Детективы и Триллеры : Триллер : 2 : Александр Каменецкий

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу




2

— До сих пор не могу поверить, что мы это сделали. — Выпустив густую струю дыма, Марк, довольный, бросил на стол стопку распечатанных новостей. — Потрясающе! Пусть этот надутый пузырь Билл Гейтс кусает себе локти от зависти, что такие люди работают не на него, но на эмира.

Я сидел молча, кусал губы. Да, мы это действительно сделали. Танака, я, еще несколько человек, которых я не знаю. Работали почти полтора месяца, день и ночь. Идея принадлежала японцу, алгоритм разрабатывали мы с ним на пару, до ума доводили все вместе. Вирус был великолепен. Чудо. Шедевр разрушения. Танака — гений, несомненно. Почти Леонардо, но полностью сумасшедший, маньяк. Получает от этого удовольствие. Считает себя единственным, кто способен отомстить Америке за Хиросиму и возродить самурайскую славу Японии. Если талант дается человеку от Бога, зачем Бог одарил талантом этого психопата?

— Я хочу видеть их рожи, — все повторял он, хрустя костяшками пальцев. — Как они корчатся возле своих компьютеров, эти муравьишки, как они шевелят своими усиками и лапками… Жирные, тупые, зажравшиеся насекомые. Трусливые рабы своих желудков…

Идея с «Макдоналдсом» принадлежала тоже ему. В своем роде верх остроумия.

Что я чувствовал? Был рад, что все наконец закончилось и можно отдохнуть. Стыд, раскаяние? Нет, стыда не было. Не знаю почему. Безразличие, усталость. Невыносимо хотелось спать. Больше ничего. Танака проглотил очередную сиреневую таблетку, закатив глаза от счастья.

— Надеюсь, теперь вы сдержите свое обещание, — сказал я Марку.

— Безусловно. Совсем скоро ваши родные окажутся в Москве. Вечером вы снова будете с ними говорить. Это уже в который раз? Шестой?

— Пятый, — ответил я. Марк улыбнулся:

— Вы сделали для нас даже больше, чем могли. Как мы можем вознаградить вас?

— Вы прекрасно знаете.

— Боюсь, это невозможно.

— Разве вы не говорили, что отпустите меня, когда работа будет закончена? Или я неправильно понял?

— Все не так просто. — Он протянул мне одну из распечаток. — Читайте.


ФСБ России обратилось в Интерпол с просьбой содействовать в розыске К*** — российского программиста, пропавшего в Хаммарате во время недавних беспорядков. X*** подозревается в участии в разработке смертоносного компьютерного вируса, поразившего 11 сентября 2002 года серверы «Yahoo!» и AOL. Источник, пожелавший остаться неизвестным, сообщает, что россиянина видели на одной из военных баз боевиков в сопровождении разыскиваемого ФБР по обвинению в содействии терроризму гражданина США Туфика Марзука, который занимает сейчас один из руководящих постов в структурах Всемирного исламского фронта. Как утверждает все тот же источник, российский программист доставлен в один из секретных компьютерных центров и, возможно, вошел в состав рабочей группы, занимающейся «электронным терроризмом».

Lenta.ru

Я не сразу поверил в то, что прочел. Просто не поверил печатным буквам, словам, составленным из них. Но затем все понял. Раньше, чем меня отпустят, в ФСБ, в ФБР, не важно куда, попадет вся необходимая информация. Припрут к стенке и заставят выложить все. А потом — четверть века тюрьмы. Их же в пустыне не найдут, естественно… Скоты! Сволочи!!!

— Я вас ненавижу, — сказал я, глядя Марку в глаза. — Как же я вас всех ненавижу!

— Успокойтесь. — Он был невозмутим. — Жалко терять такого ценного сотрудника. Поставьте себя на наше место.

— Ненавижу, — с трудом сдерживаясь, повторил я.

— Пятьсот тысяч долларов вас устроят?

— Что?!

— Шестьсот… нет, семьсот тысяч. Ровно через год — пластическая операция, новый паспорт, и вы свободны. Что скажете насчет этого?

— Соглашайся, русский! — нагло встрял Танака с глупым смешком. — Вместе мы их всех уделаем к гребаной матери!

