Детективы и Триллеры : Триллер : ЧАСТЬ ПЕРВАЯ : Александр Каменецкий

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу




ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Вы любите китайскую еду? Многие люди думают точно так же.

Кириллу тридцать два года. У него красивое тонкое лицо с аккуратным мышиным хвостиком эспаньолки на подбородке. Подбородок портит Кирилла, скошенный и жирноватый. Кирилл вертит в руках толстостенный стакан, в котором плещется «Джек Дэниэлс», позвякивая льдом. На правой его руке — еще не потемневшее, яркое обручальное кольцо. Светильник, спущенный низко над столом, освещает наши две лысины, его и мою. Моя голова выбрита почти наголо, череп крупный, выразительной формы. Кирилл пытается спрятать свою лысину, тщательно зализав волосы гелем. У него черная вьющаяся шевелюра, голубые глаза и новая супруга-фотомодель. Наш столик застлан темно-красной, цвета давленой смородины, атласной скатертью, на нем — приборы и белые салфетки. Ресторан почти пуст, полутемен и кажется таинственным. В синеватом сумраке видны китайские ширмы с драконами, огоньки свечей и смазанные профили нескольких поздних посетителей. За окном беззвучно проносятся в потоках света ночные автомобили. Две проститутки в коротких кожаных юбках курят у дорожного знака и отпивают по очереди колу из пластиковой бутылки. В ресторане прохладно, но мой пиджак после двух виски кажется мне неудобным. Я снимаю пиджак, вешаю его на спинку лакированного черного стула и остаюсь в белой тишотке с надписью «Lonsdale». Кирилл делает глоток, достает пачку «Мальборо-лайтс», нервно перекатывает в пальцах длинную, стомиллиметровую сигарету, сует в рот. Плотно ухватив губами, прикуривает.

— Что у нас сегодня? Понедельник? — спрашивает он. Я киваю. — В пятницу придет заказчик. Я бы хотел обо всем переговорить заранее.

— Говори.

Ярко-голубые глаза Кирилла снуют по столу, как бы в поисках какого-то мелкого предмета, хлебной крошки, например. Меня это немного раздражает. Мой друг нервничает.

— Очень серьезный человек, понимаешь?

— Или бандит, или депутат, — отвечаю я. — Или два в одном.

— Не угадал. — Кирилл глубоко, до кашля, затягивается, долго пережевывает дым. — В общем, не важно. Нужно будет сделать одну работу. Так получается, что сделать ее можешь только ты.

— Почему? — Мне не очень нравится, как обстоят дела. Я внимательно гляжу на Кирилла.

— Ну, во-первых, потому что я тебе доверяю. А во-вторых, в нашей конторе сделать это больше некому. Ты — лучший. Если бы не ты, конторы бы не было.

— Спасибо, — киваю я, — за комплимент. Так что ему нужно, этому твоему серьезному человеку?

Девушка с непроницаемым татарским лицом, раскрашенным до состояния маски, приносит два блюда пекинской утки. Мелко нарубленное мясо перемешано с овощами. Рагу какое-то, а не нормальная птица. К ней полагается салат с замысловатым названием «Дракон спускается по бамбуковой лестнице». Никогда не знаешь, чего они намешают в свои блюда, китайцы. Заказ делал Кирилл. У меня нет времени ходить в рестораны. Особенно такие.

— В одном банке на Азорских островах у людей зависли большие деньги. Счет, как ты сам понимаешь, приватный. Он заблокирован. Не знаю почему, я не вникал. Короче говоря, нужно вытащить деньги оттуда. Вот так.

Я распечатываю дурацкие палочки, закатанные в пластик, — пользоваться ими не умею. Со стороны, наверное, выглядит смешно, как я ими пытаюсь подцепить скользкий кусок утки. Наконец это удается — нюхаю, отправляю в рот. Острая, пряная, гадкая мешанина. Лучше бы заказать обычный стейк в обычном заведении. Отхлебываю виски. Оно уже не холодное, лед растаял.

— Ты что, шутишь?

— Нет.

Пожимаю плечами:

— Кирюха, я этим заниматься не буду.

— Почему?! — Он сразу вспыхивает, как девушка. Заливается румянцем. Когда Кирилл волнуется, у него всегда румянец во всю щеку. И уши розовеют. Еще с детства.

— Я не Кевин Митник. И не хочу связываться со всяким дерьмом. Пусть другие грабят банки, Кирюха, мне это не надо. И тебе в это влазить не советую. Хочешь, чтобы тебе башку отстрелили, да? И мне заодно?

Он молчит, барабанит палочками по столу — в школьном ВИА когда-то мой друг лабал на ударных. Сигарета торчит в зубах — уже пепла насыпал на чистую скатерть. Руки заняты пепел стряхивать.

— Забудь, — говорю я. — Давай лучше есть. А серьезный человек пусть идет в жопу.

— Это мы с тобой пойдем в жопу, — мрачно отвечает он, не прикоснувшись к китайской птице. — Он знаешь откуда? — Кирилл суетливо и испуганно перемещает зрачки вверх, на то место, где к потолку крепился светильник. — Оттуда. Он полковник.

— Ты чего, Солженицына перечитался? — улыбаюсь я и демонстративно жру свою утку. — Думаешь, на «воронке» приедут и заберут?

Кирилл внимательно разглядывает циферблат своего тяжелого, как бабушкин будильник, швейцарского хронографа. Там, на циферблате, куча дополнительных табло и маленьких стрелок. Может, они ему показывают верное направление жизни, не знаю.

— Он — наша «крыша», ясно?

— Чего-о?

— Того.

— Почему я об этом ничего не знаю? — Вытираю рот салфеткой, швыряю белый комок на середину стола. Комок шевелится, как живой кролик. — А чего я еще не знаю?

— Послушай, — говорит он, потупясь, не поднимая глаз, красный весь как рак. — Мы же с тобой друзья. Помнишь, как яблоки вместе воровали, как… Ладно. А как фирму придумали, помнишь? Сидели в детском садике, в подсобке. На каких машинах работали… «Четверка» — за счастье… И не было у нас с тобой ни денег, ни хрена — только умные головы. Твоя и моя.

— Да-а, сначала кололи Windows три одиннадцать, потом шестую «винду»… Молодость.

— Вот и весь был бизнес! — Кирилл одним махом допил виски и зло грохнул стаканом о стол. — Колоть лицензионные диски и толкать, колоть и толкать… А теперь — сорок человек в конторе, офис в центре, контракт с Силиконовой долиной! Ты на что свою «шкоду» затруханную поменял?

— На «шевроле».

— Во-во. И квартиру купил…

— Да и ты, в общем…

— И я, и я… У нас с самого начала какой был уговор, помнишь? На мне — менеджмент, на тебе — творчество. Я же программер никакой, пустое место, так я и не лезу. Мое дело — бухгалтерия, договора, крестики-нолики… Когда у нас в последний раз налоговая была?

— Давно, — морщусь я.

— А пожарные? А все остальные? Ты думал когда-нибудь, почему так? Нет, не думал? Куда тебе… Ты умный, ты в облаках витаешь. А тупой Кирюха тебе условия создает, блин, для свободного полета. То в бумажках копается, то клиентам жопу лижет… Уборщицы — и то на мне! Ты когда-нибудь интересовался, как это все происходит?

— Перестань, — говорю я, стараясь сохранять трезвую голову. Самое ценное, видимо, что у меня есть. — У меня нет времени заниматься уборщицами и «крышей». Работу надо сдать Джордану к первому сентября, а у меня ни черта не готово. Мы же все каждый день сидим до полуночи. Меня жена скоро съест с потрохами.

Кирилл вздыхает, запускает пальцы обеих рук в свои кудри, жирные от стайлинг-геля. Безмолвная татарская девица приносит нам еще выпить.

— Семья, семья… — ворчит он. — Знаешь анекдот: нашел один программер в лесу лягушку. Ну, принес домой, посадил в банку. А она ему говорит: я не лягушка, а заколдованная принцесса. Поцелуй меня, и стану кем была. Программер посмеялся, за машину сел. Час там прошел, два… Короче, лягушка ему опять говорит: может, ты чего не понял? Я — принцесса, поцелуй меня, то-се… Он опять посмеялся и отвечает: понимаешь, работы много, на баб времени нет. А говорящая лягушка — это круто.

— Дружище, а в морду за такие анекдоты?

— Они на «воронке» не приедут, — вздыхает он со стоном. — Просто не дадут работать. Начнутся проверки постоянные, всякая лабуда. Если Джордан узнает, что у нас проблемы, контракт в жизни не продлит. Зачем? В одной Москве компьютерных фирм до черта. А в Мадрасе, в Сингапуре, в Бангкоке? Им ведь все равно, где софт по дешевке заказывать, лишь бы качественно и в срок. А без Джордана мы — никто. Что ж теперь, десять лет работы — коту под хвост? И все из-за твоих понтов? Из-за того, что ты хочешь оставаться чистеньким?

— Хорошо… Но почему они не могут своих специалистов привлечь? Что у них, никого нет?

— Выходит, не могут, — грустно отвечает Кирилл, поддевая палочками кусок китайского рагу. Управляется он с этими деревяшками дурацкими отлично, но, по-моему, и вкуса еды почувствовать не в состоянии. — Там же свои расклады… Прошу тебя как друга: сделай. Пожалуйста! Жалко ведь, если все так бездарно кончится…

— Ну ты хоть представляешь себе, что такое — кракнуть банк?

— С трудом.

— Я тоже. У них ведь системы защиты, у них… А если не получится? Что тогда?

Кирилл оживает, блестят глаза:

— Ты, главное, соглашайся. Придет этот козел, отвечай ему: сделаю. Там видно будет. Мы же не Кевины Митники, правильно ты сказал.

Сжимаю кулаки, ставлю их перед собой на стол — мой жест, когда я принимаю решение. Твердо гляжу в Кирилловы влажные, перепуганные глаза. Как ни крути, он мой единственный друг. С самого детства. Одноклассник, однокурсник. Родной человек.

— Он придет, мы с ним поговорим обо всем. Я тоже не хочу лажаться. Если да — значит, да. А нет — то нет. Если он «оттуда», значит, умный. Должен понимать.


Моя комната, день, лето.

Я встаю из-за стола, подхожу к окну и вижу у перекрестка торчащий из асфальта пожарный гидрант, похожий на позеленевшую от времени водяную колонку. Или голову языческого идола, занесенного по плечи песками времен. Внезапно гидрант взрывается с громким хлопком, и из земли начинает с шипением хлестать вода. Удивленный, я выглядываю на улицу и вижу, что все до одного гидранты в городе одновременно взорвались. Мутный поток заливает мостовую. Я понимаю, что начинается наводнение.

Паника. Перепуганные люди собираются на сухих островках, сбиваются в кучки и устанавливают нечто вроде походных алтарей различных религий: христианской, мусульманской, иудейской… Подчиняюсь общему для всех импульсу, я тоже выхожу из дому. Люди стоят в длинных очередях у алтарей, молятся с громкими криками страха и страдания и отходят в сторону, уступая место другим. Я брожу от алтаря к алтарю, пытаясь найти свой, близкий мне и моей душе, но, потратив много времени, возвращаюсь в свою квартиру ни с чем.

Вода прибывает. Она не проникает в комнату, но уже поднялась до середины окна, затем еще выше. Город погружается в океан. Я чувствую, как во мне нарастает клубящийся страх. Страх не утонуть, но чего-то другого, гораздо более жестокого и опасного, что может случиться. Это чувство становится все сильнее, оно мешает мне дышать. Внезапно за окном мелькает длинный белый силуэт, спустя пару секунд он возвращается уже отчетливо видным: огромная белая акула, как в фильме «Челюсти». С отчетливым ужасом я сознаю, что это и есть моя смерть, мне суждено умереть не от воды, а от акулы…

Сознаю и просыпаюсь.


Моя голова лежит у клавиатуры, подмяв под себя «мышь». На мониторе движется, живет своей жизнью бесконечный Save Screen — канализационные трубы вырастают одна из другой, похожие на клубок спагетти. Почему-то всегда перед самым пробуждением чувствую себя уверенным и счастливым, как в детстве. Такой прозрачный отрезок между сном и бодрствованием, наполненный светом. Но стоит только переключиться чему-то в голове, некто нажимает Alt+Tab, переходя к другому «окошку», и дневные мысли сразу выстраиваются шеренгой перед тобой, требуя, чтобы ты их немедленно думал. Словно стояли за дверью и ждали утра, а потом как по команде сразу вошли.

Я сознаю, что Тани нет в доме. Наверное, потому и уснул за компьютером, что кровать моя пустая, холодная. Не хочется туда идти, где Танькой еще пахнет. С того дня, как она ушла и забрала дочь с собой, я не менял постельное белье, а уже полтора месяца почти прошло. Сказать, что мы плохо жили, скандалили? Нет вроде. Десять лет все-таки вместе. В последнее время — да, у нее была депрессия. Когда женщина сидит дома, а муж уходит рано утром, приходит ближе к полуночи, без сил, валится и засыпает, депрессия может возникнуть. Так получалось, что все почти наши разговоры происходили по утрам. Я просыпался с тяжелой головой, брел, как зомби, в ванную, далекую, словно Антарктида, ворочал зубной щеткой, которая казалась тяжелее бревна. Таня готовила мне кофе и жарила яичницу. Одну и ту же яичницу на тефлоновой сковородке, без сала, моего любимого, — будь они прокляты, женские журналы! Садилась за стол, наливала себе стакан сока и начинала… Говорила всегда одно и то же: мне скучно, мне скучно, когда это все кончится… Ну что я мог поделать? Заказы шли один за другим, работы невпроворот — и мне нравилась, черт возьми, моя работа, всегда нравилась! Она говорила: ты больной человек, тебе не нужно иметь семью, семья ни к чему тебе… У компьютерщиков из-за излучения монитора «это самое» не стоит, мы с тобой не трахаемся неделями, я ведь женщина, в конце концов, я чувствую себя как мартовская кошка… Я отвечал всегда одно и то же: давай съедем с этой квартиры, подарим «шевроле» детдому, откажемся от стоматолога, от твоих курсов йоги, фитнес-клуба и походов в «Беннетон», от дочкиной хореографической школы, от всего откажемся и будем жить как простые люди. Я говорил: найди себе работу, хоть какую-нибудь, не сиди сиднем… Заведи себе любовника, в конце концов, говорил я ей, или собаку. Я говорил: поедем в отпуск, в какую-нибудь экзотическую страну вроде Никарагуа или Гондураса, где только пираньи и партизаны, а у власти — усатый брюнет-диктатор, который влюбится в тебя, а меня бросит в темницу… Я шутил. И дошутился. Думал, это пройдет: депрессия, истерики, вспышки бешенства, мигрени… Друзья, знакомые, соседи — все так живут. Вкалывают по двенадцать — четырнадцать часов, почти без выходных, а как же иначе? Мы так живем, да. Мидл-класс. Не олигархи, не бандиты, не «новые русские», это наш стиль. Наш безумный город, безумный мир. У этого мира надо вырвать успех, деньги, взять их силой, потом — иначе не бывает. Чем-то надо жертвовать, убеждал я себя, хотя бы временно, на какой-то определенный срок, чтобы потом расслабиться, расслабиться…

Идиотство, какое идиотство, честное слово! Что я должен сделать? Бросить работу? Я даже рабочий день свой сократить ни на минуту не могу: на мне же люди висят, на мне все завязано! Заказ надо сдавать срочно, очень срочно. Мы делаем софт для Силиконовой долины, совместное со Штатами предприятие. Двенадцать специалистов плюс переводчики, бухгалтерия, завхоз, уборщицы, служба безопасности и президент Кирилл. «Интерком» занимает этаж в авангардном небоскребе рядом с метро «Кропоткинская». Прозрачные лифты, охрана, трехступенчатая система допуска. Даже в собственную машину ты так просто не войдешь, ее распароливают для тебя с головного терминала. Пароли меняются каждую неделю. Это необходимые меры предосторожности. То, что мы продаем в Америку, не облагается налогами. Совершенно нелегальная продукция, контрабанда. Они лицензируют готовый программный продукт и толкают его у себя за настоящие деньги. Принцип очень простой. Есть литературные негры, а мы — компьютерные негры. Сам мистер Натаниэл Джордан — темная личность итальянского происхождения. Если он в коза ностра, я не удивлюсь. Привозит наличные деньги в черном кожаном чемоданчике. Похож на зажиточного армянина.

