Детективы и Триллеры : Триллер : Последний пророк : Александр Каменецкий

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу




Последний пророк

Москва 2005


Высококлассный программист московской фирмы, он и в страшном сне не мог представить, что кровавые сводки теленовостей станут для него реальностью: плантации опийного мака, секретная база исламских террористов.

Над его самыми близкими людьми — женой и дочерью — нависла смертельная угроза.

Пройдя сквозь ад до самого дна, оказавшись на грани жизни и смерти, он приблизился к последнему пределу ужаса, когда можно уповать лишь на Бога. Но ему, подобно Иову, предстояли новые испытания, которых удостаиваются лишь избранные…


Моей жене, с любовью и благодарностью


Все имена, топонимы, исторические и псевдоисторические факты, а также все иное, что может создавать иллюзию соответствия реалиям того мира, который принято считать существующим, относятся к области известных приемов беллетристики, благодаря которым текст приобретает товарно-рыночную стоимость, желаемую автором.

Бог и свобода — понятия полярно противоположные; люди верят в вымышленных богов, как правило, потому, что страшатся довериться дьяволу. Я прожил достаточно, чтобы понять, что руководствуются они при этом добрыми побуждениями. Джон Фаулз Люби сирот и мой Коран Дрожащей твари проповедуй. А. Пушкин

Пролог

Бог и свобода — понятия полярно противоположные; люди верят в вымышленных богов, как правило, потому, что страшатся довериться дьяволу. Я прожил достаточно, чтобы понять, что руководствуются они при этом добрыми побуждениями.

Джон Фаулз


Люби сирот и мой Коран Дрожащей твари проповедуй.

А. Пушкин

Я ехал на «Северном сиянии» из Москвы в Питер. Не помню, по каким делам, видимо, что-то срочное. Я нечасто езжу, у меня сидячая работа, я программист. Была зима. Какие-то мелкие подробности всплывают в памяти: январь, метель, вечер, долгий рабочий день, вокзальная толкотня, два гамбургера из «Макдоналдса» в дорогу… Усталость. В купе было тепло, но я сел, не сняв куртку, даже воротник поднял. По-моему, начиналась простуда. Никаких соседей, к моему удивлению и радости, не было, я мечтал о спокойной поездке, спокойном сне. Оставалось две минуты до отхода, когда ввалился этот тип. Именно ввалился — был уже довольно пьян, вонял. С его появлением в купе стало неуютно, тесно.

— Зёка, — развернул перед моим лицом бугристую, красную пятерню.

Мне пришлось представиться. Зёка был здоровенный бритоголовый зверь, в камуфляжном сыром бушлате и тельнике, с вещмешком, пропахший табаком и перегаром. Я обратил еще внимание на его худобу — необычную для такого накачанного, спортивного парня. Костистое крупное лицо было бледным, даже мороз и алкоголь ничего с ним не сделали, — бледным и туберкулезным каким-то. Потрескавшиеся, бескровные почти губы подрагивали, и он часто закусывал нижнюю свою губу, как будто испытывал боль. Мне попутчик показался странным и опасным, он занимал слишком много места, был слишком длиннорук для тесного купе и, я сказал уже, пьян.

— Выпьем? — это было второе его слово, произнесенное отрывисто и как бы через силу, но тоном таким, что трудно отказаться. Одновременно его рука выудила из вещмешка и твердо установила на столе бутылку «Московской». Я отказался — довольно вежливо, но неубедительно, с колебанием. Конечно, никакой водки мне не хотелось, тем более дорожно-застольных разговоров. Моей целью был сон, и перед сном еще таблетка аспирина, растворенная в тепловатой железнодорожной воде. К тому же люди, к которым относился незваный Зёка, обычно пугают меня: в них слишком много неразбавленной силы и злости.

— Как знаешь, — сказал он неожиданно миролюбиво. — А я выпью.

Поезд тронулся, и мой новый попутчик тотчас сдержал свое обещание: свернул голову бутылке и сделал несколько долгих и жадных глотков из горлышка. Пил Зёка, я искоса наблюдал за ним, с истерикой, словно у него отчаянная мысль была победить водку, уничтожить ее. С каким-то жестоким запалом пил, даже трагически, вот так. Черт знает, что у него на уме, думал я. Он опасен в этом своем состоянии, он может быть непредсказуемым. Такой нес в себе взрывчатый заряд, мне казалось.