— Нет, — тихо, собрав все силы, ответил я. — Больше ничего вы от меня не добьетесь. Я вам больше не верю.

— Madonna рогса, чего же вам надо? — Марк всплеснул руками. — Если хотите, оставим вашу семью здесь, и игра будет продолжаться по тем же правилам… Хотите?

— Нет.

— Так чего же вы хотите в таком случае? Ну… миллион. Миллион долларов!

— Кру-у-уто! — взвыл Танака. — Очень круто! Внезапно у меня созрела совершенно безумная идея. Не знаю, откуда она взялась, почему почудилось, что надо сделать именно так. Но была стопроцентная уверенность: так надо. И никак иначе. Открыл рот и сказал:

— Хочу говорить лично с эмиром.

На минуту оба они, Марк и Танака, остолбенели. Паралич их хватил, подонков. Наслаждаясь зрелищем, я молчал. Марк первым пришел в себя:

— Но… зачем?

— Затем, что я работаю на него, а не на вас. Вы оба — никто. Я хочу говорить с Хаджи Абу Абдаллой. Это мое единственное условие.

— Парень, ты рехнулся, — тихо пробормотал японец. — У тебя съехала крыша.

— Это невозможно, — по-прежнему в полушоке, сказал Марк. — Кто вы вообще такой, чтобы…

— Я человек, выполнивший волю Аллаха. — Трудно поверить, но я произнес эти самые слова. — Аллах направил меня сюда, и Аллах помог нам создать вирус. Я заработал себе право говорить с посланцем Аллаха на Земле, со святым Махди.

На кой черт мне понадобился этот «посланец»?.. Он один принимает окончательные решения. Прийти и рассказать ему все как есть. Да! Поклониться в ноги, если нужно. Поцеловать туфлю, как папе римскому. Или как у Пушкина, в «Капитанской дочке»… в школе учили… только сам Пугачев казнит и милует… Бред. Однако это вообще единственный шанс выбраться отсюда. Просто — из дворца вон. Может, по пути удастся бежать или выйдет сдаться в плен генералу Дусту-му… Да, единственный шанс.

— Святой имам не разговаривает с неверными, — проронил Марк, продолжая лихорадочно обдумывать мои слова. На лице было написано.

Мой ответ был четок до предела:

— Тогда я приму ислам.


Летели ночью, как и в прошлый раз. Вместе с Томасом — Туфиком. Мурыжили меня недолго. Всего два дня. Потом подняли с койки глубоко за полночь, велели собираться. Томас ждал меня в вертолете. Кроме него — двое камуфляжных. Сонный, я еще не вполне сознавал, что происходит. Пришел в себя только в воздухе.

— Тебе повезло, русский. — Томас крепко хлопнул меня по плечу. — Ты даже сам не понимаешь, как тебе повезло.

Я промолчал.

— Хаджи слышал о вас. Он был очень рад, когда вы провернули эту затею с вирусом. Только поэтому дал согласие говорить с вами. Но учтите: не вздумайте ничего просить. Хаджи сам видит и знает, что нужно человеку. Не вздумайте с ним спорить, сохрани Аллах. Делайте все, что вам будет сказано. И имейте в виду: решение святого имама не в силах отменить никто на Земле. Если прикажет, будете работать на нас до гроба. А если решит, что достойны смерти, вас убьют немедленно.

— Не надо только пугать, — буркнул я. Перспектива встречи и беседы с человеком, за голову которого обещан миллиард долларов вознаграждения, не вызывала во мне почти никаких чувств. Я по-прежнему не воспринимал его всерьез. Террорист — да, преступник… Еще один сумасброд, угрожающий миру. Не папа римский, разве что Пугачев. Почти не волновался. Последние недели так измотали, что на волнение уже не хватало сил. Даже любопытство было каким-то вялым, ленивым. Страх? Нет, я не боялся. Самое худшее, что может произойти, — убьют. Всего-навсего. Но убивать меня собирались не раз. Один чечен чего стоит. Я хотел, в конце концов, только одного: чтобы жена и дочь попали в Москву, Чтобы этот самый святой имам лично распорядился освободить их. Вряд ли такой человек станет играть со мной в какие-нибудь игры, как Марк. Марку я не верил ни на грош. Абу Абдалле… на него я только надеялся. Хотел надеяться…

— К делу. — Голос Томаса отвлек меня от невеселых рассуждений. — Сейчас вы должны принять истинную веру. Нога неверного не может ступить на землю, освященную присутствием ал-Мехди. Вы готовы?