Она сказала однажды: «Мне с тобой страшно. Ты рядом, а такое ощущение, что тебя нет. Я не чувствую тебя. У тебя такие глаза иногда бывают, как у мертвого». Зато теперь я ожил, твою мать! Теперь у меня болит сердце, я не нахожу себе места. Мечусь в четырех стенах, все валится из рук. Противно самому себе готовить жрать — как будто совершаешь гнусность, предательство какое-то. Похлебал с утра наскоро кофе, высосал сигарету — и бегом, бегом, вон из дому! Не хватало, чтобы она подала на развод, только этого еще не хватало…


…Он приехал ровно в десять, как было условлено. По крайней мере их можно уважать за точность, тех, кто нас бережет. Суровых мужчин «оттуда». На парковку, как скромный лакированный крейсер, торжественно прибыл черный «БМВ». Мы наблюдали из окна, я и Кирилл, прилипнув к стеклу, расплющив о стекло носы, как дети. Ждали. Из машины вышел энергичный полноватый мужчина с кожаным дипломатом, в дорогих штиблетах с модными квадратными носами. Дымчатые очки и серебро на висках. Очень официальный, как телекомментатор. Через несколько минут он был уже в приемной: дизайнерский темный пиджак, водолазка, благообразное, любовно выбритое загорелое лицо с раздвоенным крепким подбородком, коротко стриженная шевелюра, пышные седые брови. Барин. Пахло от него сладковато-пряным резким одеколоном. Дорого и по-солдатски крепко, словно вышел из полковой цирюльни. Широко улыбнулся секретарше белоснежной металлокерамикой, пожал нам руки — мягкая кожа ладони, неожиданно сильные, хваткие пальцы.

— Борис Борисович.

— Пойдемте в кабинет, — вежливо промямлил Кирилл.

Остановившись на пороге, визитер оглядел все по-хозяйски внимательно и цепко, в деталях, словно это были его новые апартаменты. Я поймал этот фотографирующий взгляд — профессиональный, с прищуром, с быстрой искрой. Может, боялся, что здесь пулеметчики во всех углах? Покивал головой, снова улыбнулся:

— Хорошо тут у вас. А совсем недавно, кажется, переехали, да?

— Полгода уже, — подсказал Кирилл.

— Хорошо-о, — густым, вязким баритоном повторил он. — Мы в свое время поскромнее жили, поскромнее.

Борис Борисович прошествовал к Кириллову креслу, вбивая граненые каблуки в податливый ковер, поставил рядом свой дипломат, сел, закурил. Расслабленные, с ленцой, движения человека, который не стесняется своего влияния и власти. Которому в этом мире принадлежит многое, очень многое. Секретарша принесла кофе и печенье. Поблагодарил, взял чашку — мизинец по-купечески оттопырен, — шумно отхлебнул.

— Хороший кофеек, благодарю. Как вас зовут, девушка?

— Ира, — ответила секретарша.

— Вас тут не обижают начальники ваши, а? Такие молодые оба, симпатичные… Цветы дарят на Восьмое марта?

— Все хорошо, спасибо. — Она попятилась к выходу, слегка зардевшись, как положено, опытная.

— Если обижать будут, вы мне позвоните, я их прищучу! — легко засмеялся он и подмигнул исчезающей Ирине. — А вы, Кирюша, какой-то бледный. Почему? Я знаю почему. Когда зарядку в последний раз делали? Молодежь, молодежь… Вот я, например: каждое утро в семь — подъем, зарядочка с гантелями, потом бегаю в парке. А зимой купаюсь в проруби. И давление не скачет, и сердце не шалит. Только вот курю много. — Он с осуждением покосился на свою сигарету, «Собрание», с золотым ободком. — Жена говорит: бросай, бросай, — а не получается. Привычка. И вообще, мои юные друзья, что может быть лучше, чем чашка крепкого кофе, пятьдесят капель коньячку и хорошая сигарета? Не знаю, как вы, а я люблю наш, армянский. Старые товарищи не забывают, шлют из Еревана. Иногда заработаешься до ночи, устанешь как последний пес, вынешь из шкафа бутылочку, нальешь — запах, запах какой! Я ведь когда в Москву из Саратова в институт поступать приехал, не то что на коньяк — на пиво с трудом наскребал…

Меня это развязное балагурство начало беспокоить. Когда человек, чей секретный банковский счет в оффшорной зоне заблокирован, так себя ведет, становится неприятно. Но к делу Борис Борисович и не думал переходить.

— Я когда в Москву приехал, — продолжал он невозмутимо, похлопывая ладонью по кожаному подлокотнику, — у меня такой маленький был фибровый чемоданчик, один. В нем две рубашки, одни брюки и галстук. Мне галстук дядька подарил на день рождения. Красивый такой, с павлинами. Ох, что за павлины! Куда он делся, ума не приложу. Так жалко! А сапоги отец справил. Он штатской обуви не признавал, ходил всегда в сапогах. Со скрипом, м-мм… Сошел я с поезда и сразу на Красную площадь поехал. Иду, значит, сапогами скриплю, а вокруг народу, народу! Аж страшно. Не-е, думаю, надо назад возвращаться. Потеряюсь я здесь, затопчут. Только когда экзамены сдал, малость успокоился. А бедность какая была! Я себе первый свой костюм только к свадьбе справил. А женился я, мои юные друзья, в двадцать семь лет. И выделили нам в общежитии комнату, так-то. Как у Высоцкого: «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная». Квартиру получил в тридцать пять… Так что я вам даже завидую.

Он умолк, заботливо погасил сигарету. Собрал окурком пепел в аккуратную горочку посреди пепельницы. Мы с Кириллом оба теряли терпение, раздраженно переглядывались исподтишка. Борис Борисович, закинув ногу за ногу и слегка покачивая носком сверкающей, как офицерский сапог, туфли, продолжал как ни в чем не бывало:

— Все, знаете, к компьютерам не могу привыкнуть. В наше-то время компьютеров не было. Я еще арифмометр застал, железный «Феликс». Крутишь ручку и считаешь. Вот такая древняя штуковина. Мне вот сейчас в кабинет компьютер поставили, а я, ей-богу, даже включить его боюсь. Мало ли, не на ту кнопку нажмешь, еще сломается… Так и стоит себе. А вот внук мой, Данька, — того вообще от компьютера за уши не оттащишь. Восемь лет пацану, а уже все знает. Как ни приду — все в кого-то стреляет, в каких-то монстров. Или на самолете летает, Америку бомбит. Черт-те что, какие игры придумывают! Говорю ему: «Даня, пойдем в зоопарк сходим, что ли, мороженого поедим». А он мне: «Отстань, дед, мне еще главного гоблина замочить надо». Видали?! Что такое гоблин, Кирюша?

— Чудовище, Борис Борисович, — невесело ответил Кирилл, сцепив пальцы в сложный тугой замок.

— А слово «театр» через «и» пишет, вот вам и все чудовища, — сокрушенно заметил он, доставая новую сигарету. — Ладно, на правильную дорогу поставим, когда время придет… Так вы, мои юные друзья, уже обо всем переговорили, да?

Мы кивнули.

— Вот и славненько. У вас небось своих дел хватает, но уж простите. Надо постараться. Молодой человек в курсе, Кирюша?

— В курсе, в курсе, — пробормотал Кирилл.

Борис Борисович не торопясь открыл свой дипломат, повозившись с золочеными кодовыми замками, вынул пластиковую папку, подал мне. Но сделал это так, что пришлось потянуться через стол, хрустнув позвонками. Улыбнулся:

— Ознакомьтесь, пожалуйста. Здесь все, что вам нужно. Я накрыл папку рукой:

— Почитаю дома. В спокойной обстановке.

— Дома, мой юный друг, надо отдыхать, — произнес Борис Борисович таким тоном, что охота возражать сразу отпала. — А на работе надо работать. Читайте. Пока я здесь, можете задавать вопросы. Потом поздно будет.

Я послушно (в генах, наверное, сидит это послушание) пролистал бумаги. Ничего особенного: реквизиты банка, номер счета… Делу не поможет.

— Есть вопросы?

Выдержав паузу, собравшись с мыслями, сказал:

— Есть.

Кирилл вздрогнул.

— Задавайте. Если смогу, отвечу. — Борис Борисович был снова само радушие.

— Вот представьте себе… — начал я, понемногу смелея. — Представьте себе, что вы узнали некую информацию, которую вам знать не положено. Вы возвращаетесь поздно вечером к себе домой, входите в подъезд, и из темноты вам навстречу вылетают ровно девять граммов свинца…

Кирилл больно толкнул меня ногой под столом. Но я продолжил:

— Это очень неприятно. В газетах каждый день сообщают о таких происшествиях. А у меня жена, ребенок… Да и вообще…

Борис Борисович неестественно громко, подчеркивая каждое раскатистое «ха-ха», засмеялся. Делал он это с удовольствием, настойчиво и долго. Когда смеяться надоело, помахал ладонью в воздухе, разгоняя дым.

— Как учил в свое время товарищ Сталин, «кадры решают все», мой юный друг. А мы кадрами не разбрасываемся… Еще вопросы есть? Нет? Закрываем заседание? Ну, тогда за работу, товарищи. Увидимся в понедельник.

— Простите, — как можно вежливее произнес я. — Вы, наверное, не вполне себе представляете…

— Это вы не вполне себе представляете! — грубо оборвал меня он, с резким стуком опустив на подлокотник кресла крепко сжатый кулак. — Сколько вам потребуется времени?

— Не знаю… Может, месяц…

— Две недели, — жестко и отчетливо, звеня вороненым металлом каждого слога, отчеканил Борис Борисович, слегка изменившись в лице. — И не вздумайте меня дурачить, мой юный друг. Это неразумно.

Когда он вышел, мы с Кириллом долго молчали, стараясь не глядеть друг на друга.

— Он что, всегда такой? — спросил, наконец, я.

— Пьет много в последнее время, — глухо ответил Кирилл. — Тебе хватит двух недель?

— Господи, ну где ты ходишь? Сколько времени уже! — криком встретила меня Таня у дверей.

Глянул на часы: полседьмого. Сказал (ведь обычно являюсь ближе к полуночи):

— А что? По-моему, не поздно.

— Как не поздно! Осталось всего полчаса, — топнула жена ногой — это ее смешной жест нетерпения. — Машку я уже давно к родителям отвезла. Давай быстро собирайся, я тебе кофе с бутербродом сделаю, и полетели.

— Куда? — спросил я, глупый склеротик. Даже не обратил внимания поначалу на то, что Таня накрашена, причесана, эти важные процедуры могут отнять у нее и полдня, одета в вечернее платье. Этот чешуйчато-рыбий, в обтяжку, невероятного какого-то черно-бурого цвета наряд от Ватанабе я подарил ей на годовщину свадьбы. А купил в одном забавном комиссионном магазине, куда жены «новых русских» сдают наскучившие тряпки, Абсолютно новые вещи там обходятся в треть настоящей цены, чудеса капитализма. Так вот, я спросил ее: куда?

— Что? — Таня застыла в полудвижении, половина ее тела уже стремилась в кухню. С трудом удержала равновесие. — Что ты сказал?

Конечно, я сразу все вспомнил. Сегодня у нас событие. Идем слушать «Виртуозов Москвы», самого маэстро Спивакова во главе их, виртуозов. Консерваторская девочка, несостоявшаяся звезда виолончели, утонченное мое создание, она через третьи руки достала эти драгоценные билеты, с бешеной переплатой. Слева от нас, сообщила мне гордо, будет сидеть испанский атташе, справа — культовый театральный режиссер.

— «Виртуозы Москвы», — произнес я с мукой.

— Ну и?.. — В Танином голосе тяжело звякнуло настороженное железо, сталь ударила о сталь.

Я сел на табурет в прихожей, начал разуваться. Медленно расшнуровывал туфли, пытаясь подобрать нужные слова, выстроить их в соответствующем порядке. Какой, к черту, концерт, если сроку — всего две недели и я понятия не имею, что делать! Каждая минута дорога! Сесть немедленно за машину и думать, думать… Н-да, говорящая лягушка — это круто…

— Знаешь, солнце, — начал я, тупо глядя в пол, — ты не могла бы сама сходить, а? Или звякни Василисе, она будет счастлива, пойдете вместе… Как насчет этого?

— Что случилось? — Таня, растерянная, так странно обернулась ко мне, словно не вполне владела своим телом, голые руки болтались у бедер. — У тебя что-то случилось?

— Да ничего особенного… Просто опять загрузили срочной работой.

— Но ты же обещал мне! — Руки ожили, взлетели к груди, словно не зная, что им делать или куда спрятаться, ведь на вечерних платьях не бывает карманов. — Ты же еще месяц назад мне обещал!

— Обещал… ну прости, маленький! — Я встал, наверное, поза у меня была драматической, попытался обнять Таню, она отшатнулась, объятие печально сомкнулось в пустоте. — Так получилось. Явился заказчик, и… Ну, в конце концов, я же ни черта не понимаю в классической музыке, я сплю на этих концертах, зачем я тебе там нужен, сама подумай? И голова сейчас забита совершенно другим… Серьезно, позвони Василисе, вы же с ней давно не виделись…

Что толку было в оправданиях! Я сам понимал, как никчемно это все выглядит, и крушение надежд даже в миниатюре — паршивая штука, но…

Сначала Таня не сказала ничего. Стояла и молчала, очень бледная. Даже губы под густой вишневой помадой, и те как-то побледнели. Глаза широко открыты, смотрела на меня, но словно не видела, размыто смотрела. Затем начала судорожно сглатывать. Ох, я знаю это глотание — за ним обычно следует долгая, изматывающая истерика с громкими рыданиями, с запиранием дверей ванной, с моим многочасовым сидением у запертых дверей и уговорами, уговорами… Я, честно скажу, в аптечном шкафчике над умывальником оставил только вату, активированный уголь и йод, выгреб от греха подальше все таблетки еще давно… так вот, Таня глотала. Что-то приговаривая воркующим, фальшивым голосом, я пытался к ней приблизиться, там, может, выйдет вместо театра затащить в постель или еще что… Потянулся к голому плечу, хотел дотронуться, еще подумал, что ладони у меня, как назло, холодные и влажные…

— Убери руки! — взвыла-выкрикнула она дурным голосом. — Пошел, пошел вон отсюда!

Я таких нот в ее крике раньше не слышал, оторопел. Очень нехорошо Таня вскрикнула, с сумасшедшиной, безумно. И глаза оставались сухими — круглые, неподвижные.

— Маленький, маленький, перестань, — заикаясь, стал я тараторить испуганно.

Она метнулась — скорость, бешенство, ухватки фурии — к вешалке, сорвала свою сумочку, раскрыла и, дико тряхнув, вывалила на пол содержимое. Посыпалась мелочь, косметические штучки, тени, платочки, тампаксы. На лету, вот уж не ожидал — в воздухе! — подхватила злосчастные билеты, принялась остервенело рвать их на мелкие кусочки, измельчая до пушистых бумажных снежинок. Был противный, ненавистный мне звук, когда ноготь царапает о ноготь, а у Тани — длинный дорогой маникюр. Швырнула с размаху мне в лицо горсть билетных хлопьев и побежала в ванную, стуча каблуками. Да, на ней же были красные лакированные французские туфли, каблуки-шпильки, театрально-вечерне-парадные… Уже у самой двери оступилась, каблук кракнул, был очень живой звук, физиологический, как кость треснула, и дверь с грохотом захлопнулась у меня перед носом. Звякнула яростно задвижка, а красный каблучок-карандашик остался лежать снаружи. Хлынула с шипением вода, как обычно. Ну, что я всегда делаю в таких случаях? Вздохнул, подтянул брюки, сел на пол, начал прислушиваться. Удар судьбы, наверное, проник в Таню очень глубоко, глубже обычного. Сквозь шум воды пробивалось ритмичное, с воем, без слез:

— Я больше не могу-у… я больше не могу-у… я больше не могу-у…

Подождем, сказал я себе, подождем. Все на свете имеет конец, женские заскоки тоже когда-нибудь заканчиваются, не привыкать. Сел же, говорю, на пол, принялся вертеть так и эдак отломанный каблук. В такие моменты я всегда старался занять себя мыслями, отвлечь ум, потому что внимание намертво прикипало к звукам, доносящимся из ванной: не могу… не могу-у… Стал медленно размышлять о том, как починить туфлю, где находится ближайшая мастерская, сколько возьмут и качественно ли сделают… Но не успел я толком сосредоточиться, как вода умолкла, грохнула недобро задвижка, и дверь, резко открытая, сдвинула, смела меня в сторону. Решительная, Таня вышла, сорвала с ноги целую туфлю, швырнула ее в угол с грохотом, попала в керамическую вазу, но не разбила, протопала в комнату. Слишком быстро, мелькнула беспокойная мысль, слишком быстро все кончилось… А ничего не кончилось, все только начиналось! Вот что я увидел, когда вошел в спальню вслед за женой. На кровати — большая спортивная сумка «Reebok», с нею Таня ездит заниматься фитнесом и йогой. Шкаф распахнут, в сумку летят вещи.

