обезболивания, простейшими средствами Элен оперирует ее в этой жалкой интернатской комнате, в то время как в коридорах этого замка безумный серийный убийца только и ждет момента, чтобы нанести еще один удар. Что касается меня самого, то даже звук бормашины у кабинета зубного врача способен вызвать у меня обморочное состояние, не говоря уже об игле, которая прокалывает кожу. Но Юдифь терпеливо переносила один укол за другим, с искаженным от боли лицом, но без всякого протеста, хотя мне при одной только мысли, что она должна чувствовать, когда Элен протягивает голубую нитку сквозь ее плоть, становилось плохо до тошноты. Карл все больше приводил Элен в ярость, хотя именно в этот момент она даже не смотрела на него, а целиком сосредоточилась на своей работе и замолчала. Вместо того чтобы повернуться и кинуться вон из комнаты, он в приступе отчаянной злости сделал шаг по направлению к женщинам. Я вскочил, схватил кухонный нож и встал между ним и женщинами.

— Успокойся, Карл, — сказал я, безуспешно стараясь говорить спокойным тоном. Если даже моя жалкая риторика не приведет к отступлению, возможно, его остановит хотя бы огромный нож, зажатый в моей руке. Он далеко не был атлетом, но при его солидной комплекции мне без оружия было бы невозможно его сдержать, если бы он действительно бросился на Элен и Юдифь.

Лицо Карла стало пурпурно-красным, и, сопя от подавляемого с трудом гнева, он презрительно передразнил меня:

— «Успокойся, Карл, успокойся, Карл», — проговорил он. — И кто мне это говорит! Ты что думаешь, я забыл, как ты издевался надо мной, мистер надсмотрщик? Я отлично знаю, кто следующий в вашем черном списке!

— Не болтай ерунды, — ответил я на его неуклюжее обвинение, отворачиваясь от Юдифи, на которую я взглянул через плечо виноватым взглядом, когда Карл намекнул на пытки, которые я ему устраивал на кухне. Какой еще черный список? Это чистое безумие! Тот, на чьей совести эти убийства, безумец, который не станет вести дневники и записи, а просто тайком подберется к тому, кто даст ему такую возможность, не будучи никем замеченным. Единственное, чего я до сих пор никак не мог взять в толк, так это почему хозяин гостиницы все еще был жив.

— Не думаю, что убийца среди нас, в этой комнате, — твердо сказал я, но не могу сказать, что мои слова были для меня самого убедительными. — А вы что думаете?

Я рискнул бросить быстрый взгляд на Элен и Юдифь, стараясь не выпускать Карла из поля зрения. Элен вела себя так, как будто все это ее не касается, и совершенно спокойно со свойственным ей профессионализмом наложила последний шов на рану Юдифи и отрезала голубую нить ножницами. Что касается Юдифи, то, казалось, стратегия Элен наконец привела к желаемому результату: она почти не спускала глаз с Карла, как будто ждала, что он вот-вот выйдет из себя и набросится на нее.

— Ну вот, готово, — Элен отложила ножницы, промокнула тампоном кровь с руки Юдифи и внимательно осмотрела результаты своего труда с удовлетворенной улыбкой. Я не мог присоединиться к ее гордости, так как с моей дилетантской точки зрения ее рана теперь выглядела куда опаснее и ужаснее, чем до этого. Края раны приподнялись, словно валик, кожа вокруг нее заметно натянулась, и мне вовсе не казалось, что имело смысл зашивать рану ради того, чтобы не появился уродливый рубец. Рана теперь выглядела так, что не верилось в желаемый успех.

Наконец Юдифь тоже отважилась бросить пугливый взгляд на рану, и, похоже, это не доставило ей удовольствия. Должно быть, она подумала то же, что и я.

— Завтра утром я снова осмотрю рану. А через неделю можно будет снять швы. — Элен сняла тонкие резиновые перчатки и несколько демонстративным жестом смахнула какую-то грязь со своей все еще влажной блузки. — Теперь я приму душ. Я выгляжу так, как будто я принимала грязевую ванну, — решительно сказала она, укоризненно покачав головой, и со вздохом поднялась с края постели.