— Готов, — равнодушно ответил я.

Принять ислам в вертолете, летящем сквозь черную ночь над пустыней, — это было даже романтично. А если учесть, куда именно летит этот вертолет, и подавно.

— Христианин? — поинтересовался Томас.

— Нет. Атеист.

Как-то у нашей семьи отношения с Богом не сложились. Особенно если учесть деда — капитана НКВД.

— Это хорошо. Сейчас… — Он вынул ручку, блокнот, что-то написал на листке. Оторвал, подал мне.

— Вы должны сосредоточиться на мысли о том, что Аллах — единственный истинный Бог этого мира и всех иных бесчисленных миров, а Мохаммад — истинный пророк Аллаха. Потом прочтете вот эту фразу вслух, громко — и вы мусульманин.

— Так просто?

— Всеблагому не нужны ритуалы. Ему нужно чистое сердце человека.

— А обрезание? — Меня неприятно поразила мысль, что обрезание могут затеять прямо здесь.

— Достаточно просто произнести шахаду. Сосредоточьтесь, пожалуйста…

Вертолет гудел и трясся. Охранники дремали, зажав автоматы между коленей. За окном слоилась непроглядная тьма, словно мы неслись сквозь космос. Ни огонька, чернильно-густая пустота. Нужно было думать о чем-то возвышенном, о Боге. Но я думал о пустоте. О том, как одиноки мы сейчас в этом пустом ночном небе. Какое утлое, ничтожное убежище наша винтокрылая лодчонка, которую гонят сквозь воздух невидимые волны наших и чужих воль. Запертые в хрупком брюхе железной стрекозы, бесконечно чужие друг другу, с неизвестными нам самим мотивами, скрытыми на дне сердец, — до чего мы несчастны и одиноки! Пытаемся пересечь бездну, с ужасом выглядывая в окошко, надеемся хоть звезду увидеть, но там только мрак царит. Мягкие мясные куклы, вооруженные автоматами, скрывающиеся за металлическим панцирем… от кого? От врага, от смерти… от бездны… Пытаемся заполнить пустоту своими теплыми телами, выдавить, вытеснить ее из мира, проложить мостик сквозь бездонную пропасть… Чего же мы так боимся, на самом деле? Почему страх гонит нас сквозь ночь, заставляя крепче сжимать зубы — и руки на стволах оружия? Такие крохотные, беззащитные человеческие личинки… Терзающие себя и друг друга, чтобы заглушить темный ужас, преследующий нас по пятам, стоящий в суровом молчании за каждой дверью, за каждым окном. Кто он? Что он? Имеет ли размер и форму, наделен ли волей и чувствами? Или бесформен, абстрактен, размыт, и суть его — сама лишь засасывающая пустота, и ничего больше? Неужели это и есть Страх Божий — трепет живой, одушевленной плоти перед невидимой, смутной угрозой, перед колоссальным Ничто, проступающим из темных углов, сочащимся сквозь неплотно подогнанные доски, из которых наспех сколочен пестрый балаганчик человеческого мира… Холодок сквозняка, который ощущаешь сразу, стоит только на мгновение замереть в неподвижности… Жалобный скрип фанерной перегородки, на которую опирается снаружи тяжелым, каменным плечом Некто… И надрывная, на коленях, с плачем — молитва: только бы выдержала перегородка! Только бы она выдержала!

…Поднеся близко к глазам листок, исписанный торопливыми каракулями, я громко, внятно, удивляясь необычному звучанию собственного голоса, прочитал:


— «Ашхаду алля иляхаилляЛлах ва ашхаду анна Мухамма-дан расулюЛлах».


Ничего не произошло, небо не упало на землю. Охранники проснулись, вздрогнули, зыркнули на меня удивленно, пробормотали ту же формулу и опять уснули.