— Что ты делаешь?! — вырвалось у меня беспомощно, на вдохе.

— Ухожу, — короткий, спокойный ответ.

Черт, черт возьми — от меня никогда в жизни еще не уходила жена! Вообще никто никогда не уходил, собрав вещи в чемодан или, как сейчас, в спортивную сумку. Только в кино я видел подобные сцены, а теперь все происходило на самом деле, притом в точности как в кино! Таня методично швыряла тряпки в утробу «рибока», с размаху, не складывая, как попало. И молчала. Самое ужасное, что молчала. Нужно было ей что-то сказать немедленно, переубедить, сбить пыл, но как? Как?!

— Послушай, ну… давай поговорим? Перестань, ну прошу тебя, сядь… Давай поговорим, я все тебе объясню. Потом, хочешь, позвоню в кассу, скажу, что билеты ты потеряла, у них же там, наверное, все отмечено…

— Нам не о чем с тобой разговаривать! — такую банальность она выпалила мне в ответ.

Знаете, я не писатель. Настоящий писатель, он бы развил эту сцену, чего-нибудь длинное, трагическое придумал, чтобы слезы из глаз. Но когда описываешь то, что действительно было, что происходило с тобой на самом деле… Как встал я немым столбом, ошарашенный, так и стоял. Наблюдая, как Таня с трудом застегнула свою сумку, переоделась, сверкнув трусиками, в черную тишотку и джинсы, протопала в прихожую, влезла в растоптанные сникерсы и ушла. Вот так все просто, и развивать нечего. Совершенно лишился дара речи, соображения, не знал, что предпринять, как быть. Язык, блядь, отсох! Потом целую ночь, задним умом крепкий, перебирал варианты диалога, нашел тьму нужных, точных слов, фраз… Эх ты, лопух, казнил я себя, достаточно было просто отнять у нее эту проклятую сумку, наорать, крепко схватить, опрокинуть в постель, зло делать любовь, со слезами, со стонами… Ведь Таня любит, она сама мне говорила, жесткую мужскую руку, любит покоряться, чувствовать себя немного изнасилованной… Эх ты, лопух, компьютерный человечек! Какой же ты мужик на самом деле?.. Тряпичная кукла, у которой только и есть твердого, что голова, а все остальное — мятый пестрый ситчик… Кончилось тем, что спустился в ночной ларек, купил бутылку водки, пил и плакал до утра. Лучше бы в театр, ей-богу!..


…Машина идет хорошо, ровно. В прошлом году взял себе «шевроле». Может, надо было потребовать у полковника «ягуар»? Недавно видел рекламу: икс-тайп, два, два с половиной и три литра на шесть цилиндров, трехлетняя гарантия без учета километража, встроенная мультимедиа-система. Красиво. Двадцать восемь тысяч, дешевле нормального джипа. Думаю, мистер Джордан за такую работу платит еще больше. Капитализмус, как говорил один мой немецкий коллега. Я купил у него забавную пиратскую разработку на СеВIТ-е в Ганновере. Они там смешно говорят: Ханнофа. Что-то восточное. Двадцать восемь тысяч за две недели круглосуточной работы. Банк «Финансьель интернасьональ», тоже, видимо, жулики. Они даже не почешутся, потому что я работаю честно. Как порядочный человек. Честно и чисто.

Это называется троянец, троянский конь. Могу даже сказать, как официально зовется подобный крак: вирус с функцией «интернет-червя» и несанкционированного удаленного администрирования (Backdoor). Внедряется в любой Windows, заражает РЕ ЕХЕ-файлы, HLP-файлы, библиотеку работы с сетями WSOCK32.DLL и дает возможность несанкционированной загрузки из инета дополнительных плагинов. Для внедрения в память вирус инсталлирует себя как резидентный системный драйвер. Он выделяет блок Windows VxD памяти, помещает туда свою копию и перехватывает низкоуровневые функции доступа к файлам (IFS API). Для работы на уровне системных драйверов используется старая шутка с Interrupt Descriptor Table. Ну, что дальше-то… После заражения библиотеки WSOCK32.DLL получаем доступ к функции «SEND» и внедряем в нее процедуру, которая посылает резидентной копии вируса инструкцию на распространение по локальной сети. Достаточно войти в любой компьютер банка, чтобы все было тип-топ. Когда вирус внедряется в систему, он создает в корневом каталоге диска С: свой файл, куда записывает код «троянской» программы. После запуска этого файла программа регистрирует себя в качестве «сервиса», и ее нельзя увидеть в списке активных задач. Затем копирует себя в системную директорию Windows и регистрирует этот файл в секции автозагрузки системного реестра. После этого программа связывается с моим компьютером и загружает оттуда дополнительные модули, которые будут использоваться для собственно крака. Если говорить проще, я таким образом получаю собственный доступ к системе, как говорится, «удаленное администрирование». Дальнейшее, простите, дело техники. Не станем углубляться, для неспециалиста это сложно. Они, в своем банке, даже не знают, что произошло. Бедные… Красиво получилось, вряд ли наш черный полковник сможет по достоинству оценить. Жаль.

Чувствую себя отвратительно. Две недели — сигареты и кофе. Чугунная голова, изжога, руки дрожат. Можно подумать, выхожу из запоя. Кстати, надо будет хорошенько надраться после всего этого. На выходных непременно… Только с Таней бы помириться, ноги ей буду целовать, чтобы простила, помириться надо, да… А самое главное, я такой же мерзавец, как они все. Мерзавец, слуга мерзавцев. Гнуснее всего, что слуга. Маленький яйцеголовый человечек. Карманный Билл Гейтс. Дрессированная крыса с красным дипломом мехмата МГУ, да-с! С красным. Я даже научный коммунизм сдал на «отлично». Это называется: любимая работа, призвание… Называется. Дурень грабит на большой дороге, умный — за монитором компьютера. Разницы — ноль. Я не ханжа, не надо так думать. Меня звали в аспирантуру, у меня все материалы для кандидатской. Плюс жена и дочь. И доллар постоянно растет. И уже успел втянуться… Таня если подаст на развод, я убью ее, честное слово!

А «шевроле» так хорошо идет, ровненько…


Борис Борисович выглядел гораздо загорелее, свежее и элегантнее, чем положено обыкновенному успешному человеку. Даже галстук зачем-то надел по такой жаре. Без павлинов, с неброской вышивкой на темно-синем фоне «Yves Saint Laurant». Белая рубашечка, строго, но со вкусом. Демаскировался, нюх потерял, старый хрен. Перед ним на столе — ноутбук «Sony Vaio», милая игрушка. Моя любимая модель — с черно-белым корпусом. Они могут себе позволить. С такими деньгами, которые спрятаны на Азорских и прочих романтических островах, позволить себе можно все. Вплоть до собственного спутника.

— Рад вас видеть, мой юный друг, — роскошно улыбнулся он, пожимая мне руку. — Знаете, я горжусь нашей страной. Какие специалисты, а! И почему мы живем в таком дерьме, когда в России полно специалистов? У нас ведь даже простой самогонный аппарат что ни возьми — произведение искусства. Я когда в Москву приехал, денег-то на выпивку не было. А жили мы в общежитии, в Быкове. Ну, значит, соберем в субботу по пятьдесят копеек, и бегу я к Михал Исаковичу. Он по соседству проживал. Музыкант, значит, трубач. Старенький уже, на пенсии. Так он что придумал — он из своей трубы сварганил самогонный аппарат. И такой продукт получался — слеза! Как вспомню, до сих пор жалею, что Михал Исаковича забрали. Погорел он на самогоне. Но аппарат — я бы его в музей сдал, честное слово. А чего — пусть люди смотрят, гордятся своей Родиной. Хороший был человек, хоть и еврей…

Борис Борисович замолчал. Даже глаза прикрыл — показывал, как одолели его воспоминания. Я решил сразу прекратить балаган.

— Значит, так, — сказал холодно, располагаясь за столом и раскуривая свою «Мальборо-лайтс», будто готовился отдавать распоряжения. — Докладываю: операция прошла успешно. Денег нет, счета нет, ничего нет. В банке паника, служащие выпрыгивают из окон.

— Уточните, — бровью не повел Борис Борисович.

— Давай без этого, ладно? — не удержался Кирилл, выбивая пальцами по столу дробь: там-та-да-дам-там-пам-пам.

— Извиняюсь, извиняюсь… Все сделано, как вы просили. Счет ликвидирован, его больше не существует и не было никогда. Клиент за номером таким-то в списках не значился. Деньги переведены по указанным вами реквизитам. Теперь я убедительно просил бы вас перевести их еще куда-нибудь, и как можно скорее.

— Приятно, приятно слышать, — снисходительно произнес полковник, наслаждаясь тембром своего бархатного голоса. — Я когда в институте занимался, был у нас такой преподаватель, Ремусов. Он как любил делать: говорит-говорит, потом замолкнет на полуслове, поднимет кого-нибудь и потребует: «Иванов, продолжите мою мысль». Вот так и учились. А вы мысль хорошо продолжаете, вы бы Ре-мусову экзамен легко сдали…

— Стараюсь, — хмыкнул я. — Мне совсем не улыбается лежать в какой-нибудь вонючей подворотне с пулей в башке. Не люблю плохое кино.

— А вы ходите в кино хорошее, — с ухмылочкой ответил Борис Борисович и подмигнул, не утруждая себя прочей мимикой. — Особенно триллеры смотреть не советую. Вот Дань-ка мой, внук — если в фильме не стреляют, ему неинтересно. А слово «театр» через «и» пишет, паршивец…

— Давайте так: мы сейчас освобождаем кабинет, а вы отдаете соответствующий приказ. Это мое условие. — Мне удалось достаточно твердо сделать свое заявление.

Борис Борисович снова улыбнулся — точь-в-точь кот, довольный тем, что надкушенная мышь еще жива:

— Условия здесь ставлю я. А вы, мой юный друг, напрасно беспокоитесь, напрасно. Знаете, как нас учил Рему-сов: случайности происходят только с тем курсантом, который неправильно себя ведет. Если вы будете правильно себя вести, доживете до глубокой старости в мире и здравии. Это мудрость. Учитесь, пока старики живы.

На этих словах он открыл свой дипломат, вынул бутылку тяжелого стекла — коньяк. Я, в свою очередь, — мини-диск.

— Вот, можете проверить. Проинсталлируете диск, это минут пять — семь. Сначала программа запросит код доступа. Наберете 1917…

— Почему эта цифра? — удивился Борис Борисович.

— Ну, мы же им как бы революцию устроили… — усмехнулся я. — В пределах одного отдельно взятого буржуазного банка.

— Правильно! Я, знаете, человек старых взглядов, убеждения менять поздно. И к международному империализму отношусь по-прежнему плохо. Возьмите, например, диссидентов. Что они знали о капиталистическом мире? Только то, что им внушило ЦРУ через радиоприемник. Хотели, понимаешь, свободы! А ее, друзья, не существует. Есть осознанная необходимость. Вот у империалистов, например, была необходимость — развалить Советский Союз. И они это сделали. Теперь, понимаешь, бомбят кого хотят, запугивают. Желают власти над всем миром. Вот так, значит, желали диссиденты свободы для своей страны, а вышло, что боролись они за свободу американских ястребов. Их же вызывали куда положено, объясняли, объясняли… А они неправильно себя вели. — Он помолчал. — Ну, идите сюда, покажите мне, как это все тут делается…

— Вот, — я протянул ему ЕС-карточку «Sparkasse Hannover», которую купил у того же немца. Кажется, его звали Йорг. — Этот номер. Программа должна запросить номер актуальной кредитной карты. Уже появилось окошко?

— Да, — кивнул Борис Борисович. — А что у вас за карта?

— Моя рабочая. Специально для таких фокусов.

— Опасный вы человек. — Он ввел код и чиркнул по мне быстрым холодным взглядом.

— Вы тоже.

— Теперь?

— Ваш номер счета. После этого появится сообщение: «Данный счет не обнаружен. Уточните…» и чего-то там еще. Вы понимаете по-немецки?

Спустя пару минут сукин сын убедился в моем триумфе.

— Как вы это сделали?! — Он качал головой, проедая глазами монитор. — Это же практически невозможно. Я специально консультировался.

Пришлось демонстративно пожать плечами:

— Знаете, есть такой анекдот. Встретились однажды хакер и ламер. Ламер показывает хакеру свой алгоритм и говорит: «Что-то в программе ничего не клеится. Скажи, пожалуйста, где тут у меня ошибка?» Хакер смотрел-смотрел, а потом отвечает: «В ДНК».

Кирилл гыгыкнул. Борис Борисович отстраненно улыбнулся — не понял профессионального юмора.

— Он у нас гений, — сказал Кирилл.

— Поздравляю, — сказал полковник.

Коньяк оказался прекрасным. Я, видно, был на таком взводе, что совершенно не опьянел. Борис Борисович тоже. Они там все, наверное, такие, что лучше бы гвозди делать.

— Знаете что, — он убрал пустую бутыль под стол, — переходите работать к нам. С такими специалистами мы горы можем своротить.

Я поднял на него глаза:

— Ну уж чего-чего, гражданин начальник…

Борис Борисович смолчал, давая понять, что шутка не удалась.

— Интересно, а если бы у меня не получилось? — задал я неизбежный вопрос. — Что тогда?

— Я вам тоже, мой юный друг, веселый анекдотец расскажу, — охотно ответил он, убирая в чемоданчик свой ноутбук. — Из жизни. Был у меня один сослуживец, Ларионов по фамилии. Этот Ларионов страдал запорами. И вот однажды поехал он к теще на дачу. Дача старая была, а сортир — ну просто развалюха. Сидел-сидел в этом сортире целый час, тужился-тужился, а потом доска под ним наконец не выдержала, и — хрясь! И не стало человека, захлебнулся. Мы потом на похоронах не знали, смеяться или плакать. Так вот, мой юный друг… Если бы у вас не получилось, вы бы оказались — в дерьме!

Борис Борисович запрокинул голову и захохотал, резко содрогаясь всем телом, как эпилептик, и притопывая левой ногой.

Когда полковник убрался, Кирилл подошел ко мне, молча обнял. Кажется, довольно искренне. Он выглядел как человек, чудом избежавший справедливого наказания.

— Хочешь добрый совет? Уезжай в отпуск. Куда-нибудь в Таиланд или на Багамы. Я все оплачу.

— Ты хотел сказать, уезжай из Москвы?

— Билеты, виза — проблем не будет. Но связь держи, не пропадай, понял?

Понял, конечно, понял.

* * *

Я вышел из офиса и неожиданно попал в лето. Оказалось, оно давно уже наступило. Наверное, для всех, кроме меня. Воздух был горяч и влажен, насквозь пропитан ароматом цветущей липы. Его можно было резать на части и продавать за границу, как нефть. Небо горело, словно раскаленный купол мечети в Бухаре, — ездили туда в шестом классе. Василий Блаженный был невероятен, как мираж в пустыне. В мире существовали птицы, и они пели, перекрикивая автомобильные гудки. Пенились, фыркая и топорщась, струи фонтанов. Красивые девушки в джинсах клеш гуляли в одиночку, парами и стайками. Хотелось пить, есть, целоваться, бежать куда-нибудь сломя голову без важной цели. Хотелось удить рыбу. Разуться и идти босиком. Пригласить вон ту, длинноногую, на платформах, в ближайшее кафе. Покурить травки. Подраться. Прыгнуть с парашютом. Испечь торт.