Явился равнодушный проводник, проверил билеты. Зёка вел себя смирно, все сделал молча: показал свой билет, даже улыбнулся, Вот от этой его улыбки мне стало совсем нехорошо. С такой улыбкой, мелькнула мысль, могут затем и зарезать.

Прошло десять — пятнадцать минут, и я совсем издергался. Попутчик мой сделал еще один долгий глоток из бутылки и принялся глядеть задумчиво в окно, за которым расправляла плечи нешуточная вьюга. Выла и швыряла комья в запотевшее стекло. Пробравшись осторожно мимо него, я вышел в коридор с твердым намерением сменить купе. Разыскав проводника, меланхоличного седого дядьку с мутными глазами полуночника, я добился от него обещания помочь. Ободренный, отправился покурить в тамбур. Заметил: руки у меня дрожат, сигарета скачет в пальцах. Что такое, что со мной творится? Почему этот тип так напугал меня? Покурив немного, я успокоился, расставил все на свои места. Мы как раз сдавали сложный заказ — о, теперь я вспомнил точно, когда это было: в январе 1999 года! Именно так: наш первый иностранный заказ. Некто мистер Джордан, владелец небольшой компьютерной фирмы в Силиконовой долине, согласился наконец купить наш программный пакет. Мы работали по восемнадцать часов, и по ночам тоже, спали урывками, вливали в себя канистрами кофе — наверное, поэтому так расшатались нервы. Но было еще что-то, непрозрачное до конца. Возможно, я уяснил бы для себя, в чем дело, но внезапно дверь тамбура распахнулась, и я увидел Зеку. С водкой в одной руке и дымящейся сигаретой в другой, он выглядел так, словно вместо этих двух мирных предметов держал, скажем, гранату и автомат. И выше был меня на целую бритую голову.

— Ты не бойся, ботаник, — сипло сказал он, водя сигаретой перед моим носом. — Я тебе ничего не сделаю. Я домой еду.

— Хорошо, — одними губами ответил я и поперхнулся дымом.

Некоторое время мы молчали. К моему несчастью, Зёка загораживал тушей своей выход из тамбура. Обычная вагонная качка, даже помноженная на алкоголь, не действовала на него совсем — Зёка стоял монументом, не прислоняясь к стене, и не шатался.

— Домой еду, — повторил он отсутствующим голосом и глубоко затянулся. Затем швырнул окурок себе под ноги, затоптал и ушел.

Спустя пару минут я вышел следом и принялся стучаться в купе проводников. Но все там как вымерли. Поезд несся сквозь снежную бурю и мрак, позванивая металлом на рельсовых стыках. Свет в коридоре погас до слабого тления. Все спали. Потоптавшись на месте, я понял, что придется возвращаться в свое купе. Мне хотелось верить, что и Зёка уснул, — ведь бывает же такое с крепко поддавшими людьми, что они мгновенно отключаются. Но ничего подобного: когда я вошел, он сидел все в той же позе и смотрел не мигая на свою бутылку. Стараясь делать вид, что мне все равно, я, не раздеваясь, не разуваясь, забрался на свою полку и замер как мышь. Я чувствовал, что мой попутчик переместился сейчас в свой далекий мир и отсутствует в купе; было очень рискованно возвращать его обратно внезапным шорохом или кашлем.

— Слышь, ботаник, — донеслось до меня снизу. — Ты разденься, ляг как человек. Я тихий, буянить не буду.

Повозившись, я слез. Вести себя как маленький ребенок было стыдно, в конце концов. Тридцатилетний мужчина, имеющий жену и дочь, мог бы выглядеть и подостойнее. Итак, спустился вниз, больно ударившись коленом, сел за столик напротив Зеки. Надо было что-то сказать, чтобы сохранить лицо, но нужные слова не приходили в голову. Наконец промямлил:

— Вы в Питере живете, да?

— Ты где служил? — ответил он вопросом на вопрос.

— Да, в общем, нигде… Так получилось.

— Водки хочешь?

Сам не зная зачем, я кивнул. Он протянул мне бутылку, затем передумал, достал из кармана бушлата пару замызганных пластиковых стаканчиков. Разлил — до краев.

— Давай, — произнес без выражения и залпом выпил. Я одолел стаканчик в несколько мучительно долгих глотков.

— Закусить есть? — последовал равнодушный вопрос. Я выложил свои гамбургеры: один — мне, один — ему.