— Поздравляю, — сказал Томас. — Теперь вы мусульманин, наш брат. Ваше имя будет Искендер. Я научу вас молитвам. Пять раз в сутки мы возносим хвалы Аллаху, мир ему и благословение. Утренний намаз фаджр символизирует рождение человека. Дневной намаз зухр напоминает нам, что время идет и срок жизни сокращается с каждым мигом. Предвечерний намаз аср заставляет думать о том, что смерть может настигнуть нас в любую секунду, а намаз магриб, выполняемый сразу после захода солнца, символизирует саму смерть. Что же касается последнего намаза — иша, он свидетельствует о том, что все преходяще в этом мире тления, который мы называем дунье, и единственная цель, достойная человека, — вернуться на свою настоящую родину, в мир Ахират. Молитва — это разговор с Аллахом. Вы должны отнестись к этому очень, очень серьезно…


Приземлились на той же самой базе, «Наджам уль-джи-хад». Еще с воздуха я увидел многочисленные яркие костры, суетящихся людей. Мертвая тишина, которая при мне царила здесь ночами, сменилась толкотней и шумом праздника. Народу было гораздо больше: бродили по лагерю, громко и возбужденно болтали, пели песни. У центральной, белой палатки-шатра, ярко освещенной изнутри, я заметил роскошный длинный, сверкающий черным лаком лимузин. Неужели он прибыл из Афганистана на «кадиллаке» или «линкольне»? Или просто старая миллионерская привычка?..

Едва ступив на землю, мы были взяты в плотное кольцо охраной. Явно не те бывшие крестьяне, из которых здесь пытаются наскоро слепить солдат веры. Рослые плечистые подтянутые мужчины в черной униформе и начищенных ботах. Вооруженные чешскими «скорпио».

— Личная гвардия Хаджи, — шепнул мне Томас. — Их еще называют «арабские афганцы». Люди, прошедшие с имамом афганский джихад. Самые преданные его друзья.

«Афганцы» молча окружили нас и повели. В лагере никто не спал. Сидя у костров, муджахиды что-то бурно обсуждали, спорили. Наэлектризованная до предела атмосфера. Багровые отсветы пламени падали на бородатые морщинистые лица, вспыхивали в глазах яркими искрами. Не понимая их речи, я автоматически вычленял лишь несколько слов, звучавших постоянно: Хаджи, имам, Мехди… У одного из костров царило заметное оживление. Сгрудившись на почтительном расстоянии, человек, может быть, двадцать бородачей, замерев, прислушивались к разговору. Возле огня сидели шестеро или семеро счастливцев, среди которых был человек, которого я узнал сразу. Со спины. Высокий, сутулый, худой. В белой чалме. Что-то негромко объяснял собеседникам, делая правой рукой хорошо знакомые мне плавные жесты. Как бы ласково поглаживая невидимую кошку. Мы остановились. На лице Томаса — Туфика цвело благоговение. Один из «афганцев», неслышно ступая, пробрался к костру, наклонился над ухом Абу Абдаллы, что-то шепнул ему. Тот кивнул. Вернувшись, «афганец» крепко взял меня за локоть, повел к костру. Муджахиды почтительно расступились, расползлись в стороны, освободив место рядом со своим предводителем.

Приблизившись, я сел. Он был от меня на расстоянии протянутой руки, Террорист Номер Один. Тот, кого ненавидит весь цивилизованный мир. Самый знаменитый преступник за последние полвека. Хаджи Абу Абдалла. Эмир. Директор. Сокрытый имам. Ал-Мехди-ал-Мунтовар, объявляющий конец света. Человек, которого я совершенно не мог вообразить, представить во плоти и крови. И вот, сидит рядом со мной, поджав ноги, на соломенной толстой подстилке. Одетый в пятнистую простую униформу, поверх которой наброшено нечто вроде халата песочного цвета. Ладони покоятся на коленях. Сияют кроваво, отражая огонь, бриллианты часов. Стекает, струится на грудь холеная седая борода. В глаза ему я посмотреть, честно говоря, побоялся. Заметил только, что в жизни он совсем не такой старый, как на видео. И улыбается.

На меня с настороженным, опасным вниманием смотрели около полусотни горящих внимательных глаз. Таращились, пялились. Могли, наверное, в любой момент растерзать в клочки. В радиусе двадцати ближайших метров воцарилась гробовая тишина. Мертвая. Все ждали.