Мне вдруг пришло в голову, что я жив. Это было что-то вроде открытия: жив! Существую. Отдельно от компьютера, от работы, от всего остального. Как будто наконец проснулся, вынырнул из затянувшегося бреда, пришел в себя после комы. Я наблюдал свою эйфорию: выходит стресс, едет крыша. Лучше всего приехать поскорее домой и лечь спать. Но вместо этого оставил машину на паркинге и набрал номер родителей жены. Удивительно: Таня сама сняла трубку — впервые за две недели. «Привет, — сказал я, сдерживая скачущее сердце. — Можно, сегодня я сам заберу Машку с танцев?» — «Да… А что случилось?» — «Все хорошо. Слава Богу, все хорошо. Все кончилось», — и кожей ощутил буквально, как она пожала плечами и, может быть, улыбнулась.

Впервые за последний год я шел пешком. Необычное чувство. Мы все живем в каком-то сумасшедшем Вавилоне, думал я. Ведь произойти может все, что угодно. Кто-то раскурочит какую-нибудь важную систему, и на нас упадет ракета. Или на американцев. Или сойдет с орбиты спутник. Или обвалится доллар. Кто он, вон тот смуглый усатый парень, что садится в автобус? Что у него в спортивной сумке?

Булка хлеба? Взрывчатка? В фирме этажом ниже недавно убили коммерческого директора. Исполнительный директор пропал без вести. И неизвестно, что будет завтра со мной лично.

Хороший фильм «Матрица», думал я. Подозреваю, что на самом деле все именно так и есть. Мир — бесконечные колонки цифр. Машинные коды. Единицы и нули в неисповедимой последовательности. Безупречная трехмерная графика, супердостоверные спецэффекты. Герой старой игры «Цивилизация» создает свой собственный мир, не подозревая, что и он, и его мир одинаково созданы кем-то третьим. Ведь должен существовать и Вселенский Программер. Но в его матрице нет обязательной функции Help. Некуда кликнуть мышью, чтобы получить разъяснение происходящему. Если оно, это разъяснение, есть. И если кто-нибудь не влез в эту программу десять миллионов лет назад и не сотворил того же, что я с банком «Финансьель интернасьональ». Хотя нет, это лирика, лирика, лирика… Это всего лишь Кирилл пересказывал мне когда-то содержание книг писателя Пелевина, от которого сам балдеет.


У подъезда хореографической школы, на аккуратно расчерченном асфальте стояли три или четыре машины. Красный джип «вранглер», я запомнил, лиловая гоночная «тойота» и «опель-астра». Рядом с красным джипом лежал умный рыжий зверь. Громадный азиат, мохнатый, с черной влажной пастью. Псу было жарко, язык свисал между желтых длинных клыков. При виде меня собака вздрогнула, но не двинулась с места. Всю жизнь мечтал завести себе что-то подобное, волосатого зубастого теленка. Из дверей школы выпорхнула крохотная девчушка в джинсиках, с растрепанной желтой гривкой. «Джохар!» — позвала она птичьим голоском. Азиат послушно вскочил и оскалился. С ближайшей лавочки поднялся, покуривая, высокий бритый мужчина. Красная бычья шея распирала ворот тишотки. Телохранитель, пес и дитя погрузились в джип. Интересно, могла бы она жить без мужчины и собаки? И нужна ли, например, моей дочери такая же судьба?

У самого входа меня мягко перехватил вежливый молодой человек в камуфляже и неуставных английских ботах. Кобура на ремне выглядела настоящей. И курортные очки в пол-лица.

— Простите, вы к кому? Я объяснил.

— Минуточку, я уточню. Подождите, пожалуйста, здесь. Он вернулся совсем скоро:

— Проходите. Класс на втором этаже, в самом конце коридора.

Школа была старая, переделанная из особняка. Пузатые колонны, лепнина, настенная роспись, восстановленная, я так думаю, в последние годы. Обнаженные античные герои выглядели целомудренно. Фаллосы козлоногих сатиров тщательно задрапированы тканью. Сатиры дули в свои свирели, вокруг них водили хороводы грудастые нимфы, похожие на нянечек детсада. Новенький, надраенный до флотского блеска паркет слепил, отражая солнечные водопады из распахнутых окон. Казалось, кто-то нарочно выплеснул на пол ведро воды. Из-за дверей с бронзовыми гнутыми ручками доносилась ритмичная музыка, вызванная простыми комбинациями клавиш. Задорные женские голоса повторяли на разные лады: «И-ии — раз! И-ии — два! Сделали шажочек, повернулись, и-ии — раз!» В вестибюле второго этажа еще один камуфляжный читал газету. Он посмотрел на меня, но ничего не сказал. На первой полосе газеты красовалась фотография украинского истребителя «Су-27», который врезался в толпу на авиашоу во Львове. Погибли — 83, из них 23 ребенка. Ранены — 116. На груди охранника висел бейдж с украинской фамилией Лысенко.

Осторожно скрипнув дверью, я заглянул в зал. И без того большой, он раздавался вдвое из-за зеркал. Маленькие девочки в смешных разноцветных трико и чешках терялись в зеркальном кубе. Свою я не заметил, она, видимо, была ближе к центру, а мне открывался ближний угол. Строгий хрипловатый голос давал отсчет: раз-два-три — левая нога! Раз-два-три — правая нога! Девочки, сосредоточенно пыхтя, выполняли одно и то же несложное движение. По-моему, оно им удавалось неплохо, но строгий голос требовал еще и еще. Милые круглые щечки налились пунцовым, крохотные ноздри раздувались, мокрые прядки прилипли к наморщенным лбам. Тяжелая взрослая работа, муштра. Почему моя Машка так рвется на эти тренировки? «Остановились! — потребовал женский голос. — Лепешова не держит спину. Муртазина, куда ты все время косишься? Черкасова, подойди сюда. Все посмотрели на Черкасову. Она единственная делает правильно. Покажи нам еще раз, чтобы все видели. Раз-два-три — левая нога! Раз-два-три — правая нога!»

Я умилился и скрипнул дверью громче, пытаясь разглядеть невидимую мне Черкасову.

— Добрый день, — сказали за спиной.

Высокая стройная женщина лет сорока протягивала мне ладонь, унизанную тяжелыми кольцами. Длинная черная юбка до пят, белая блуза тонкого льна — экостиль, толстая витая цепь с овальным кулоном лимонного золота на балетной жилистой шее. Жесткие черные волосы затянуты на затылке в тугой узел. Осанка и грация коронованной особы. Слишком подвижная и легкая для обыкновенного человека. Настолько, что реально ощущался вес ее украшений. Впервые в жизни я видел перед собой балерину и поневоле выпрямил спину, напрягся, как солдат в строю: раз-два-три — правая нога! Рядом с такой женщиной хотелось выглядеть.

— Вы отец Машеньки?

— Так точно.

— Я Ариадна Ильинична, директор школы.

— Очень приятно. — Пожимать руку дамам я не привык, но кисть у нее оказалась сильная, мужская.

Ариадна Ильинична улыбнулась. Свое лицо она носила с достоинством, как венецианскую камею.

— Обычно за Машей приезжает Татьяна Павловна…

— Теперь моя очередь.

— Хорошо, что вы зашли, — улыбнулась она и взяла меня под локоть. — Нам надо бы поговорить. Идемте в мой кабинет. До конца занятий еще целый час.

Единственное, что отличало эту комнату от обычного офиса, — дюжины полторы фотографий хозяйки разного формата, занимавших целую стену. В белоснежной пачке, с цветами, в компании Плисецкой, Лиепы, Барышникова и почему-то Горбачева. Михаил Сергеевич целовал ей руку. Может, она ждала того же от меня?

— Интересные снимки. — Я уважительно изучал иконостас. — А на этом фото, простите, кто?

— Наташа Макарова, — снисходительно объяснила Ариадна Ильинична, бросив короткий взгляд на снимок. — Мы с ней в Нью-Йорке, на Пятой авеню. Снимал сам Хельмут Ньютон. Хотя в общем-то случайно получилось. Хельмут покупал в «Блумингсдейле» собачьи консервы и не мог разобрать мелкий шрифт. Обычно все вредные химические элементы пишут такими маленькими-маленькими буковками. — Она смешно показала двумя пальцами, насколько эти буквы малы. — Наташа говорит: «Давайте я вам помогу». Такой совершенно неприметный пожилой человек, обыкновенный пенсионер в очках. Мы прочитали все, что было на этой этикетке, он поблагодарил, а потом вдруг сказал: «Хотите, девушки, я вас сфотографирую на память?» Вот так просто. Достал «мыльницу» и щелкнул. Наташа дала ему свою визитку с адресом. Еще обиделась, что он никак не прореагировал на ее имя. А потом звонит мне вдруг среди ночи: «Аричка, это же был сам Хельмут Ньютон!»

К сожалению, я не знал ни ее, ни его.

— А вот, если я не ошибаюсь, Березовский?

— Да, Боря. Он здесь такой молодой…

Мы посмотрели друг на друга и промолчали.

— Хотите кофе? — наконец предложила она.

— С удовольствием.

Ариадна Ильинична удалилась и скоро принесла на фарфоровом подносике две крохотные расписные чашки, от которых поднимался сумасшедший незнакомый аромат.

— Прошу.

Ее движения были так грациозны, точны и безукоризненны, что по ним можно было бы, наверное, проверять начертание геометрических фигур. Притом что сам балет я не понимаю и не люблю. Взял чашку — внутри, на донышке, чернела густая клейкая масса на полглотка.

— Что это? — Напиток показался мне странным.

— Кофе, — улыбнулась она, продемонстрировав без стеснения здоровые, чуть желтоватые зубы. — Который подают в арабских кофейнях. Мне специально присылают зерна. Вообще-то странно: Москва — такой большой город, а хороший кофе найти невозможно.

Я пригубил: дикая, непереносимая горечь. Лучше уж нюхать, чем пить. Она засмеялась:

— Вы просто не привыкли.

Скрепя сердце я проглотил отраву. Эффект оказался поразительным и наступил практически сразу. Примерно так действует кокаин. Не стоит удивляться, что с этими напитками они становятся камикадзе.

— Можно еще?

— Нельзя. — Отставная балерина поднесла к губам чашечку, смакуя. — Могут быть проблемы с сердцем.

Она придвинула ко мне большую бронзовую пепельницу с инкрустациями в стиле «Тысячи и одной ночи»:

— Не стесняйтесь, курите.

Я закурил и почувствовал себя человеком, размяк.

— Мне хотелось бы поговорить с вами о Машеньке. Она очень способная девочка. Не просто способная, а одаренная. У Машеньки исключительная, врожденная культура движения. Такие дети всегда редкость.

— Спасибо за комплимент. Боюсь, вы преувеличиваете.

— Ничуть. Маша может стать талантливой балериной. Мне кажется, это ее судьба.

— И что же?

— Балет — это трудно. — Она вздохнула и бросила взгляд на свой иконостас. — Очень трудно. Тяжелая ежедневная работа на износ. Но зато и большой успех.

— Если честно, сложно всерьез думать о будущем восьмилетнего ребенка.

— Именно сейчас об этом и следует думать! — довольно резко возразила Ариадна Ильинична. — Потом будет поздно.

— Чего же вы хотите от меня?

— Маша… — Она замялась. — Маша — трудная девочка. Неуравновешенная, вспыльчивая. Мне кажется, ей не хватает родительской заботы, внимания. Она дискомфортно ощущает себя в семье. Вы понимаете, о чем я?

— Понимаю.

— Подумайте об этом, пожалуйста. Девочка должна чувствовать, что ее поддерживают. Не только материально, разумеется. Ребенок очень впечатлительный, и любая, вы меня понимаете, размолвка между родителями может нанести серьезную психологическую травму. Маше нужно привить дисциплину, осознание цели. Семья должна в нее верить. Но вам, наверное, кажется, что есть заботы и поважнее…

— Да нет… — Я почувствовал неловкость. — Вы правы. Но приходится слишком много работать. Без этого не обойдешься.

— Вы, простите, кто по специальности? Если не секрет, конечно?

— Программист. Никаких секретов.

— Вот как? — Она вдруг заинтересовалась. — Приятная неожиданность.

— В каком смысле?

— Полюбуйтесь на это чудо. — Ариадна Ильинична кивнула на компьютер, стоявший на специальном столике в углу. — Неудобно просить, но раз уж вы здесь… Наша вечная головная боль. Я ведь к технике и близко подойти боюсь. Записала на бумажке, какие кнопки надо нажимать, и жму. А больше — упаси Бог.

— И что с вашей техникой?

— Понятия не имею. Сломалась. — Ей очень шла эта кокетливая гримаска.

— Вы — важное лицо, с вами надо дружить, — усмехнулся я, с дикой неохотой усаживаясь за машину. — Моя мама, например, всегда носила в школу конфеты. Она работала на «Красном Октябре».

— Вы, наверное, были плохим учеником, — обоснованно предположила Ариадна Ильинична.

— Еще хуже, чем вы думаете. Знаете, что я однажды учудил?

— Даже не могу представить.

— Насыпал в туалет дрожжей.

— О Боже!

— Это было после того, как получил двойку за сочинение об образе Евгения Онегина. Русичка заявила, что я его оклеветал.

— Чем же вам так не понравился бедный Онегин? — Балерина красиво всплеснула руками, звякнули кольца.

— Всем. Я честно написал, что считаю Онегина богатым бездельником. Богатым, ленивым и скучным.

— Так прямо и написали? — захохотала она, хлопая в ладоши.

— Да. Мы жили в коммуналке в Долгопрудном, мать полдня пропадала в цеху, а вечерами шила на заказ лифчики соседкам. Отец нас бросил, когда мне было три года. Я его почти не помню. Так что пришлось расти циником.

— Так что же насчет дрожжей?

— Да ничего особенного. — Войти в систему я по-прежнему не мог. — Дело было вечером. А наутро случился потоп. Все это… в общем, школу залило. Меня должны были выгнать, но некого было послать на городскую математическую олимпиаду. Мать все районо закормила шоколадом… Что вы сделали с компьютером, Ариадна Ильинична?

Она замялась:

— Кажется, что-то не то, верно?..

— Признавайтесь.

— Я хотела навести порядок в своих файлах… У меня кругом хаос — и дома, и вот в компьютере… Вечно забываю, что где лежит, потом целый месяц не могу найти книгу или брошку. Ужасно рассеянная. Там есть одна программа… ну, такая синенькая табличка…

— DOS, — подсказал я.

— Да, совершенно верно. Хотела рассортировать все по отдельности: служебные документы, письма, отчеты. Стала копировать, копировать, а потом оно все вдруг как-то разом пропало…

— Ясно. — Теперь было действительно все ясно. — Вы нажимали вот эту клавишу, F6?

— Не помню… А что, ее нельзя нажимать, да? Святая простота, безупречная.

— Нажимать-то можно. Вы, я так думаю, пытались перенести системные файлы.

— Какие?

— Господи… Директории, где лежит, скажем, ваш Windows. Их трогать с места нельзя. Иначе — вот, пожалуйста.

— Что, все пропало? — Она перепуганно уставилась на меня.

— Боюсь, что да, — печально подтвердил я. — У вас там было что-нибудь серьезное?

— Да как вам сказать… И что, действительно ничего-ничего нельзя сделать?

— Надо бы заново отформатировать жесткий диск и реинсталлировать Windows. Другого выхода я не вижу. У вас загрузочная дискета есть?

— Что-что?

Я хотел засмеяться, но сдержался. Я вежливый.

— Вот, ищите. — Несчастная балерина вывалила передо мной груду компакт-дисков. — Ужасно, просто ужасно. Умирающего Лебедя станцевать гораздо проще. Однажды я на спор выполнила фуэте сто раз подряд без остановки.

— Можно спросить, почему вы ушли со сцены? — спросил я, не отрываясь от монитора.

— Замуж вышла. — Я услышал щелчок зажигалки, потянуло дорогим табаком. — Потом дочка родилась. Сами понимаете.

— У вас тоже дочка? — почему-то обрадовался я. — Сколько ей?

— Шестнадцать.

— Танцует?

— Нет. Муж хочет, чтобы она стала юристом. Или занималась международной торговлей.

— А вы?

— Ну какая разница. Мужчина — глава семьи.

— Не всегда…

— Вы не согласны?

— Я за равноправие.

— Многие женщины думают иначе. Особенно на Востоке.

— Но мы-то с вами на Западе.

— Увы. — Ариадна Ильинична звякнула браслетами у меня за спиной. — Я недавно ездила к дочке в Лондон, она там учится в колледже, и знаете что? Мне не понравилось. Раньше, когда мы выезжали с труппой, все казалось так волшебно… А теперь совсем наоборот.