Странно, но озноб отпустил и голова прояснилась. Зёка помотал головой:

— Ешь, а то окосеешь быстро. Нам еще ехать и ехать. Сжевав дрянь, я молча ждал, что будет дальше. Страх как-то рассосался; по крайней мере я уже не думал, что мой попутчик внезапно кинется меня душить. Он выглядел очень отстраненным, чуждым всему, всем предметам, которые его здесь окружали, и разве что метель привлекала его внимание — сплошная стена летящего наперегонки с поездом колючего снега.

— Вы… там служили? — очень осторожно предположил я.

— Какая разница? — глухой, безучастный голос, обращенный скорее уж к метели, чем ко мне. Словно у нее он спрашивал: какая разница?

— И воевали… да?

Немой кивок. Все Зёкино огромное тело было абсолютно неподвижно, замерло и застыло. Мне ведь казалось, что он, пьяный, немедленно обрушит на меня какую-нибудь кровавую кавказскую быль, я готовил себя к долгому выслушиванию грязных и страшных подробностей, но оказался в дураках. Зёка не хотел разговора. Может, целую вечность мог бы так сидеть у окна и пить свою водку. Мне тяжело молчать, я не умею. Нужно было срочно куда-то себя деть, что-то такое сделать. Ну, навязать ему беседу даже, уж раз я сейчас не сплю, а сижу за столом, и заснуть, видимо, не удастся.

— В «Новостях» передавали, что сейчас там мир… Правда мир? Он медленно сосредоточил свой взгляд на моем лице:

— А тебе-то что?

Я не нашелся что ответить.

— Там мира не бывает, — тихо сказал Зёка и опустил глаза.

Эта абсурдная ситуация продолжалась еще некоторое время: мы молчали. Мне отчего-то казалось, что обязательно должно быть продолжение, мы не можем ведь без конца молчать. Должно что-то произойти. Он допил бутылку, спустил ее под стол, затем лег, подложив руку под голову. Поезд мерно качало, за окном угрюмо, в ритм, выла буря. Зёка лежал мертвецом, совершенно неподвижно. Я оставался за столиком. Нечто внутри подсказывало, что следует обязательно оставаться на этом самом месте, уходить нельзя, иначе нарушится определенное невидимое равновесие между нами двоими, сломается подспудная, парадоксальная гармония. Несколько раз я проваливался в полудрему, соскальзывая подбородком с ладони. Зёка дышал ровно, неглубоко, спокойно. Нет, я чувствовал себя в совершенно идиотском положении: он давно спит, а я жду вот непонятно чего от этого пьяного уснувшего человека! Но в тот момент, когда я окончательно уговорил себя покинуть этот глупый пост, Зёка произнес очень внятно и уверенно, как приказал:

— Там, в сидоре, полезь… Возьми водяру, и еще там есть фотокарточки.

Я покорно подчинился его странному приказу, полез в вещмешок. Пахнуло кислятиной, дешевым табаком, бензином. Бутылку я нашел сразу, но с фотографиями провозился долго. Пришлось даже подсвечивать себе зажигалкой. Ничего особенного, оружия, например, Зёка с собой не вез — скомканное грязное белье, кулек с остатками еды, липкий и в крошках, еще ерунду всякую. Дембельский альбом лежал на самом дне. Во время всех моих манипуляций хозяин мешка-сидора валялся бревном. Даже не глянул в мою сторону. Затем велел равнодушно:

— На втором листе… верхняя карточка… найди третьего слева.

Обжигая пальцы о раскалившуюся зажигалку, я третьего слева нашел. Румяный белобрысый парень, деревенский с виду, стоит, обхватив за плечи двух своих товарищей. В одном я сразу узнал Зеку — бравого, веселого, загорелого, без этой жуткой белизны щек и губ. Бодрое молодое мясо распирает новенькую униформу.

— Нашел? — Да.

— Теперь водку открой. Выпей за упокой души.

Так странно все это происходило с нами, даже напоминало ритуал: полутемное купе, летящий сквозь вьюгу и мглу поезд, негромкие приказы лежащего неподвижно человека…

— А вы?

— Мне хватит. Пей, ботаник. Скажи: «За упокой души раба Божьего Алексея». Повтори.

— За упокой души… — Вагон встряхнуло, и водка плеснулась из стакана мне на руку, обожгла. — За упокой души раба Божьего Алексея. — Выпил.

— Спасибо.