— Ассалам-алейкум, — ровным, спокойным голосом произнес Террорист Номер Один. Я знал уже, как надо правильно ответить.

— Уалейкум-ассалам уарахметулла-уабаракату… — пробормотал, запинаясь. Губы, язык не слушались, стали чужими и ватными. Мгновенно пересохло во рту, в носоглотке. Басмачам понравился мой вежливый ответ — закивали, даже пара улыбок, кажется, были.

Абу Абдалла внимательно, пристально посмотрел на меня. От этого взгляда что-то екнуло, дрогнуло внутри. Проскакали по коже быстрые мурашки. Как будто он действительно читал мысли. Абу Абдалла протянул в сторону руку, что-то сказал коротко. В протянутую ладонь тотчас услужливо и аккуратно вложили открытую банку говяжьей тушенки. Корова там была нарисована, на банке. Только сейчас я заметил, что люди у костра заняты едой. Он протянул мне тушенку, улыбнулся. Я взял ее, как гранату. Руки были ледяные, мокрые и скользкие. Пальцы дрожали. Один из боевиков подал нож. Восточное гостеприимство… С трудом унимая дрожь, я кое-как выковырял из банки мясо, протолкнул в рот, принялся жевать.

— Шукран, — произнес, еле ворочая онемевшими челюстями. Томас научил — означает «спасибо».

— Аффон.

И, как ни в чем не бывало, Абу Абдалла продолжил прерванный разговор. Сразу же забыл о моем существовании. Забыли и муджахиды, внимая своему кумиру. Лишь иногда я ловил на себе удивленно-неприязненные взгляды. Не прирезали бы в темном углу… Понемногу пришел в себя, согрелся. Съел тушенку. Спустя, может быть, час он наконец закончил речь. Словно повинуясь мысленному приказу вожака, муджахиды тотчас попятились от костра прочь, кланяясь. Мы остались одни. Снова подступил страх. Абу Абдалла смотрел на меня не мигая. От его взгляда в животе я чувствовал нестерпимый зуд. Он улыбнулся:

— Чего ты хочешь, русский? — спросил по-английски с округлым и мягким восточным акцентом.

— Справедливости, — полушепотом ответил я.

— Мы все каждый день молим Аллаха о справедливости. Но наши молитвы еще не исполнились. — Он погладил бороду. — Молись и ты, Искендер.

— Я верю, что только вы можете мне помочь… — Слова не лезли из глотки, застревали, царапались.

— Истинный мусульманин уповает только на Аллаха, мир ему и благословение, — спокойно ответил Абу Абдалла.

— Но ведь… ведь Аллах послал вас… Он улыбнулся снова:

— Всеблагой послал в мир каждого из нас, Искендер. И меня, и тебя. А истинный пророк Аллаха — Мохаммад, да воссияет его слава на небе и на земле.

Я не нашелся что возразить.

— Ты принял истинную веру, — произнес Абу Абдалла после долгой паузы. — Значит, теперь твои жизнь и смерть принадлежат только ему одному, Неизъяснимому. Разве не так?

— Так…

— Заслужи милость Аллаха, и она будет дарована тебе.

— Но… как это сделать?

— Долг каждого мусульманина — сражаться во имя веры. Завтра утром мы выступаем. Тебе дадут автомат. И пусть Благословенный решает, достоин ли ты того, что считаешь справедливостью.

Он замолчал, давая понять, что аудиенция окончена. Двое метнулись ко мне, подхватили за руки и поволокли прочь от костра, в темноту.