— У нас что, лучше?

— Повеселее. Но Эмине нравится там. Она по-английски говорит лучше, чем по-русски. Ее бойфренд — сын какого-то макаронного магната. Недавно разбил отцовский «феррари».

— Дорогой мальчик. А у вашей дочки интересное имя.

— У моего мужа еще интереснее: Аль-Факих аль-Латеф Мохаммед Юсуф Курбан. Я до сих пор сбиваюсь.

— Богато звучит. — Программа наконец начала грузиться. — Все, минут через двадцать закончим. Он у вас шейх?

— Нет, — покачала головой балерина. — У него в Москве бизнес. Включим кондиционер? А то слишком жарко.

Я кивнул. Супруга экзотического араба вынула из ящика стола пульт. Комната наполнилась равномерным вкрадчивым гудением. Повеял прохладный бриз. Я встал, потянулся, похрустел косточками. Отер пот со лба.

— Вы очень бледный, — заметила Ариадна Ильинична. — У вас такой усталый вид. Неужели вам на работе не дают отпуска?

— Читаете мысли? Буквально час назад шеф отправил меня в отпуск. Такое совпадение.

— Бедный, я вам не даю отдыхать! Вы, наверное, уже видеть компьютеры не можете.

— Примерно так, — уныло согласился я. — И компьютеры, и Москву.

— Тогда берите жену, дочку и поезжайте к морю! Машеньке тоже нужна разрядка. И она непременно должна побыть с родителями, со своей семьей.

— Надо бы поехать… В какое-нибудь дикое местечко, где нет этих огромных гостиниц, туристов, дискотек… Тринидад и Тобаго, например. Или в амазонские джунгли…

— Где много диких обезьян…

— Вот-вот. На необитаемый остров. Интересно, где можно достать путевку на необитаемый остров? Чтобы, кроме нас, там жил только Кинг-Конг.

— Любите экзотику? — глянула она на меня с одобрением.

— Скорее всего.

— А точнее?

— Просто нигде ее не встречал. Египетские пирамиды — это разве экзотика? Смотрятся как голливудские декорации. Не хватает только Элизабет Тейлор в роли Клеопатры.

— Поезжайте в Индию.

— Вот уж спасибо! Моя супруга учится в школе йоги, и в прошлом году их гуру побывал в Индии. Сбылась мечта идиота. И подцепил там жуткую дизентерию. Медитировал в туалете до конца тура. Даже из гостиницы не вышел.

— Ох эти русские йоги, — улыбнулась балерина. — Я вам другую историю расскажу. Один мой приятель начитался Хемингуэя и поехал в Испанию. Там, знаете, перед корридой по улице гонят быков, а народ их дразнит. Так вот, его укусил бык. Не забодал, а именно укусил! Представляете? Этот анекдот, наверное, до сих пор гуляет по Барселоне.

Я взглянул на монитор:

— Готово. Получите и распишитесь.

— Огромное вам спасибо! — Она снова протянула мне руку. Я собирался ее поцеловать, но все-таки пожал.

— Не за что.

— Дадите мне когда-нибудь пару уроков?

— С удовольствием. Она посмотрела на часы:

— Сейчас будет звонок. Кстати, у меня есть для вас одна идея. Насчет отдыха.

— А именно?

— Отец моего мужа владеет сетью отелей в Хаммарате. Очень симпатичное место, Средиземное море, тихо, уютно. И очень мало туристов. Вам понравится.

— Это где — Хаммарат? — С географией у меня всегда были большие проблемы.

— Северная Африка. Там пять лет назад сменилось правительство, ну, вы понимаете, возникли свои сложности. Теперь все в полном порядке, но турагентства не хотят рисковать. И совершенно напрасно. Сервис на европейском уровне, отличный климат, масса достопримечательностей. Есть на что посмотреть. Мы каждый год ездим туда отдыхать и очень довольны. Я всех знакомых агитирую за Хаммарат.

— Надо же поднимать экономику Северной Африки, — съязвил я.

— Вы напрасно так, — укоризненно возразила Ариадна Ильинична. — Я никогда не советую того, в чем сама не уверена на сто процентов. Если соберетесь, я позвоню тестю, и он вас прекрасно устроит со скидкой. Или вообще бесплатно.

— Хорошо, буду иметь в виду, — ответил я, и тут загремел звонок.

Настоящий, колокольно-пулеметный звонок, от которого дрожат стены и рвется наружу в экстазе школьная душа. Я его не слышал с незапамятных времен. Раскатистое эхо конницей пронеслось по коридорам. В нем можно было различить звон подков и шпор. Следом за тем по паркету застучали бескаблучные пятки — освободившиеся балерины сразу перешли в галоп. Дверь распахнулась, и мой зверек прямо с порога метнулся мне на шею: «Папа-а!» Маленькая, юркая, как ящерица, тяжеленькая, потная, с уже заметной округлой попкой и соломенной короткой трогательной косицей — моя дочь. Ткнулась мне в глаз мягкими губами: «Привет!»

— Соскучился, Еж?

Я ее называю Ежом. Может, и не очень хорошо для девочки, но нам обоим нравится.

— Соскучился ужасно!

— Тогда быстренько переоделся — и вперед! — с удовольствием командую я. — Сегодня у нас День исполнения желаний.

— А куда вы с папой пойдете? — педагогически тонко вставила Ариадна Ильинична.

— В зоопарк! — не задумываясь ответило дитя.

— Все, давай, жду, — сказал я и подтолкнул Машку к выходу.

— Приятно было познакомиться. — Балерина встала. — И огромное спасибо за ремонт. Передайте Татьяне Павловне, у нее замечательный муж. '

— Хорошо, передам. И осторожнее с компьютером, умоляю.

— А вы подумайте насчет Хаммарата. Там действительно очень славно. Возьмите мою визитку, позвоните, если что.

* * *

Машка, сияя, уже ждала меня в коридоре. За плечами — плюшевый рюкзачок в форме обезьянки. Мохнатая обезьяна уцепилась сзади и улыбается до ушей.

— Так что, зоопарк?

— Зоопарк, — подтвердила она, и мы вышли на улицу. Охранник помахал рукой нам вслед.

— А что случилось? — вдруг очень серьезно спросила Маша, едва лишь мы свернули в переулок. Я заглянул ей в глаза — густо-голубые, серьезные, с темными длинными ресничками. Дочка обещала расти красавицей — в мать. А ее мать я всерьез считал самой прекрасной женщиной на свете. Ха, разве это видно по моим поступкам?

— В смысле, Еж?

— Почему ты за мной зашел, а не мама?

— Потому что я, Машка, решил плюнуть на все и рвануть в отпуск. Вместе с тобой и с мамой.

— Правда?

— Правда. Чтоб у меня хвост отпал! — Моя самая страшная клятва.

— Ур-ра-аа!

Моя девочка очень непосредственно реагирует на хорошие новости. Она запрыгала на месте, размахивая руками, и завизжала так, что обернулись несколько спокойных прохожих. Я ощутил гордость за своего зверька, который растет свободным в несвободной по-прежнему стране. Естественным, как Маугли. По-моему, это здорово.

Впереди показалась пестрая будочка мороженщика. Машка-дикарка, уцепившись за мой палец, поволокла к ней папашу, как огромного несмышленого дога. Я повиновался безропотно.

— Заказывайте. — Седой нестарый дядька в фирменном переднике и колпаке походил на дореволюционного повара. На лице у него было написано добротное высшее образование.

— Так, — по-деловому заявил ребенок, оглядывая хозяйство высокообразованного дядьки. — Мне шарик клубничного с йогуртом, шарик орехового и шарик вот этого зелененького…

— Папайя, — подсказал продавец.

— И папайю. А папе… папа, что ты будешь?

— То же, что и ты.

— О'кей, тогда нам два стаканчика.

— Что надо сказать? — кисло-сладко прищурился мороженщик.

— Скорее, пожалуйста.

— Машка, не наглей, — потребовал я, доставая деньги.

— А что я такого сказала? — возмутилась она.

— Прошу. — Продавец протянул нам два вафельных конуса, поверх которых грудой лежали разноцветные снежки.

— Спасибо, — пробубнила Маша и самозабвенно впилась в мороженое.

— Сколько ей? — любовно спросил дядька.

— Восемь.

— Моей тоже восемь… Внучке, — добавил с улыбкой. — Во второй класс пойдет.

Мороженого я не ел лет сто. Почти с самого детства. Кажется, тогда оно было вкуснее и от него не ломило зубы. Старею, подумал я. Вспомнил канувшее в Лету эскимо на палочке за двадцать копеек и саму двадцатикопеечную монету — «двадцончик» мы ее называли. Помню, как рыскали около телефонных будок в поисках мелочи. Двушка, пятак, десончик, пятнарик, двадцончик, очень редко — «полташ» и совсем невозможное — железный руб. Его посчастливилось найти только мне одному, и то не на улице. Дежурный по школьному гардеробу, я иногда шарил по карманам чужих пальто. Когда выходила пописать старенькая Сталина Карповна. Жили мы с мамой бедно.

— Папа, о чем ты все время думаешь?

— Я думаю? — Мороженое медленно оплывало мне на пальцы — клубничное с йогуртом, ореховое и это, как его… папайя. — Ни о чем я не думаю.

— Нет, думаешь! — с обидой. — Ты совсем не обращаешь на меня внимания.

Я лихо подхватил моего Ежа и усадил на шею.

— Ты будешь стучать по лысине и мешать мне думать. Идет? Только не закапай меня мороженым смотри.

Мы вышли к фонтану, сотворенному гением Церетели. Бронзовые твари плескались в твердых струях пенистой воды. В чаше фонтана копошилась мелюзга. Зверек на моих плечах ожил и заерзал. Холодная капля хлопнулась о макушку. Папайя, решил я и почувствовал себя немножко верблюдом. Чувство оказалось приятным. Я послушно потопал к воде. Небо над Москвой раскалилось до прозрачной белизны.

— Пусти меня вниз, — потребовала Машка и, не дожидаясь, сама сползла на землю. Бросилась к фонтану.

В чашу набилось с десяток детей — плескались, визжали, поднимали брызги. Солнце вело по ним прицельный шквальный огонь. Мокрые тела слепили бликами. Тонкие лучи сбивали капли на лету, и они взрывались разноцветными брызгами. На парапете, поставив в воду босые ноги, лениво плавились мамаши в солнцезащитных очках, студенты и бродяги. Взлетали донцами вверх пивные бутылки, извергаясь пеной в подставленные рты классово чуждых людей. У фонтана наблюдалось всеобщее равенство.

— Папа, можно? — Машка с надеждой заглянула мне в глаза.

Мама бы не одобрила, но я ответил:

— Валяй.

Машка молниеносно разделась до синих трусиков и плюхнулась в воду. Ее погружение сопровождали счастливые вопли. Подумав, я снял галстук, расстегнул рубашку. Разулся, поставил туфли рядом, у дочкиного рюкзака. Оглянулся по сторонам, подкатил брюки до колен и погрузил ступни в теплую мутную жидкость. Наблюдая себя со стороны, отметил, насколько нелепо выгляжу. Лысоватый офисный служака воровато отдыхает. Его туфли «Ллойд», вывалив языки черных носков, усталыми собаками отдыхают рядом. Крахмальная белая рубашка режет глаз окружающим. Шелковый галстук болтается на плече. Рожа незагорелая, зеленая, усталая. Белые волосатые тонкие ноги. Во рту торчит сигаретина. Лоб наморщен, брови сведены. И в глазах баксы, баксы, баксы…

Рядом со мной, звякнув бутылками, уселась веселая парочка. Он: тишотка без рукавов, широченные вельветовые шорты, сандалии, копна растафарских косичек, перехваченных резинкой, серьга. Она: веснушки, короткая рыжая шерстка дыбом, огромные развязанные кроссовки, цветная татуировка на левом плече. По виду лет четырнадцать, не больше. Он усадил ее к себе на колени, обнял и целует взасос. Плевать на целый мир, если людям хорошо. Завидую!

— Уф-фф! — Машка наконец выбралась на берег, фыркая и отряхиваясь, как щенок.

— Накупалась?

— Ага.

— Теперь в зоопарк?

— Конечно! И еще мороженого.

Странно, до сих пор не могу поверить, что мне тридцать три года и у меня есть дочь. Иногда смотришь на себя в зеркало и не веришь, что стал взрослым. Когда Машку принесли из роддома, она была такая мелкая, скрюченная, морщинистая, красная… Вообще непохожая на человека. Я испугался ужасно. Не знал, с какой стороны к ней подступиться. Не мог представить, как можно вот это любить. Смывался на работу, притворялся сильно занятым. Хотя тогда было и впрямь уже много работы. Бедной Танюшке досталось. А потом… Ну что с отцами бывает потом? Влюбился. Пеленки — молочная кухня — аптека. Манная каша, свинка, краснуха, ползуночки, бантики, сказки… С удовольствием завел бы второго ребенка. Может, так и сделаем когда-нибудь. Может, и совсем скоро — скажем, сегодня.

По зоопарку мы оттопали часа три, не меньше. Сделали все, чтобы смертельно устать. Лев разевал нам на радость зубастую пасть, зевая. Слона мы кормили яблоком. Дразнили краснозадых мартышек. Решили во что бы то ни стало купить аквариум со скаляриями и неоновыми рыбками. Долго ждали бегемота, но он не всплыл. В его луже варились в горячей воде огрызки.

— Помнишь, — вдруг сказала Маша, — я была маленькая и болела, а ты рассказывал мне всякие истории? Про двух бегемотиков, Гипу и Поню. Они были такие крошечные, что только вместе их можно было считать целым гиппопотамом.

— Конечно, помню, — ответил я.

Еще бы: воспаление легких, температура под сорок не спадает третий день, у ребенка бред. Врачи требуют немедленной госпитализации. Прилетела из деревни Танькина какая-то дальняя родственница и не позволила. Привезла с собой какие-то корешочки, травы, настойки — мешок. Поставила внучку на ноги и уехала. «У меня же там хозяйство, буренка, куры…» Сама умерла через два года от саркомы. А такая крепкая казалась бабёха, казачка.

— Папа, смотри, верблюд!

Точно, верблюд. Собственной персоной. Облезлый, но гордый. Глядит на всех свысока, безразлично мусолит во рту желтоватую пену. Воплощенная независимость.

— А почему у него два горба? На сигаретах у верблюда только один.

— На сигаретах нарисован кэмел, а это наш верблюд, каракумский, — авторитетно объясняю я, табачный зоолог. — У него два горба, потому что много запасает впрок пищи. Жизнь в Каракумах тяжелая.

— А где кэмел? — упорствует дитя.

— Ну, где-где… В Египте. Там же на пачке пирамиды нарисованы.

— Тогда поехали в Египет!

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Отлично.

Мимо нас катит тележка, запряженная осоловелым от жары пони. Пыльная лошадка едва переставляет ноги, уныло цокая сбитыми копытами. Забрались в расписную тележку, которой правил здоровенный детина в кожаном жилете на голое тело. Его бы самого в хомут, подумалось мне. Пони жалко. Я потребовал:

— В Египет!

— Чего-чего? — От удивления возница проснулся. — Куда?

Я повторил направление.

— Это новый ресторан, что ли, открыли? — Красная лепеха его физиономии смотрела на нас немигающими водянистыми глазками.

— Египет — это где фараоны и кэмелы, — сказала Машка. — Везите нас в Шереметьево-два.

Накатавшись и нагулявшись, мы упали на облезлую скамеечку в тени огромной старой липы. Усталые, довольные собой и друг другом. Где-то за кулисами орали попугаи. С другой стороны кто-то лениво рычал, прочищая глотку. В пруду хлопали крыльями утки-мандаринки и гуси-лебеди. Липа экзотически пахла. Мы чувствовали себя немножко путешественниками. Как бы в джунглях.

— Знаешь, Еж, — сказал я, — ваша директриса предлагает нам поехать в Африку. Хочешь в Африку?

— Конечно! — Машка даже подпрыгнула на месте. — Хочу!

— Значит, поедем, — ответил я и в этот самый момент решил: действительно поедем. — А чего ты хочешь еще?

— Секрет. — Она прижалась ко мне горячей щекой.

— Большой секрет? — Я погладил дочь по соломенным волосикам.

— Очень большой.

— Ну, скажи на ушко.

— Не скажу.

— Пожа-алуйста!