И снова, черт побери, замолчал надолго! Я пролистал альбом. От страницы к странице лица становились все мрачнее, все более пыльной — одежда, и в окружающих пейзажах замелькали выразительные руины. Особенно поразила меня одна фотография: несколько перемазанных грязью парней с автоматами на броне танка. Один из них, лихо закусив папиросину, держит человеческий череп в пятнистой каске. Живой смеется, и скалится череп. Снимок был профессиональным — я подумал, может, оставил на память кто-то из заезжих журналистов. Несколько персонажей к концу альбома исчезло. Зёка — тоже. Он вообще появлялся лишь на nape-другой карточек и вынырнул лишь в самом конце, портретом — такой, каким я видел его сейчас.

— Слышь, ботаник… Это я его убил, Леху, — прозвучал в темноте далекий Зёкин голос.

— Вы? За что? — Я отдернул руки от альбома, тяжелые картонные страницы громко захлопнулись, обдав меня легким ветерком.

— По справедливости, — вздохнул он. — Ты вообще верующий, нет? Молитвы знаешь какие-нибудь? В церковь ходишь?

— Нет, — тихо ответил я.

— Слышь, ботаник, ты умный? — вдруг спросил Зёка, как бы ища поддержки своему внутреннему спору. — Умный, а?

— Не знаю…

— Как ты думаешь, Бог один?

Я не нашелся что ответить, и ответа моего он не ждал.

— А как так получается, слышь, ботаник, что чечены тоже Богу молятся? Ихний Бог тоже настоящий?

— М-мм… Может, и так.

Зёка взял свободной рукой с пола вещмешок, подложил под голову, поворочался с едва слышным стоном.

— Ну, выпей тогда еще.

— Мне довольно…

— Пей!

Собравшись с духом, проглотил водку. Уже был сильно пьян, начинало тошнить, и кружилась голова. Обычно я пью мало.

— Готов? — поинтересовался даже с любопытством каким-то Зёка.

— Гот-тов… — Посреди слова застряла икота.

— Тогда слушай. — Он помолчал еще, давая спиртному овладеть мной всерьез. — Короче, мы в учебке познакомились, я и Леха. У меня первый юношеский по дзюдо, и Леха тоже спортсмен был, парашютный спорт. В военкомате куда таких? Ясно, в десантуру. Значит, в учебке, говорю, познакомились. Он классный был пацан, Леха, веселый. Мечтал знаешь о чем? В «Альфе» служить. Говорит, оттарабаню два года, останусь на сверхсрочку, потом поступлю в Рязанское десантное, а оттуда буду в «Альфу» прорываться. И меня все подбивал тоже в Рязанское. Короче, мы с первых дней с ним как братья стали, такие дела… Ну, шесть месяцев пролетели, я даже не заметил… Поднимают нас ночью по тревоге в полной выкладке, грузят в поезд. Я у ротного спрашиваю: «Куда едем?» Он отвечает: «Служить». Хороший мужик был ротный, Климов по фамилии. Его под Ачхой-Мартаном убило… В общем, едем-едем, приехали: станция Владикавказ. Ну все, значит, ясно: война. Я, ты знаешь, занервничал, а Леха даже рад: мол, тем, кто после Кавказа, им поступать легче… Помурыжили нас во Владикавказе три недели — учения, то-се, а потом бросили в горы. На блокпостах дежурить. В общем, в первую же ночь погнали нас «деды» с Лехой в аул за водкой. Чё делать — пошли. Туда добрались нормально. Разыскали этого старика, взяли у него ящик, распихали по сидорам, идем обратно. Тут нас и повязали обоих, мы и «мяу» сказать не успели. Бросили в «жигуль» и повезли. Так что мы, ботаник, и повоевать не успели.

Попали мы к Руслану Дудаеву — но не тот Дудаев, даже не родственник, однофамилец. У него маленький был отряд, человек двадцать. С федералами воевать они боялись, просто похищали людей, потом продавали. Я слышал, через Дудаева человек сорок наших прошло.

Ну, короче, выгрузили нас, отметелили и бросили в зиндан. Это земляная такая яма, метра три, а сверху — решетка. Утром — допрос. Мы Руслану сразу сказали: мол, срочники, все такое, бабок никаких нет. Откуда бабки? У меня мать с отцом всю жизнь на заводе горбатились, у Лехи батя помер, а матушка на базаре стоит. Разве что хату продать, да и то… Короче, Руслан все понял. Он вообще был нормальный мужик, с понятиями. Пока не уколется — человек, а вот после укола зверел. Мы ему сразу: делай чё хочешь, но выкупа за нас никто не даст. Командованию вообще до сраки все, особенно если ты рядовой.