Утро следующего дня началось, разумеется, с молитвы. Новообращенный мусульманин Искендер, я всю ночь напролет учил текст инструкции, который составил для меня Томас. Затем повторял его как попугай, таращась на свои ладони, раскрытые перед лицом, и упираясь лбом в землю. Церемония, то бишь намаз, оказалась чертовски сложной. В моем случае она называлась ракаат — намаз для новичков. Сначала требовалось встать прямо, лицом в сторону Мекки, расстояние между стопами — четыре пальца, и произнести вслух: «Намереваюсь ради Аллаха совершить фард сегодняшнего намаза». Затем поднимаются обе руки, пальцы раздвинуты, до уровня ушей. Большие пальцы касаются мочек. Потом произносится формула такбир ифтитах (цитировать нет смысла). Концентрируем взгляд на месте сажда — точки, которой касаются головой при земном поклоне. Правая рука кладется ладонью на левую руку, мизинец и большой палец охватывают запястье. Сложенные таким образом руки опускаем ниже пупка и читаем формулу кыйям. Делаем поясной поклон, произнося при этом «Аллаху акбар». Поясной поклон, руку, выполняется так. Взгляд сосредоточен на кончиках пальцев ног. Голова и спина — на одном уровне, параллельно полу. Ноги прямые. Пальцы рук обхватывают колени. Следом за тем — преклонение коленей, сажда. Опуститься на колени, опереться на обе руки, лбом и носом коснуться земли. Пальцы рук и ног направлены в сторону Каабы. Локти держим на весу, чтобы обязательно были открыты подмышки (скрупулезный Томас привел мне на сей счет мнение некоего аль-Бухари относительно того, как молился сам Мохаммад: «Отдалял руки от боков, широко расставляя их, так что была видна белизна его подмышек»), живот не касается бедер, пятки сомкнуты. Произносим «Аллаху акбар», садимся на пятки. Затем следует формула суб-ханаллах и еще один земной поклон. Это все первая фаза. Во второй фазе после второго сажда читается «Нет Бога, кроме Аллаха…», при этом на словах «ля илляха» указательный палец правой руки поднимается, а на «илля ллаху» — опускается. Потом заключительная фаза. Сидим на пятках, вес тела перенесен на левую ногу, правая чуть отодвинута в сторону, пальцы ее загнуты в сторону Мекки. Нужно сделать двойной салям. Поворачиваем голову вправо, взгляд — на плечо, произносим «Ассаляму алейкум уа рахматуллах». То же самое — в левую сторону…

Не знаю, как удалось мне зазубрить всю эту гимнастику, сопровождаемую длинными арабскими текстами. Но, так или иначе, наутро мой исхудалый оттопыренный зад занял свое место в длинных рядах муджахидских задов, выставленных напоказ свирепому Аллаху. Молились долго, с рвением, то распрямляясь, то снова падая ниц. С ужасом и отвращением я думал, что теперь эту комедию предстоит разыгрывать пять раз в день. Закончив, отправились завтракать. В продовольственной палатке, как и все, получил кусок черствой лепешки, упаковку сухих, твердокаменных фиников и флягу с водой. У остальных фляги уже были. Сухопарый длинноносый старик с козлиной реденькой бородкой наполнял их громадной кружкой из пластиковой бочки, вставляя в горлышко воронку. Моя фляга, исцарапанная, с вмятинами на боку и облупившейся краской, казалось, прошла Сталинград. Вода была теплая, затхлая, мерзкая. Козлобородый оглядел меня брезгливо, скривил губы, презрительно хмыкнул.

В соседней, хозяйственной, палатке мне выдали обмундирование. Стираные-перестираные, линялые, в заплатах штаны и куртку песочного цвета. Размера на полтора больше. Куртка мешком висела на тощих плечах, манжеты доставали до ногтей, а брюки просто не желали держаться. Вояка, мать твою… Бравый солдат Швейк. Еще были ботинки, ношенные и страшные, со сбитыми каблуками. Переобувшись, понял, что ногам каюк. Мало того что ботинки оказались тесны. Кожа, из которой они были сделаны, затвердела до состояния железного листа. Их, наверное, нужно было варить в кипятке сначала. Хромая и поддерживая руками штаны, поковылял прочь. За спиной грохнуло дружное ржание. Усевшись на песок, кое-как разорвал тишотку, скрутил кусок ткани и сделал себе что-то вроде пояса, затянув на животе тугим узлом. Закатал рукава куртки, застегнулся. Кто-то бесцеремонно схватил меня за плечо, заставил рывком встать. Передо мной стоял приземистый, рыжебородый и мрачный дядька, с ног до головы увешанный оружием. Выглядел он лет на сорок или больше — дочерна загорелый, с обветренным и грубым, как мои боты, морщинистым лицом уроженца пустыни. Что-то сказал мне раздраженно, я ни черта не понял. Пожал плечами. Дядька жестом указал следовать за ним.