— Хочу… — Она подтянулась и спрятала мокрые губенки в моем ухе. — Хочу, чтобы ты все время был дома. И не работал ночью. Вообще никогда-никогда не работал. И ходил со мной гулять. И катал на машине. И покупал мороженое. И любил нас с мамой…

Я вдруг понял, что ее губы были мокрыми от слез. Губы и все лицо.


Теперь мне предстояло испытание нешуточное. Визит в старую арбатскую квартиру, куда сбежала моя Таня. В дом, где меня никогда особенно не любили. В королевство, где правил, растеряв все иные свои привилегии, Илья Иванович Смоктунов — великий советский скульптор, лауреат Госпремии, старый партиец и почетный пенсионер. Тесть мой. Когда дочь поставила его перед фактом, что собирается замуж за голодранца-студента из Долгопрудного, он не разговаривал с ней целый год и на свадьбу не пришел. Теперь давно уже остыл, но смотрит на меня свысока по-прежнему. Гордый тип, с большими причудами. Похож лицом на артиста Ульянова.

Старые квартиры, в них что-то есть особенное. Особый запах. Пахнет книжной пылью, сыростью немного, скрипучим паркетом, нафталином из шкафов и кладовок, с антресолей, где хранятся давно не ношенные вещи… Сложный коктейль, как у дорогих духов. В таких квартирах люди живут поколениями, они как крепости. В них покойно, уютно, в них чувствуешь себя в ощутимой точке между прошлым и будущим, в длинной цепи, в единой связке. Арбатскую квартиру нельзя купить, это глупо. Она должна достаться по наследству, от дедушки с бабушкой — коренных, родовитых, московских. Парень из коммуналки, я всегда мечтал жить в таком доме, как этот, например: Овсяниковский переулок, четырнадцать дробь восемь. Чтобы полуобсыпавшиеся кариатиды с аскетичными мужскими лицами поддерживали ветхий балкон. Чтобы многослойно крашенная узорчатая дверь в два моих роста, тяжеленная и скрипучая, была с позеленевшей ручкой. Чтобы широкая лестница, как во дворце, с чугунными витыми перилами, и высокие потолки с лепниной, и грязный задний двор-колодец с гаражами и остатками гипсового фонтана… И чтобы древняя, пережившая все физические пределы возраста старушка со стеклянной брошью на заштопанном платье выгуливала у подъезда жирную, седую и лысую собачку… В Овсяниковском, четырнадцать дробь восемь, я не был уже давно, с год. А подъезд преобразился. Хоть мочой воняло по-прежнему и еще прибавилось надписей на ободранных стенах, многие двери были уже стальные, танковой брони, свежевстроенные. На втором этаже, квартира слева, где жил, как его называла Таня, «вечный жид», столетний почти большевик Исай Фомич, знакомый лично с Лениным, Сталиным и Троцким, на месте двери вообще зиял провал. Перестройка добралась до логова старого коммуниста, и новый хозяин, выполняя волю истории, произвел тотальный аборт, выскоблив стены до кирпича и полы — до подозрительно гнилых черных бревен перекрытия. Внутри выла, надсаживаясь, дрель — что-то буравили, может, пропавшее золото партии искали, не знаю.

Вздохнув тяжко, я покосился на полированную латунную табличку с надписью «Заслуженный скульптор СССР Илья Иванович Смоктунов», позвонил. Заслуженный скульптор мне и открыл. Высокий рукастый дед-здоровяк, он поправился, обрюзг, облысел еще больше, как-то осел в землю, но все еще напоминал одно из своих творений, угловатую гранитную фигуру с грубыми и мощными простыми чертами, молотобойца. Улыбнувшись Машке, раздвинув губами тяжелую, застывшую маску лица, тесть выдавил мрачно:

— Ну, проходи, раз явился.

С большой неохотой я переступил порог. В этой многокомнатной пещере с полутемными пыльными закоулками, уставленными антикварной мебелью, с мохнатыми коврами и бронзовыми светильниками, я всегда терялся. Огромная, запущенная, полумузейного вида, я вечно туалет в ней найти не мог. Где-то в неисповедимой глубине скульпторского дома протяжно ныла медитативная музыка — наверное, Таня делала свои упражнения, боролась с тоской. Сутулый, в обвислых штанах и майке, из-под которой выбивалась густая белая щетина, Илья Иванович смерил меня недобрым взглядом:

— Что ты у нас забыл?

Прозрачно-голубые, с красными прожилками глаза уперлись в меня, прячась пулеметными гнездами в тени крепкого лба и спутавшихся мохнатых бровей. Когда старик злился, с ним было нелегко.

— Таня есть? — спросил я.

— Она тебя не звала. А я так и подавно.

— Ну не сердись, деда! — вдруг встряла Машка, теребя тестя за руку. — Пожалуйста, не сердись. Мы тебе большого рака купили в подарок. Хочешь рака?

Сами не зная зачем, мы набрали в супермаркете кучу еды, сладкое и тысячу других бесполезных предметов. Например, мороженого лангуста. Клешни у него были склеены синим скотчем. Как будто deep-frosted тварь не сдохла, но впала в анабиоз.

— Беги играйся, внучка, — отрезал старик. — Пошли, зятек, разговор есть.

На кухне пахло роскошным обедом. Если есть в этом доме тот, кто мне хоть немного сочувствует, это, как ни странно, теща, Евгения Петровна. Мне позволено называть ее «тетя Женя». Значит, готовились к моему приходу, простили уже заранее. Приятно. Илья Иванович плотно закрыл дверь, достал из буфета, похожего на готический собор, пару стопок и графин с водкой. Разлил. Потребовал:

— Выпьем сначала.

Чокнулись, выпили. Водку они настаивают на лимонных корках, еще шут знает на чем. Получается отлично. А вообще скульптор попивает. Наша семейная тайна.

— Стало быть, мириться пришел, — сказал он, шумно фыркнув, как старый морж.

— В общем, да, — подтвердил я. Илья Иванович помолчал.

— А ты знаешь, как она плакала? Каждую ночь ревела в подушку. Мы с матерью за эти две недели валерьянки выпили на полпенсии. Ложится спать и ревет…

Я виновато поморщился.

— Вот скажи: ты зачем работаешь? — Он снова наполнил стопки. — Для чего?

— В каком смысле?

— В прямом.

— Ну как… Я люблю свою работу, — замялся я. — И деньги неплохие в общем.

— Во-во, деньги. — Заслуженный скульптор залпом проглотил водку, ловко влил ее прямо в желудок. — Только о них и думаешь. Деньги, деньги… Все мало тебе. Сколько человеку надо для счастья, скажи? Миллион? Миллиард?

— Но при чем тут…

— А при том! — Он с размаху грохнул кулаком по столу, так что даже графин подпрыгнул. Скульпторы, они сильные. — Ваше поколение вообще ни во что не верит, кроме денег. Расплодили торгашей, торгашескую эту психологию расплодили, а она как зараза, ко всем теперь липнет. Ну скажи прямо: во что ты веришь? Есть у тебя какая-нибудь идея в жизни? Мы тоже, знаешь, в свое время от зари до ночи вкалывали, жены нас не видели. Только мы новую жизнь строили, здоровье гробили на это. А ты — что ты строишь?

Тесть мой дядька умный, но демагог. Спорить с ним невозможно, не переспоришь. Навис над столом тяжелой тушей, уперся локтями — попробуй сдвинь.

— Ничего я не строю, Илья Иванович, — ответил я спокойно. — Мое дело — компьютер. А насчет идеи… вы меня простите, конечно, но идея у меня одна: я хочу, чтобы моей семье было хорошо. И все. Чтобы Таня и Маша ни в чем не нуждались.

— Вот им и хорошо! — проревел тесть, снова хватая графин за тонкое горлышко мускулистой ручищей. — Лучше некуда. Жена от него сбежала — это он, понимаешь, о ее счастье так позаботился! Заруби себе на носу: ни дочку, ни внучку я в обиду не дам, понял?! Нам с матерью каждая ее слеза знаешь во что обходится? Пей давай, что ты на меня уставился.

Мы помолчали, каждый подумал о своем.

— Илья Иванович, я сегодня первый день в отпуске. Хочу, чтобы мы все вместе поехали в Хаммарат, к морю. Так что все будет нормально, поверьте.

— Это где еще — Хаммарат? — Тесть недоверчиво хмыкнул.

— В Северной Африке. Говорят, отличный курорт.

— Африка, Африка, — презрительно процедил он. — Черное море вас не устраивает, по заграницам хотите мотаться. Чтоб заразу там подцепить какую-нибудь.

— Напрасно вы волнуетесь…

— Такую страну развалили. — Тесть помотал мощной своей головой, поскрипел зубами. — Помню, Дом творчества в Гурзуфе — это ж рай, чего еще надо-то? Танька, она ведь в Гурзуфе, считай, выросла. Эх-хх… — Он задумчиво почесал седую грудь. — В общем, ты понял меня. Если семья на первом месте — значит, семья. Твои слова. Отвечать за них будешь как мужик. А за компьютером сидеть и дурак может.

Он встал, отодвинув ногой табурет, потер поясницу, крякнул, открыл дверь и зычно рявкнул в глубь дома:

— Таня! Сюда иди!

Вошла моя Таня — раскрасневшаяся, тоненькая, в облегающем трико и тишотке до пупа. Выпирали, торчали крупные соски. Косилась в сторону, не хотела смотреть на меня. А мне, знаете, захотелось сейчас же прямо затащить ее в постель и забыть обо всем на свете к чертям собачьим.

— Сядь, дочка, — велел Илья Иванович. Таня послушно села.

— Поговорил я по душам с твоим мужем, — сурово произнес он, похлопывая по столу ладонью. — Он мне слово дал.

Если сбрешет, я ему, хоть старый, все ребра переломаю. — Заслуженный скульптор, храбрый, снова потянулся к графину. — А теперь миритесь, орлы!

— Папа, тебе хватит. — Таня попыталась остановить его движение, но хрустальная посудина была уже ухвачена мертво.

— Отца не учи! — Понятия не имею, откуда он выудил третью стопку. — Ну, давайте, что ли! Мир?

— Мир, — сказал я, любуясь Танькой моей, еще влажной от пота, непросохшей.

— Мир, — тихо отозвалась она, и, все трое, мы выпили.

— Мать! — взревел Илья Иванович, ухмыляясь довольно. — Накрывай обедать!

В каждой бочке дегтя существует и своя ложка меда. Например, единственный человек в моей жизни, который вкусно и с любовью готовит, — Евгения Петровна, теща. Таня рафинированная, только микроволновку включать умеет, ей не передалось. Сухонькая, вертлявая и крохотная, востроглазая и с вечным счастливым румянцем, «тетя Женя» объявилась тотчас же, водружая в центре стола огромное блюдо с моими любимыми голубцами. Умопомрачительный запах заставлял думать о каком-то незапамятном детстве и сказочных лакомствах, в которые иногда превращалась обычная стряпня вроде макарон и сосисок. На запах принеслась запыхавшаяся Машка («Там такие мультики показывают! Такие мультики!»), получила три нешуточных, политых щедро сметаной голубца и умчалась назад, к телевизору. Их поколение выбирает «Покемона».

— Ну, будем здоровы. — Илья Иванович с полным правом, торжественный, просветлевший, наполнил свою стопку до краев.


С едой покончили быстро. Тесть, наполовину опорожнив свой графин, смотрел на него снисходительно. Молчал. Я краем глаза, робко, косился на жену. Она — на меня. Сытые, довольные, говорить ни о чем не хотели.

— Спасибо огромное, Евгения Петровна, — сказал я. Голубцы уютно лежали в желудке, словно для них только и был он, мой желудок, всегда предназначен.

— Спасибо, мамочка, — поддержала меня Таня.

— На здоровье, на здоровье, дети, — счастливо залопотала теща. — Вы бы чаще приходили, кушали… А то бледненькие такие оба, едите небось все магазинное, синтетику эту всю. Танюшка вон тоже привереда такая — ничего не ест, все кашки и кашки. Я на той неделе такой суп-харчо замечательный сварила, с баранинкой, а она хоть бы притронулась… Только плачет и плачет и кашки себе варит…

— Мама, перестань, пожалуйста, — потребовала Таня. — Это никому не интересно.

Вдруг тесть, он у нас человек внезапный, снова потянулся к графину, плеснул себе решительно водки. Начинается, тоскливо подумал я. Поддав, Илья Иванович произносил речи.

— Вчера по телевизору Егорку Гаранина видел, — объявил он, вытирая рот салфеткой, недовольный.

— Да ты что! — Евгения Петровна всплеснула руками. — И как там наш Егор?

— Хорошо, — обиженно проворчал тесть, пожевав губами, все еще жирными от голубца. — Очередную награду получил за своих бронзовых чучел. И нарядился, нарядился — такой весь из себя, во фраке, с бабочкой, куды там! А мне на семьдесят лет хоть бы открытку прислал… Зажрался, зажрался Егор. — Он помолчал немного, глядя в окно на старую липу. Словно там, на липе, среди веток сидел зажравшийся скульптор Гаранин. — Вот тебе, понимаешь, мать, и старый друг. Я его из какого дерьма вытащил, а! Егорка ж, он когда в семьдесят девятом интервью дал Би-би-си против афганской войны, его в дурдом упекли. А я сразу — на прием к Демичеву. Он мне: «Что же это вы, товарищ Смоктунов, за врагов советской власти просите? Или вы сами с врагами заодно?» Я ему: «Да какой же Гаранин враг, товарищ Демичев? Он запутавшийся человек, ему просто из приемника голову заморочили, и все». — «Вот мы ему больную голову и подлечим». Я все равно стою на своем. «Мы же, — говорю, — таким образом льем воду на мельницу. Даем империалистам очередной повод нас поливать грязью. Не надо Гаранина держать в клинике. Не нравится ему Советская страна — пусть катится себе на Запад…» А Демичев: «Отчего же вашему дружку Советская страна не нравится? Мы его в институте выучили, в Союз художников приняли с грехом пополам, мастерскую выделили, квартиру дали, выставки устраивали, в Дома творчества профсоюзные путевки чуть не даром получал. А Гаранин, как Пастернак, где жрал, там и срать сел…» Вот так, короче. Два часа мы пререкались, и в конце концов Егора выпустили. А теперь он все забыл, все забыл, поросенок…

— А как он у нас на даче жил, в Переделкине, помнишь? — отозвалась мечтательно Евгения Петровна. — Как вы с ним ночами спорили! Засядут с вечера — и давай, и давай… Я проснусь в полшестого, выйду на веранду — а там дым коромыслом. Две бутылки выпьют, окурков навалят полную пепельницу, и чуть не до драки… А потом все вместе шли купаться.

— О чем же вы спорили, интересно знать, с врагом народа? — полюбопытствовала ехидная Таня. Она отца боится, но иногда подкалывает, храбрый заяц.

Илья Иванович насупился. Черты отвердели, налились упругой массой:

— Ты, дочка, если не понимаешь, так и не умничай тут, ясно?! Я вашего Солженицына прочел, когда ты еще пеленки марала. Как раз Егорка и принес «Архипелаг ГУЛАГ». Помню, читал мне вслух, а потом вдруг сказал: мы, говорит, когда победим, мы вас не будем судить. Просто вышлем всех в Америку к чертовой матери. А то им слишком хорошо живется.

Таня неприлично прыснула в кулак. Я невозмутимо поморгал и разделил надвое вилкой последний кусок голубца, который уже есть не собирался.

— Зато теперь вишь как получилось: мы — здесь, а они — там, — невесело подытожил скульптор, гоняя под кожей щек чугунной тяжести желваки. — Победители, понимаешь. Такую страну развалили… Да если б та же Америка пережила то, что мы, — что бы от вашей Америки осталось? Революция, Гражданская война, разруха, голод… Только-только очухались — на тебе, тридцать седьмой год. А потом сразу — Гитлер. Двадцать миллионов погибших, понимаешь, а другие считают, что и все сорок. Опять разруха, опять все сначала, с нуля. Только после всего этого спутник в космос — раз! — Илья Иванович грохнул кулаком по столу, посуда дрогнула, но устояла. — Гагарина — два! Луноход — три!! — На луноходе банка майонеза опрокинулась, жестяная крышка со звоном покатилась под стол.

— Пап, я прошу тебя, — умоляюще скривилась Таня. — Это скучно, в конце концов, твои лекции слушать.