Наших вообще знаешь сколько в Чечне пропадает? Пишут: «Пропал без вести», — и точка. А человек может целый год в плену сидеть, пока не загнется или не убьют его… Ладно. В общем, были мы у них как рабы. Дрова кололи, окопы рыли, камни таскали, а ночью — опять в яму. И еще кандалы на руках и ногах. А пиздили нас, ты понял, каждый день, чтоб страх не теряли. И кулаками, и сапогами, и прикладами… Обкурятся к вечеру, и давай. В общем, месяц где-то прошел, и стало им скучно. Мы уже были вообще никакие оба, от любого удара сразу падали. Но держались. Леха все как заведенный повторял: ничего, ничего, выберемся отсюда — и в Рязанское… Я-то сразу понял, что нас тут похоронят, а он еще верил во что-то…

Короче, стало им, говорю, скучно, и повели они нас расстреливать. Дали лопаты, как фашисты, — ройте себе яму. Ну вырыли. Поставили нас на колени, руки за спиной связали… Вижу: Леха плачет. Кончай, говорю, не хватало, чтоб эти суки видели твои слезы. Подыхать так подыхать, они тоже когда-нибудь подохнут… Выстрелили, сволочи, — оказалось, холостыми. И ржут, ржут, весело им! Вот так. И потом они часто нас на расстрел водили. Когда холостыми, когда настоящими — мимо. Или бутылку на голову ставят и стреляют по ней. Тренируются. Я, ты знаешь, уже как мертвый стал, все мне было по хую. Ни о чем не думал, ничего не чувствовал. А Леху на измену пробило. Плакал каждую ночь как помешанный. Так жалко его было… Ну, в общем, однажды стоим мы с Лехой, пилим колоду. И тут выходит Руслан. Глаза стеклянные, обколотый, значит, и с автоматом. Все, думаю, вот теперь хана. Пилу бросил, стал спокойно, стою. Руслан затвор передернул и орет: принимайте, собаки, ислам, или замочу! Я не говорю ни слова: хули там, все равно живым отсюда не выбраться. А Леха вдруг, ты понял, на колени упал и говорит: согласен. Руслан мне стволом под ребра: давай, мол, и ты. Я молчу. Но не убили меня. Били в тот день сильно, но не убили. Потом я долго еще кровью ссал. А Леху в баню повели, накормили, выдали ему форму. По ночам он мне то лепешки кусок притащит, то еще что. Я на него не злился. Он с ними молился пять раз в день, даже отожрался немного…

В общем, привезли однажды двух наших пленных, контрактников. С контрактниками свой разговор, их мочат сразу. Срочников еще так-сяк, а контрактников — нет. Ну чё… вывели Леху, дали ему автомат. Ты ж наш, говорят, мусульманин — стреляй! Или мы тебя вместе с ними… Он глаза закрыл — и выстрелил им по ногам. «Чехи» его похлопали по плечу, взяли контрактников раненых и головы им отрезали. Я это видел все, при мне все было. Леха рыдает, бля, по земле ползает, а чечены смеются. Потом взяли одну голову, начали в футбол играть, а его на ворота поставили… Вот как вышло, ботаник. Я им могилы копал, хоронил. Потом Леха на операции еще ходил…

В общем, уговорил он Руслана меня отпустить. Типа, на хера я им нужен, все такое… Руслан, когда на ломке, всегда был почему-то добрый. Черт с тобой, говорит. Посадили меня в тот же самый «жигуль» и выкинули возле ближайшего блокпоста. И головы этих контрактников еще с собой дали — мол, покажешь своим. Ну, меня сперва в штабе допросили, потом — в госпиталь… А когда вышел, банду Дудаева взяли. Кого сразу завалили, на месте, Руслана фээсбэшники в Москву увезли, а Леху пацаны спрятали. Решили его по-своему судить. Чё сделали — просто положили под бэтээр… Сначала колесом по ногам проехались, затем грудак раздавили. А за баранкой знаешь кто сидел?.. Я сидел.

Меня, очень пьяного, трясла крупная дрожь, так что даже зубы стучали. Стараясь совладать со своими челюстями, не прикусить язык, я через силу пробормотал лишь одно-единственное слово:

— П-почему?

Зёка закрыл лицо обеими своими громадными ладонями:

— Потому что так надо было, ботаник. Потому что закон такой.

Время провалилось в бездонную вязкую паузу. Снарядом пущенный сквозь мрак и буран, летел наш поезд, наше «Северное сияние». Мускусный, звериный запах пота, солдатского грязного белья смешивался с духотой и испарениями алкоголя. За тонкой перегородкой храпел и булькал кто-то спящий, пережевывая в забытьи невнятные возгласы.