Я внутренне застонал. Только во мне начала просыпаться какая-то симпатия по отношению к Элен, как последние ее слова все разрушили, и эта симпатия снова спряталась в глубинах моего подсознания. Пока она зашивала рану Юдифи и мило разговаривала с ней (во всяком случае, настолько мило, насколько позволяли их отношения), она казалась настолько взрослой и разумной, что не смогла бы добиться такого результата, даже если бы нарочно старалась. Я втайне удивлялся ее мастерству, восхищался ее спокойствием и находчивостью в такой трудной ситуации, и вот вдруг уже в следующую секунду она ведет себя как жеманная барышня, как будто мы находимся не в богом забытой, проклятой крепости, а в пятизвездочном отеле, где непременно следует сразу же переодеться, если ты хоть чуть-чуть вспотел во время игры в гольф. В это время Карл сверлил нас по очереди взглядом, смысл которого я не очень-то понимал. Его мясистые, слегка потрескавшиеся за последнее время губы растянулись в некое подобие улыбки.

— Лучше я уж помолчу о черном списке, — почти шепотом проговорил он. — Здесь мне нечего добавить.

— Потому что это совершенное безумие, — в раздражении простонал я.

— Ну да, конечно! — хозяин гостиницы издал какой-то натянутый, язвительный смешок и начал дико жестикулировать руками, которые мне вдруг снова захотелось связать скотчем. Я подумал про себя, что при первой же возможности не худо было бы снова забрать скотч с кухни.

— Ах да, я же забыл, что вы все тут очень умные, — насмешливо продолжал Карл. — Поэтому вам запросто так вот пойти в одиночку в душ, когда там где-то по коридорам блуждает убийца и…

— Намекаешь на то, чтобы я взяла тебя с собой, сладенький? — презрительно глянув на него, перебила его Элен. — Чтобы мы устроили там такую же веселую возню, как и наши товарищи?

Она схватила кинжал Наполы, и я почувствовал, как мои щеки во второй раз покраснели, да так, что приобрели почти фиолетовый цвет.

— Этому убийце не поздоровится, если он попадется мне, — сказала докторша настолько уверенным тоном, что это прозвучало почти хвастливо, что снизило мою симпатию к ней еще на несколько пунктов. — Стефан совершенно не ожидал, что ему грозит опасность, и у Эда не было никакой возможности защищаться. Я же, напротив, только и жду, что эта свинья как-то проявится.

Не дожидаясь следующих наших возражений, Элен схватила маленькую стопку аккуратно сложенной одежды и полотенце, которые она, вероятно, подготовила во время нашего с Юдифью отсутствия и аккуратно сложила на постель, и исчезла за дверью. Ее шаги отдавались от голых стен, и, спустя несколько мгновений, мы услышали, как она заскрипела ржавым краном. Вместо того чтобы расслабиться, услышав, что отсюда можно абсолютно четко слышать каждое движение Элен, я почувствовал, как краска стыда, заливающая мои щеки, становится все сильнее, я ощутил жар. Я понятия не имел, насколько отчетливо отсюда слышно, что происходит в душе, да, пожалуй, и из кухни снизу можно было все расслышать. Я не знал, смеялись ли над нами во время нашего короткого приключения в душе Элен и Карл, или они испытывали лишь справедливое отвращение, представляя, как я в своей грязной, пахнущей рвотой одежде набросился на мою горящую в лихорадке, перепачканную кровью пышечку, но быстро решил не думать об этом дальше, чтобы на моих пылающих от стыда щеках не начали лопаться сосуды. Мы могли хотя бы прикрыть за собой дверь, проклинал я себя. Я повернулся к Юдифи и хотел что-то сказать, как-то загладить неловкость, и заметил, что и на ее щеках от смущения выступил яркий румянец. Тем временем Элен одолела, наконец, непослушный кран, и мы отчетливо услышали, как зашумела вода, бегущая по ржавым трубам и как сверху на белый кафельный пол полились ледяные струи воды. Карл первым нарушил молчание.

— Неужели вы и вправду так глупы, что верите ей? — заговорщическим тоном прошептал он, украдкой оглядываясь на дверь, как будто боялся, что в любую секунду докторша может появиться за его спиной, хотя было слышно, что шум воды еще не прекратился. — По сравнению с нами она выглядела как огурчик и вовсе не нуждалась в душе. Зачем же она пошла туда?

Он помолчал несколько секунд, как будто ожидая ответа на свой вопрос, и затем сразу продолжил свою речь, прежде чем Юдифь успела набрать воздуха, чтобы ответить ему.