— Илюша, Илюша, хватит! — подхватила, затрещала мелко добрейшая моя теща. — Ты уже выпил, тебе хватит…

— Только-только нормально жить стали, — продолжал реветь Илья Иванович, блестя стеклянно-красными белками. Пьянел он внезапно и катастрофически. Преображался на глазах. — Только-только экономика заработала, людей из коммуналок в квартиры переселили, только-только дети родились, которые ни войны, ни голода не видели, — и тут трах-тарарах! — Стопка маленькой бомбой взорвалась о пол, шарахнув по ногам искристыми осколками. — Явились реформаторы на все готовенькое! Вы же эту несчастную страну уже десять лет грабите и все разграбить не можете до конца! Все, что советская власть создала, жрете-жрете, а оно есть и есть! И будет! Вы же ни черта не строите, кроме дворцов своих, вы же о будущем не думаете, у вас девиз: нахапать побыстрее сегодня, потому что завтра, может, вообще чечены эту вашу «новую Россию» на хрен взорвут. А Сталин правильно сделал: он нац-менскую кодлу выселил подальше, и стало на Кавказе тихо и спокойно. Потому что мыслил го-су-дарст-вен-но! Потому что строил Империю — да-да, Империю, с большой буквы, — как царь Петр свой Петербург — на крови. И построил, черт усатый! Ни одна зараза в нашу сторону плюнуть не смела. А теперь? Теперь что? Теперь о нас все ноги вытирают, вот вам и демократия ваша долбаная! Нищету расплодили, бандитов расплодили, в долги влезли, страну на колени поставили и радуетесь…

— Отец, ну хватит уже, честное слово! — Таня в сердцах шлепнула ладошкой по колену и бросила в мою сторону виноватый взгляд. Видимо, я отвечал здесь за тех самых, которые и «разрушили», и «довели». — Иди отдохни, хватит!

— Нет, ты скажи, зятек. — Теперь с тестем моим справиться было никому не под силу, периодически такое случалось. Настоянная на спирту кровь наконец шибанула ему в голову, долго готовилась, наверное. — Скажи: ты Россию любишь? Ты Родину свою любишь? А?!

— Илья Иванович, я не люблю Россию, — сказал я правду, стараясь держать себя в руках. — Я люблю свою жену и свою дочку. А Россия слишком большая, ее трудно любить. Пусть лучше каждый занимается своим делом и заботится о своих близких. Так мне кажется.

Голубец мой закончился, спасительный, и я теперь тупо разглядывал свое отражение в блестящем серебре вилки, искаженное, уродливое, но очень отчетливое притом. Таня осторожно положила руку мне на бедро под столом, погладила: спокойно, спокойно, потерпи… Может, стоило навещать тестя чаще: слишком много эмоций накапливалось к моему приходу.

— Вот! Вот! Что я говорил?! Не любишь, значит… ик-кк… И никто ее не любит. Все ненавидят Россию, все ее презирают. И армия у нас плохая, и колбаса плохая, и правительство плохое, и машины плохие — все плохое! Горбачев правду дал о Сталине сказать, а кому от этого лучше стало? Только еще больше начали свою страну ненавидеть, говнюки. А эпоха Сталина, в ней была возвышенная красота, понимаешь?! Как рушились и созидались судьбы! Какое было вдохновение, какой порыв! Какие чувства люди испытывали!

Смерть и победа, взлет и падение, кровь и железо, герои и предатели, любовь и страх… Настоящая трагедия, как «Гамлет» или «Король Лир»… Дух захватывает! Она эстетически была прекрасна, понимаешь, нет?! А сейчас на сцене играют дрянной фарс пополам с цирком. Сплошной балаган: маски, клоуны, дрессированные медведи пляшут… Нет героев, героизма больше нет. Ведь страна в жопе, в жопе! Сейчас нужны такие люди, чтобы закатали рукава, взяли молот и пошли вкалывать, восстанавливать, как в двадцатые, в тридцатые… Павка Корчагин нужен. Но где его взять-то, если всем Россия до лампочки?.. Я при этой вашей власти дышать не могу, мне кажется, что даже воздух подменили! — Он захрипел и закашлялся, схватился пальцами за горло. — Воняет чем-то таким… поганым… Поганым!

Налившись багровым жаром, Илья Иванович долго кашлял, отдувался, судорожно сглатывал какие-то крупные, мне показалось, комья. Мы, все трое, сидели и ждали, пока закончится приступ. Сценарий опьянения выдающегося скульптора и лауреата был мне примерно известен. Сейчас он присмиреет, устанет, прекратит бесноваться, потом начнет клевать носом и уснет за столом этак через полчаса. Тогда мы с Таней и Машкой спокойно уйдем восвояси, чтобы не появляться здесь еще… Я бы в этот дом, если честно, больше вообще не зашел. На кой мне?..

— Ты вот думаешь: напился старый дурень, да? — Илья Иванович осуждающе уткнулся в меня рассеянным взглядом, потерянный, уже без прежнего запала. — Пьяный, значит, как зюзя, ничего не соображает, да? А я все соображаю очень даже хорошо. Вот Егор Гаранин все меня попрекал: и зачем ты, мол, талантливый человек, идолов ваяешь, чтобы народ им молился вместо Бога истинного, зачем дар свой губишь… А я всегда знал: нужны идолы! Нужны кумиры! Без вождя народа нет. Хоть ты Библию открой, хоть учебник истории — везде одно и то же. Нет без вождя народа. Егор, значит, чучелов своих лепил и думал, что с советской властью сильно борется. Я всегда ему говорил, дураку: не надо с нею бороться. Потому что советская власть людям дает веру! Основу в жизни, внутренний стержень, главную идею. Без веры жизни нет, запомни хорошенько. Без нее человек только болтается как говно в проруби, хотя ему кажется, что живет. Ведь ваша идеология сейчас какая? Вы боретесь за право мыши сидеть в своей частной норе, чтоб ее там никто не трогал, — вот что такое эта демократия. Забиться в уголок, грызть свое зерно и тихонько пердеть. Только мыши, они ничего не могут построить, ни на что не способны, только жрать и бояться… Вера в идею, вера в будущее и готовность положить за это жизнь — вот что главное! Умереть за идею — и убить за идею. Да-да, убить врага, того, кто стоит на пути, кто мешает… — Он вздохнул совсем беззлобно, даже жалобно. — Я не свихнулся, ты не думай. Просто… понимаешь… как бы тебе это сказать… Мы все жили будущим, строили будущее… Столько людей за это погибло, и винных, и невинных… всяких… Думали: завтра, завтра заживем по-человечески. Не мы, так дети заживут… Дорога верная, шаг за шагом… Еще поднажмем, еще перетерпим… Совсем-совсем скоро… А вы пришли и будущее отняли, понимаешь?! Единственное, в чем был смысл жизни, вы отняли. Самое паскудное, ты пойми, что никакой идеи новой нет. Нет ее, и все! Ведь раньше был хоть какой-никакой, но порядок, связь вещей… все на своем месте… А теперь? Понимаешь, я по утрам выглядываю в окно, вижу все это: ну, новые дома там, офисы, «Макдоналдсы»… и такое у меня чувство… как будто все ненастоящее… декорация… Стоит один раз тряхнуть хорошенько, и рассыплется. А там — пустота. Самое страшное в мире, сынок, это пустота… пустота…

Он заплакал — пьяными жидкими слезами, растирая их негнущимися корявыми пальцами по щекам. Сидит перед вами такой старый, заросший диким волосатым мясом кабан и плачет как ребенок.

— Илюша, Илюша, ну успокойся, ну будет. — Евгения Петровна, хлопотливая, сухонькая, обхватила его, огромного, веточками-руками, прижалась. — Вставай, пошли отдохнешь…

— Оставь, мать, нечего! Сам до кровати дойду.

Илья Иванович распрямился, все еще грозный, пошатываясь, мотая головой. Вздохнул и вышел, сильно задев плечом о косяк. Евгения Петровна опасливо покосилась ему вслед, прислушалась. Скоро в полутемных недрах дома мягко завозилось и рухнуло тяжелое тело, взвизгнули пружины.

— Простите его, дети, ради Бога, — сказала она полушепотом, виноватая. — Вчера звонили из собеса. Собираются лишить звания почетного пенсионера. Он так расстроился… Целую ночь министру письмо писал… Простите его, дети…

— Почему ты мне не сказала, мама? — растерянно проговорила Таня.

— Бабушка, дедушка, можно мне еще один голубчик? — Это вбежала веселая, насмотревшись мультфильмов, стуча по старому паркету босыми пятками, Машка.


Арбат, Арбат… Знаете, полезно сидеть в тюрьме. В тюрьме, я считаю, каждый человек должен оказаться хотя бы раз в жизни. Одиночная камера, четыре серых стены, отполированная сотнями задниц шконка, громкие щелчки задвижки-глазка… Многие вещи воспринимаешь по-другому. Иначе. Качество восприятия меняется. Начинаешь вдруг понимать, что такое свобода. Философы о ней спорят — чушь! Свобода — это возможность в любое время покинуть данное помещение. И все. Минимум. Встать, открыть дверь и выйти, так просто. Вообще, господа, основа жизни, фундамент ее, состоит из очень простых вещей, элементарных. Протянул руку — и выключил радио, если захотел. В Лефортове радио бормочет с утра до ночи. Устроить себе пять минут тишины когда хочется — это свобода. Съесть на завтрак яичницу, просто изжарить ее и съесть — минимум, мизер. Ах, Арбат… Сейчас написал это слово, вспоминаю… Обыкновенный москвич, он редко гуляет по Арбату: работа — дом, дом — работа… Вечер, лето, стены домов дышат теплом, огни кафе, музыка, праздношатающаяся публика, мы трое — Таня, Машка, я. Черт возьми, уже тридцатник стукнул давно, а своего города я ведь почти не знаю! Где не был еще, к примеру? Сейчас прикинем: ну на Новодевичьем кладбище — раз… в Оружейной палате — очень давно, ребенком, так что тоже, можно сказать, не был, и остальные музеи перечислять не будем… в Мавзолее — почему нет? Может, когда я выйду на волю, его ликвидируют, снесут, к тому все идет. Жаль, если это случится. Знаете, меня недавно осенило: жить надо так, чтобы не было пустых мест. Ты мог куда-то, скажем, пойти, что-то сделать, с кем-то поговорить, не знаю, а потом время прошло — и дом снесли, и человек исчез (уехал, умер), и сам ты не тот уже, а в прошлом зияет дыра. В нее что-то утекает важное, в дыру, нарушается какая-то целостность. И не зашить прореху, не восполнить никак. Сижу в тюрьме, в одиночной камере, и вот видите, о чем догадался. А без тюрьмы — не знаю, вряд ли.

— Слушай, а помнишь, как мы с тобой познакомились? — вдруг говорит Таня.

— Конечно, помню. — Я держу ее за руку, теплая, немного влажная ладонь. Мы всегда так: не извиняемся друг перед другом, не выясняем, кто первый завелся и зачем, а просто начинаем жить новый кусок своих биографий. И правильно делаем.

— Был ноябрь… Жутко холодно, дождь… Шел тогда дождь?

— Еще бы! Я промок как собака.

— Да-да, точно — дождь. Такой противный, моросящий дождь. Я стояла на остановке, ждала трамвая…

— Нет, это я стоял и ждал, а ты потом пришла.

— Нуда. Стою, жду. Десять минут проходит, пятнадцать — нету и в помине. Пол-одиннадцатого было, кажется?

— Почти одиннадцать. У меня в часах сломалась подсветка, а фонарь горел еле-еле. Замерз, мокрый стою, злой… А тут ты.

— А тут я. Вижу; крутится рядом какой-то подозрительный типчик в пальтишке, в кепочке, и все курит, курит… У тебя тогда видок был — в темном переулке лучше не встречаться,

— Как же, как же!.. Единственное пальто, единственные ботинки, драные джинсы… В отличие от некоторых простой советский студент плохо жил и мало кушал. И курил вонючие сигареты без фильтра.

— Да-а… Мне, ты знаешь, как-то не по себе уже становится: чего он ходит, думаю, кругами — туда-сюда, туда-сюда?.. И хоть бы одна живая душа еще появилась! Думаю, вот так зарежут, и поминай как звали. А в кошельке у меня, между прочим, — стипендия. Мы в тот день стипендию получили, ходили с девочками в кафе. Иначе ни за что так поздно не ехала бы.

— Испугалась?

— Конечно!

— А я гляжу: стоит симпатичная такая, в беретике, с во-о-от такой громадной виолончелью. И глазками стреляет…

— Я глазками стреляла?!

— Стреляла, стреляла. И, главное, у тебя был зонт. Большущий зонт. Вот бы, думаю, забраться к ней под зонтик…

— Ой ли — под зонтик?

— Ну не в карман же!

— А под юбку?

— Мне, солнце, не до юбки было. На носу зачеты, а слечь с гриппом — сама понимаешь. Как бы, думаю, к ней повежливее обратиться…

— Стеснительный ты наш!

— Стеснительный, да! Я же был студент-математик, цифирная душа, с женским полом как-то не складывалось. В общем, думал-думал…

— И тут подошел трамвай. Я вскочила, говорю себе: слава Богу! Едем-едем, и вдруг…

— И вдруг гаснет свет. На линии отключили электричество. Вышел водитель…

— Водительница. Такая мордатая здоровенная баба, и говорит: «Вагон дальше не пойдет. Просьба освободить вагон». Пришлось освободить.

— Да… Сошла, Господи Боже, темень, хоть глаз выколи! Какая-то грязь, еще помню, доски…

— И остались мы одни. Тогда я подошел к тебе и сказал: «Девушка, можно вам помочь?»

— А я, представь, оцепенела от страха. Стою и молчу. Ты был такой жуткий, мокрый, воротник поднят, кепочка эта на глазах, небритый, цигарка тлеет… И мне, скрипучим голосом: «Можно вам помочь?» Кошмар… Отдала инструмент, что было делать.

— Взял я у тебя виолончель, и мы пошли. Тяжеленная такая виолончель! Бедная девочка, думаю, как она ее таскает…

— Идем-идем, а я все голову ломаю: кто же он такой? Что бандит, это точно, а вот зачем он мне помогает? Начала всякие истории сочинять. Ну, мол, ты только что совершил какое-то жуткое преступление…

— Старушку топором зарубил…

— Может, и старушку, а теперь решил сделать доброе дело. Или ты сбежал из тюрьмы, а тебя ловят…

— Бурная фантазия у консерваторской девочки…

— В общем, рассудила так: выйдем, если повезет, на светлое место, где люди, а потом посмотрим. В любом случае там ты меня не зарежешь.

— А я иду, смотрю на тебя искоса — какая красивая! Вот бы познакомиться. А слова на ум не приходят. Так и топал молча как дурак до самого твоего подъезда.

— Самое главное, я ведь тебе не сказала, где я живу. Еще чего — говорить свой адрес бандиту! А ты взял — и вывел меня куда надо. До сих пор не пойму как.

— Очень просто. Всего лишь вел тебя к метро.

— А потом — бросил бы?

— Не знаю… Но самое интересное, как меня арестовали. Ты юркнула в свой подъезд, а я остался снаружи топтаться.

До того разозлился на себя! Такая классная девчонка, а у меня даже познакомиться с нею духа не хватило. Сказал «до свидания», и все. Стою, курю, сам не знаю зачем. И вдруг выходит из подъезда милиционер: «Молодой человек, что вы здесь делаете?» Я ему что-то такое ответил недоброе…

— Ага. А я пришла, переоделась, выглядываю в окно — тебя куда-то ведут. Накинула плащ и побежала…

— Зачем?!

— Знаешь, я подумала: он, может, и преступник, но добрый человек, помог мне. Я тоже должна ему помочь.

— А мент спрашивает меня: «Вы знаете эту девушку?» Отвечаю: «Нет». «Тогда пройдемте…»

— И познакомились мы в отделении милиции. Романтика…

— Потом пришел отец, наорал на них на всех и забрал меня домой. А тебе — что он тебе сказал, помнишь?

— Конечно, помню: «Если я еще раз увижу вас возле моей дочери, посажу по-настоящему!» Такой грозный был.

— Если бы он знал, чем дело обернется…

— Может, и впрямь посадил бы. Он в свое время даже с Андроповым дружил. Еще собирался ему потом надгробный памятник делать, но не сложилось.

— Прости меня, маленький, ладно?