Вагон трясся, звенел оледеневший металл буферов. Тлела последним угольком костра лампочка. Я налил себе еще водки, проглотил, не чувствуя ни вкуса, ни крепости. Впервые в жизни вдруг почувствовал, как может быть далек от меня человек. За миллион километров, в другом мире жил несчастный Зёка, на противоположном конце бескрайней Вселенной. На необитаемом острове чудовищного одиночества. Он хотел, может быть, отпущения грехов своих, не знаю, хотя уж явно не от меня… хотя кто ему вообще мог отпустить этот грех? Может, там, в самой крайней точке отчаяния, где он сейчас находился, было такое место, откуда человек в состоянии напрямую разговаривать с Богом? Не знаю…

— Я его в цинковом гробу в Москву привез, — долетел до меня запредельно тихий Зёкин голос. — Матери сказал, мол, погиб смертью храбрых, как герой. А теперь вот домой еду… Слышь, ботаник, у тебя есть какие-нибудь таблетки, чтоб заснуть? Я вообще теперь спать не могу, и водяра не берет… Матушка Лехина повела меня в церковь, она верующая. Поставила свечку, имя его на какую-то бумажку записала, чтобы поп потом прочел, когда служба будет. А поп ей сказал, мол, все, кого на войне убили, попадут в рай. Слышь, ботаник, я вот все думаю: если Бог есть, как страшно жить, бля!..

И больше он не сказал ни единого слова, замер и затих. Я, захмелевший совершенно, уснул за столиком, а когда проснулся, Зеки в купе уже не было. Он, наверное, не в Питере жил, где-то в области. С трудом придя в себя, я автоматически сунул руку в карман куртки и не нашел там портмоне.

…Эта странная ночь в скором поезде, мне кажется, вызвала к жизни события, которые будут описаны ниже. Но она не имеет к ним никакого отношения, даже приблизительно, она сама по себе. Вы замечали, наверное, что некоторые случайные встречи, непредвиденные ситуации как бы бросают быстрый свет на нашу дальнейшую судьбу, выхватывая из тьмы будущего вехи, отправные точки, из которых оно состоит. Встреча с Зёкой, убийцей, вором и мучеником, оказалась мрачным конспектом истории, которую я попытаюсь вам рассказать. Впрочем, если редактор (я все же надеюсь, что рукопись выйдет за стены Лефортовской тюрьмы, мне даже выплатили аванс за будущую книгу) найдет нужным вычеркнуть этот пролог, я в принципе возражать не стану. Но я не писатель. Мое имя вы прекрасно знаете из газет, и поэтому ни в одной строке книги оно названо не будет. Писать, заниматься творчеством мне непривычно. Всю жизнь я читал лишь специальную литературу. У меня нет в голове образца для подражания, кроме нескольких одноразовых авантюрных романов в мягкой обложке, которые потребляют в метро. Закончив пролог, я понял, что писать буду именно в этом стиле, к сожалению. Но не важно. Вы должны меня извинить.

Сейчас я много думаю о том, что именно приводит нас к тем или иным результатам, итогам. О том, что начало романа всегда определяет его конец, какая бы ни лежала между ними пропасть. Каждый день в мире случается что-либо, противоречащее нашим представлениям о разумном ходе вещей. Одиночная камера, где я сейчас ожидаю суда, дает достаточно времени для размышлений. Некоторые из них принимают форму монологов моих героев. Я не тороплюсь с выводами. Достаточно и того, что сказал в свое время имам Ниматулла:


То, что ты называешь жизнью, — лишь ближний удел преисподней. Огонь пожирает тебя и в минуты любви сладчайшей. Когда же поистине кончатся адские муки и срок свой избудешь,

Вернешься туда, откуда не будет возврата.

Не думай, что грех твой безмерно тяжел и страдания вечны,

Пусть даже в аду не бывает ни года, ни века. Воля Аллаха тебя поместила на грешную землю, Милость Аллаха от жизни страдальца избавит.


Содержание:
 0  вы читаете: Последний пророк : Александр Каменецкий  1  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ : Александр Каменецкий
 2  2 : Александр Каменецкий  3  3 : Александр Каменецкий
 4  1 : Александр Каменецкий  5  2 : Александр Каменецкий
 6  3 : Александр Каменецкий  7  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Александр Каменецкий
 8  2 : Александр Каменецкий  9  1 : Александр Каменецкий
 10  2 : Александр Каменецкий  11  Эпилог : Александр Каменецкий



 




sitemap