— Спорим, она сумасшедшая и прячется сейчас где-то в крепости, чтобы выждать удобный момент, чтобы покончить с нами по одному. Или у нее есть сообщник, с которым она сейчас встречается, чтобы решить, кого убить следующим.

— Умолкни, — сердито зашипела на него Юдифь. — Если кто-то здесь и сумасшедший, то это ты. Ну зачем ей зашивать мне рану, если она собирается меня убить? В этом нет никакого смысла.

Хозяин гостиницы всплеснул руками.

— Да в том-то и дело, что она хотела проявить милосердие специально, чтобы вы почувствовали себя в безопасности, — рассуждал он. — И ее план удался, во всяком случае, в отношении тебя.

«Не то, что твой, нацеленный на то, чтобы поссорить всех нас друг с другом», — презрительно подумал я про себя, но не решился высказать это вслух. Хотя бы один из нас должен сохранять выдержку.

— Я думаю, здесь есть разумное и простое объяснение, — спокойно произнес я. — Все-таки она женщина, более того хирург. И это совершенно нормально принять после операции душ и иметь небольшой пунктик по части чистоты. Так сказать, сила привычки. И одежда у нее промокла. Кроме того, все мы слышали, что она именно в душе, поэтому не вижу причины впадать в панику. Мы услышим, когда она остановится.

— Мы лишь знаем, что кто-то стоит под душем, — придирчиво возразил хозяин гостиницы.

Собственно говоря, он был прав, фактически мы слышали только, что вода падала на пол неравномерно, из чего можно было заключить, что под душем кто-то двигался. То и дело шум воды ненадолго прерывался, затем снова слышался. Конечно, это мог быть кто-то еще, ведь Элен мы не видели (о чем явно сожалел тот низменный подлец, с которым в последнее время мне часто приходилось сталкиваться в моих внутренних баталиях). В какое-то мгновение я уже был склонен последовать за жеманной докторшей, чтобы убедиться, что она исполняет загадочный для нас, мужчин, женский ритуал очищения, но удержался от этого. Если Карл ошибается, то я буду просто стоять, как слабоумный крестьянин, который тайком разглядывает голую женщину в бане, и единственный, кто от этого выиграет, так это тот любопытный, что скрывается в каждом мужчине. Я не должен был впадать в детство и не хотел подыгрывать Карлу.

Ну и кроме всего прочего, был другой способ выяснить, где находится Элен.

— Элен? — громко крикнул я.

Никто не ответил. Я почувствовал, как у меня в животе замер ледяной комок.

— Она уже далеко! — торжествующе улыбнулся хозяин гостиницы.

— Вздор! — воскликнула Юдифь и решительно покачала головой. — Она просто нас не слышит. Она же под душем стоит, черт возьми! Кончайте болтовню и прекратите развивать свои теории тайных заговоров!

— Теории? — вызывающе проговорил Карл с противной улыбкой. — Неужели нападки Элен на меня окончательно запудрили тебе мозги? Да и кто из нас был способен так умело перерезать горло Эду, чтобы не запачкаться ни одной капелькой крови? Кроме того, у Элен была такая возможность уже потому, что вы оба были в это время еще в подвале. Может быть, она уже убила Марию, а теперь выжидает удобного момента, чтобы покончить с нами.

Я почувствовал, как слова Карла по капле вливают яд в мои уши и мои мысли. До сих пор он был моим единственным подозреваемым, первым кандидатом на вылет в моем списке, кроме того, после ужасной кончины Эдуарда он был наиболее противным для меня из всех оставшихся. И, тем не менее, я почувствовал, что я уже почти готов поверить ему. Аргументы Юдифи были как минимум столь же убедительны, как и его, и в его вину в двух предыдущих смертях мне верилось гораздо легче, чем в вину Элен, которую он пытался ей сейчас приписать. И, несмотря на это, мне вдруг живо представилось, что вовсе не Элен, а кто-то другой стоял сейчас под душем, тот, кто заодно с Элен пытается играть с нами в какую-то страшную смертельную игру. Тем временем смолк шум падающей на кафельный пол воды, и воцарилась зловещая тишина, которая в сочетании с русскими горками моих мыслей привела к тому, что у меня на спине и руках выступили мурашки и я покрылся ледяным потом.