— И ты меня прости…


Боже мой, что это был за вечер! Последний наш счастливый вечер, последние минуты покоя в моей жизни. Арбат, ярко освещенные витрины, улыбающиеся прохожие, запахи… Видите, написал диалог вообще без ремарок, мне больно вдаваться в подробности, да я и не помню их, подробностей. Машка сидела у меня на плечах, мы ей какие-то шарики воздушные купили, потом, кажется, начала клевать носом, задремала. Еще зашли в магазин, купили свечей и вина (нас ждала ночь примирения, ночь любви!), а уж потом наткнулись на этот лоток. Не знаю, что она там делала в такое время, эта женщина, когда и музыканты, и торговцы сувенирами давно разбрелись по домам. Сидела на складном рыбацком стульчике. Длинноволосая, косички, вплетенные в спутавшиеся полуседые лохмы, перехваченные на лбу широкой кожаной лентой, на шее — побрякушки, четки, амулеты. Босая, грязные корявые ступни, ногти крашены черным лаком. У щиколоток — непонятные тесемки, бубенчики. Трубка во рту дымит. Экзотический типаж, нечто вроде престарелой хиппи, подвявший такой цветок. Я их не люблю, сомнительную арбатскую публику, прибалдевшую обычно от марихуаны, не мой стиль. А Танька как ребенок — тянется к каждому клоуну. Вот и сейчас — застыла, разглядывает разноцветные, разложенные по коробочкам камни, кристаллы, какие-то связки перьев, прочую дребедень. И дитя пробудилось, сползло на землю, крутится возле матери, лезет всюду, роется, счастливо вскрикивает. Босая тетка меланхолична и неподвижна, пускает себе дым. Неприятное у нее, тяжелое лицо, морщины, темные подглазья. Старая ведьма, бормочу себе под нос, скорее бы от нее прочь.

— Давай купим мне талисман! — неожиданно предлагает Таня, обернувшись ко мне, глаза блестят.

— Какой? — вяло интересуюсь я.

— Ну, какой-нибудь. На счастье. Чтобы у нас с тобой все было хорошо.

Я пожимаю плечами: талисман так талисман. Почему нет? Вряд ли он дорого стоит.

— Давай, — говорю.

Таня начинает приставать к босой тетке, выведя ее из полусонного состояния (может, из медитации, пусть она меня извинит). Тетка ворошит свое хозяйство, не выпуская изо рта трубки, длинные пальцы с черными квадратными ногтями вяло перебирают медальончики, цепочки, кристаллы, клыки с надписями. Потом поднимает голову, смотрит на Таню:

— Дайте руку, девушка.

Какой противный, отмечаю я, скрипучий низкий голос, прокуренный. И черные, с маслянистым блеском, зрачки.

Берет Танину ладонь, подносит близко к лицу, водит по ней пальцем, как полуграмотный крестьянин — по газетным строчкам. Мне неприятна эта процедура, что-то в ней есть, так кажется, физиологически нечистое, словно босая тетка может заразить мою жену какой-нибудь инфекцией, дотрагиваясь до руки. Долго, долго изучает (я был уверен: притворяется) линии, морщит лоб, шевелит губами, мрачнеет. Затем лезет в сумку (тряпичная, из лоскутков, сумка с бахромой стоит рядом), выуживает оттуда маленький металлический прямоугольник. Дует на него, протирает о рукав, что-то бормочет под нос, подает Тане. Хорошо еще, хоть не поплевала для блеска.

— Что это? — спрашивает жена.

— Руна защиты, Альгиз, — так же хрипло, пережевывая дым, отвечает тетка. — Тотемное животное — лось, его могучие рога…

Я хихикаю: рога — отличный символ супружеского счастья. Торговка сурово косится на меня, дернув ртом, продолжает:

— Альгиз символизирует связь между человеческим и божественным мирами, покровительство богов. Вам оно потребуется совсем скоро.

— Почему? — Таня уже встревожена. Магия, мистика — эта ерунда очень действует на нее.

— Трудно сказать… Еще Альгиз символизирует осоку, которая своим шорохом может предупредить внимательного путника о приближении опасности. Так считает Рольф Блюм. В системе Таро этой руне соответствует восьмой аркан — «Правосудие», то есть космическая сила, которая всем воздает по заслугам. А я вам скажу… — тетка очень внимательно посмотрела на Таню, потом на меня — быстро, и на Таню снова, — я вам просто посоветую осторожнее себя вести.

— Вы что-то видите? Что-то не так с аурой?

Школа йоги не идет моей половине на пользу: аура, чакры, астрал… Но зато сколько раз я ни пробовал встать на голову — ни черта не получается, хоть убейся!

— Возьмите. — Тетка вложила талисман Тане в ладонь. — Наденьте сегодня же и никогда не снимайте. Даже в ванной. И не позволяйте никому трогать его руками.

— Если нас в Хаммарате схватят дикие берберы, ты покажешь им свой Альгиз, и они мгновенно тебя отпустят. Еще пару верблюдов подарят, — сострил я.

Взгляд босоногой провидицы сосредоточился на мне, и почему-то засосало под ложечкой. Вообще на мгновение нехорошо стало, зябко. Как в детстве, когда гасят свет, и ты — в своей постели, и темнота.

— Берегите свою жену, молодой человек, — медленно произнесла она, отчеканивая каждое слово.

Вещица, Таня ее тотчас надела, стоила копейки. Еще мы купили ей кусочек аметиста, который как-то связан был с талисманом, а Машке — китайскую нефритовую лягушку, зеленую и толстую. Затем ехали в метро — я и забыл, когда в последний раз пользовался подземкой, необычное ощущение. Уже у самого нашего дома Таня, осторожно трогая свой талисман под тишоткой, как будто он был живой и мог куда-нибудь улизнуть, вдруг пробормотала:

— Чего-то я боюсь. Сама не знаю чего. Может, не поедем ни в какой Хаммарат, а?

Я, помню, высмеял ее:

— У этих ведьм работа такая — пугать и втюхивать побрякушки. Если сказать человеку, что у него все будет хорошо, зачем тогда талисман? А ты уши развесила…

Сказать, что у меня было плохое предчувствие? Что кошки скреблись на душе? Нет, не было никаких кошек. Действительно не было.


В постели мы с Таней оказались не сразу. Наш ребенок Маугли, обрадовавшись воссоединению семьи, очнулся вдруг и разошелся не на шутку. Все вещи в квартире были вверх дном. Свой компьютер я защищал грудью, как последнюю пядь родной земли. Меня штурмовали с фронта и с флангов. Наконец, обнаружив неестественную тишину, я пошел искать Машку. Она уснула прямо на ковре, у телевизора. Отнес ее в комнату, переодел, укрыл, выключил свет, пожелал спокойной ночи. Ребенок не отреагировал.

…Зажигать свечи и пить вино (я купил хорошее — французское бордо «Николя Наполеон») уже не было сил. Дочка нас доконала. Таня лежала голая, вытянувшись поверх одеяла. Крупные белые груди свисали в разные стороны. На лобке слегка курчавились рыжеватые подстриженные волосы. Дышала ровно, спокойно, чуть приподнимая белоснежный мягкий живот. Улыбалась, полуприкрыв глаза. На щеках темнели ямочки. Я лег рядом, опершись на локоть. Начал гладить груди, живот, бедра. Получалось скверно. Рука деревянная, чужая, грубая. Я ничего не чувствовал, и у меня… В общем, я был совершенно не готов. Тело казалось напичканным мокрой ватой. Голову тянуло к прохладной подушке.

— Ты, кажется, была права насчет монитора, — пробубнил я зло. — Ни черта после него не стоит.

— Бедный. — Таня погладила меня по голове, как маленького, и поцеловала в лоб. — Ты уже вообще еле живой. Давай лучше спать.

Поворочавшись и потискав ее соски, я смирился со своей горькой участью и провалился в забытье. Лишь где-то под утро, еще не вполне сознавая себя, нащупал Танино сонное тело, обнял его, проник, и мы долго возились в простынях, пока не кончили вместе. Около двенадцати разбудил телефонный звонок.

— Да, — промурлыкал я в трубку.

— Привет, старик, как поживаешь? — весело сказал Кирилл на том конце провода.

— Нормально, — сквозь сон ответил я. — Тебе чего?

— Короче, так, в двух словах. Борис Борисычу ты сильно понравился. Он предлагает послать на хер Силиконовую долину и работать на них. Абэвэгэдэйка хочет установить совершенно новую систему защиты своих локальных сетей. Их недавно, оказывается, чеченские хакеры трахнули, и у всех очко сыграло. Так что просыпайся и выходи строиться.

— Кирюха, родной, — я положил ладонь на Танин мягкий живот, и она приятно просела, провалилась в теплую податливую плоть, — а не пошел бы ты…

И трубку повесил.

— Иди ко мне, — прошептала Таня. Мы набросились друг на друга — теперь уже всерьез.

Супружеское счастье — странная штука. Его не замечаешь и не ценишь. Оно как бы фон, декорация, на фоне которой совершается твоя жизнь. Ты что-то делаешь, куда-то торопишься, работаешь до потери пульса, а декорация стоит и покрывается пылью. Но иногда нужно останавливаться и проводить уборку. Иначе твое счастье сожрут какие-нибудь паршивые мыши. Я сказал себе в то утро: пропади оно все пропадом! Ни на что не променяю больше эту постель, Таню мою, наш покой и уют. Стану мещанином, поставлю на подоконнике герань, заведу канарейку, и ничего мне не надо больше. Всех денег не заработаешь, а жизнь идет… Правильно сказал мой сумасбродный тесть: самое страшное — это пустота. Когда внутри тебя не горит маленькая яркая лампочка. Мы проживем долгую и безмятежную жизнь, грезил я. Родим еще пацана, а то и двойняшек, если повезет. Я найду себе спокойную работу на меньшие деньги — но спокойную. Стану приходить домой рано, гулять с собакой… Конечно, мы заведем себе большую мохнатую собаку, которая будет нас любить — а мы ее. Будем все друг друга любить, это самое ценное, что есть на свете…

— Слушай, — жена допивала кофе, я тянулся к обычной с утра сигарете. — Зачем нам ехать в эту глушь, а? Есть же нормальные страны: Испания, Греция, Кипр, Турция…

— Италия, Египет, Майорка, Эмираты… — продолжил я.

— Вот именно. Аричка, конечно, Хаммарат хвалит, а мне вот… беспокойно как-то.

— Просто у босоногой карги было плохое настроение, и она нагадала тебе черт знает что.

— Я чувствую: это был знак, понимаешь? Давай лучше купим нормальный тур, отдохнем по-человечески.

— Да надоели мне эти «человеческие» курорты, — хмыкнул я. — Самое противное, что там полно «новых русских» с золотыми цепями. Не пляж, а блатная малина. Ты же помнишь Хургаду? И достопримечательности все такие подмалеванные, специально для туристов. Противно. Народу валом, шум, тарарам. Плюс бордели на каждом углу. Я ведь женатый мужчина, как тебе известно.

— Ну да, по-твоему, лучше Соломоновы острова. Где до сих пор людей едят.

— Лучше не лучше, но хоть природа чище.

— А я бы вот в деревню поехала, — мечтательно сказала Таня. — Лес, речка, молоко парное… Машка какая худая стала, ей бы молочка попить в самый раз. И коровьего, и козьего.

— Это без меня. Ты же знаешь, я на даче больше трех дней высидеть не могу.

— Ишь ты, урбанист проклятый, — рассмеялась она. — Скоро вообще перейдешь в виртуальное состояние. Будешь со мной общаться по электронной почте.

— Знаешь, чего мне хочется, Танюха? Хочу сидеть среди римских руин и наблюдать закат. Чтобы только мы и пустыня, а больше ничего.

— Нет, не все! — рассмеялась она. — Тебе еще нужно, чтобы рядом стоял автомат с кока-колой.

Я разглядывал свою Таню, любовался. Вам знакомо это чувство, когда любуешься своей женой, пробежав бок о бок десятилетний марафон? Оба заморенные, взмыленные, никакие, а вдруг оборачиваешься на бегу, бросаешь взгляд… Может, она у меня рахитичная немного, думал я, слишком белая, беленькая, не загорает совсем, хрупкие черточки лица, и в них — постоянная темная печаль. Каштановые прядки падают на матовый гладкий лоб, касаются тоненьких стрелок-бровей… Бархатно-серые глаза — огромные, глядят как бы сквозь туман немного, издалека. Девочка-подросток, тонкие руки, трогательные косточки запястий выпирают, маленькие круглые ноготки… Деточка моя, моя деточка…

Вошла Машка с пирожным в руке и перемазанной мордашкой. Она перед телевизором добила целую упаковку.

— Ну, что же вы сидите, — заявил неугомонный ребенок. — Папа обещал покатать меня на кэмеле!


В Хаммарат мы уехали не сразу. Я побродил по Интернету, связался с приятелем, который держал турагентство. Информации оказалось немного. Страна жутко древняя: финикийцы, греки, римляне, Геродот, Плиний Младший. До пятьдесят какого-то года — французская колония. Потом революция, у власти — то демократы, то оппозиция. Не так давно случилось нечто вроде переворота, но сейчас все спокойно. Красивая природа, шикарные курорты, смешные цены. Что еще? Пустыня, неприрученные берберы, дромадеры, кускус. Периодически оживают фундаменталисты. Государственные языки — арабский и французский. Местные жители приветливы и добродушны. На рынках принято долго и шумно торговаться. Имеются изделия народных промыслов. Пища экзотическая, но вкусная. Свинина запрещена. В специальных барах можно снять мальчика-педераста. В начале следующего месяца ожидается фестиваль суфийских дервишей. Практически все. Да, вот еще что: в последнее время чартеры из Москвы туда не ходят. Нужно делать пересадку в Каире. Самолет местной авиакомпании. Билеты дешевые. Вот теперь точно все.


Из интервью телекомпании Си-эн-эн:


— …Вы пытаетесь изобразить меня в роли ужасного русского хакера. Не нужно этого делать. Я хочу объяснить, чтобы было ясно: я обыкновенный человек. Типичный мидл-класс. Я зарабатывал в год двадцать пять тысяч, это совсем не много. Таких, как я, сотни в Москве и тысячи в России. У нас достаточно хороших программистов и специалистов по компьютерам, поверьте. Большинство из них работают честно. Только единицы нарушают закон. У вас таких людей, я думаю, гораздо больше.

— Скажите откровенно: вы занимались компьютерным пиратством, находясь в Москве?

— Фактически один раз. Я сделал это не по своей воле. Мой босс и те, кто ему приказывал, заставили меня проделать определенную работу.

— Какую именно?

— Сейчас уже не имеет значения какую.

— Вы получили крупный гонорар?

— Нет, не такой, как вы думаете. Гораздо меньше.

— Вы работали на русскую мафию? Я хочу сказать, ваш босс и те люди, которые стояли за ним, они принадлежали к русской мафии?

— Не знаю. Это был приказ. Если бы я не выполнил работу, у нашей компании могли быть крупные неприятности. И у меня лично.

— Русская мафия вам угрожала?

— Мне никто не угрожал. Но я делал успешную карьеру, занимал ведущее положение в компании. Мне не хотелось терять все. У меня были очень серьезные перспективы.

— Вы совершили практически невозможное. Трудно поверить, что на такое способен человек, не являющийся опытным хакером.

— Боюсь, вы преувеличиваете. Ваши газеты и телевидение нуждаются в сенсациях. Притом у меня не было выбора. Я не мог поступить иначе.

— Почему вы это сделали? Из-за денег?

— Вы прекрасно знаете, что нет. Мне нужно было спасти жизнь жены и дочери. Они могли погибнуть в любой момент. Меня держали за горло. Если бы я отказался, мы, все трое, были бы давно мертвы. Загнанная в угол крыса способна на все, что угодно.

— Вы представляли себе последствия ваших действий?

— Задайте сначала этот вопрос тем, кто отдавал приказы о ракетных ударах по мирным жителям.


Содержание:
 0  Последний пророк : Александр Каменецкий  1  вы читаете: ЧАСТЬ ПЕРВАЯ : Александр Каменецкий
 2  2 : Александр Каменецкий  3  3 : Александр Каменецкий
 4  1 : Александр Каменецкий  5  2 : Александр Каменецкий
 6  3 : Александр Каменецкий  7  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Александр Каменецкий
 8  2 : Александр Каменецкий  9  1 : Александр Каменецкий
 10  2 : Александр Каменецкий  11  Эпилог : Александр Каменецкий



 




sitemap