— Вместо того чтобы нагнетать паранойю, нам лучше предпринять что-то осмысленное и хотя бы осмотреть вещи Марии, — раздался трезвый голос Юдифи. Я был благодарен ей зато, что она отвлекла меня от этой абсурдной, сумасбродной идеи хозяина гостиницы, и я почувствовал себя дураком, что позволил ему увлечь себя хотя бы на несколько секунд. — Она знает о крепости больше, чем все мы. И, прежде всего, о том, что происходило здесь во времена Третьего рейха. И она притащила с собой целую кучу книг.

— Паранойя! — возмущенно фыркнул Карл. — Может быть, это игра моего воображения, что всего в нескольких шагах от меня зарезали Эда и его кровь брызнула мне в лицо? И Стефан с кинжалом в спине мне только приснился? Ну так разбуди меня, дорогуша! Я уже убедился, что все, что здесь происходит, тебя совершенно не волнует. Ты стонешь, как кошка во весь голос, развлекаясь в душе, при том что там, внизу, лежат два трупа, а где-то в подвале рыскает убийца! Потаскушка! Я бы на твоем месте…

Это было уже слишком. Я со всей силы вонзил кухонный нож в столешницу рядом с собой, с воинственным криком бросился к хозяину гостиницы и схватил его за воротник темно-голубого спортивного костюма. В сильном порыве агрессивного чувства я потерял равновесие и в ту же секунду наскочил прямо на его жирное тело, он с криком ужаса отшатнулся и с треском ударился о дверной косяк. Раздался тупой удар, и я услышал, как ударились друг о друга его зубы, но я нисколько не сожалел о той огромной шишке, которая, наверняка, у него после этого вскочит. Мне было этого мало.

Хозяин гостиницы был совершенно ошарашен, от ужаса и удивления он был не способен защищаться от моего нападения, он только инстинктивно заслонил лицо руками, что, однако, не могло помешать моей левой руке, зажатой в кулак, звонко ударить его прямо по морде. Я никогда прежде ни с кем не дрался, всю свою жизнь я был последним трусом, поэтому мой первый удар был довольно слабым и лишь задел правую щеку хозяина гостиницы. Но ради Юдифи я был готов в эту минуту позабыть о моей карьере труса и неудачника и доказать Карлу и себе самому, что в основе своей я цельная натура, терпение мое имеет свои границы и последствия этого могут быть ужасные. В слепой ярости я наносил удары то правым, то левым кулаком по вспухшему лицу Карла, с удовлетворением и граничащим с кровожадностью азартом я увидел, как потекла из его носа кровь и начал опухать левый глаз. Он назвал ее потаскушкой, он обругал ее так, как я бы не посмел назвать даже уличную проститутку в районе красных фонарей. Никто не может так бесцеремонно обращаться с моей маленькой Юдифью, ни один человек на свете, и уж тем более этот тупой толстяк, который отстал от общественного развития и человеческого прогресса минимум на четверть столетия! Я замахнулся согнутой в колене ногой, чтобы побольнее ударить его между ног, но в последний момент на моем корпусе повисла Юдифь, обняв меня сзади за грудь, и мощным рывком оттащила меня от жалобно скулящего хозяина гостиницы.

— Хватит, — ее голос донесся до меня как будто издалека.

— Грязная свинья! — Я попытался освободиться от ее рук, готовый снова броситься к толстому хозяину гостиницы и колотить его до тех пор, пока он, скуля, не начнет кататься по полу, да и потом еще добавить несколько ударов, да еще плюнуть ему в рожу. — Я заткну ему пасть, чтобы он никогда больше так не говорил про тебя, слышишь? Этот гадкий подонок, эта подлая, жирная тварь, да я его…

Задушу голыми руками, выпотрошу как жирного карпа, закопаю его в собственных внутренностях, хотелось сказать мне, но Юдифь перебила меня.

— Достаточно, — настойчиво повторила Юдифь, но я расслышал в ее голосе что-то вроде восхищения, ну, как минимум, понимание. — Оставь его. Не тр


Содержание:
 0  вы читаете: От часа тьмы до рассвета Nemesis: In dunkelster Nacht. Die Stunde des Wolfs. Morgengrauen : Вольфганг Хольбайн  1  ЧАС ВОЛКА : Вольфганг Хольбайн
 2  РАССВЕТ : Вольфганг Хольбайн    



 




sitemap