На площадке у лагеря заканчивалось построение. Войско наше доблестное насчитывало тысячи полторы человек. Наверное, по дороге ожидалось подкрепление. Муджахиды выстраивались в колонны, смеялись, хлопали друг друга по плечу. Меня поставили в строй. Рыжий снял с плеча «АКМ», подал мне. Я взял оружие — старенький, с вытертым прикладом автомат, совершенно такой же, какой мы разбирали-собирали в школе на уроках военной подготовки. Вместе с автоматом я получил дополнительный рожок патронов, завернутый в грязную тряпку. Все, готовый воин ислама. Кое-как затолкав магазин в бездонный карман штанов и повесив «АКМ» на плечо, принялся озираться по сторонам. Чуть поодаль стояли шесть небольших бронетранспортеров «вай-иер» и грузовики. На броне и в кузовах достойны были ехать лишь избранные: «арабские афганцы», еще какие-то суровые типы, около двух сотен. Простая пехота шагала пешком. За грузовиками увидел здоровенный тягач с платформой. На платформу грузили бесконечно длинный лимузин имама. Сам Абу Абдалла уже разместился на одном из бронетранспортеров. Вчерашний камуфляж сменился ослепительно белым шелковым халатом до пят, у них это называется «габия». За поясом — виденный мной по ти-ви кинжал, на плече — автомат. Поднявшись в полный рост (только теперь я увидел, что Абу Абдалла — двухметровый гигант), простер руку и начал говорить. Ильич на броневике… После каждой длинной фразы следовала пауза, и муджахиды, потрясая оружием, неистово горланили «Аллаху акбар!». Рядом вертелся Томас — Туфик с цифровой видеокамерой. Снимал исторические события — первые дни Последнего джихада. Он здесь вроде фронтового корреспондента, решил я и не ошибся.

Закончив речь, Абу Абдалла сел на броню, и его «вай-пер» первым тронулся с места. Потянулась техника, затем мы. Рыжий оказался кем-то вроде старшины, командовал нашей сотней. Инвалидной командой, если точнее. Меня определили в самое захудалое подразделение, состоявшее сплошь из бывших местных землепашцев. Корявые длиннорукие кособокие мужики, выкопченные солнцем, как селедки, в выцветшей военной форме они смотрелись так же смешно, как и я. Кривоногие все какие-то, низкорослые, худые, штаны пузырятся на коленях. Пыльные, немытые, воняет от них как от старых псов — и потом, и зубной гнилью пополам с чесноком, и кислятиной, словно протухшим сыром. Хорошая компания. Единственным человеком, выглядевшим более-менее достойно, был сам командир. Рахмон его звали. Прикрикивал на свое стадо, заставлял шагать в ногу, мог и под ребра бесцеремонно пнуть. Мне он, не знаю отчего, понравился. Такой батька-старшина, который возится с салагами…

Ноги стер уже метров через пятьсот. Дикая, невыносимая боль. Водянки полопались, что-то мерзко хлюпало в ботинках. Еле тащился, едва-едва, через силу ковылял, сцепив зубы. Темп мы выдерживали приличный, мужики слева и справа от меня шагали как ни в чем не бывало, привычные. Вдобавок утренняя зябкая прохлада сменилась тяжелой безветренной жарой. Кожа моя, отвыкшая от солнца во дворце, синюшно-белая, как у забитого цыпленка, тотчас покраснела и горела жутким зудом. Лицо превратилось в пылающую болезненную маску, словно кипятком обваренное. Растрескались пересохшие губы. Любое движение лицевых мускулов отзывалось болью. Моргнуть было больно! Смачивал ладонь водой из фляги, кое-как освежал воспаленную кожу, но солнце мгновенно высушивало влагу. Казалось, оно прожигало меня насквозь. Начала кружиться голова, перед глазами вспыхивали быстрые серебряные искорки, пейзаж смазывался и плыл. Несколько раз я оступался, чуть не падал. Идущие сзади наталкивались на меня, безжалостно наподдавали твердыми как камень коленями. Поход сквозь сауну… Я обливался потом. Лило от самых корней волос до пяток. Запасы влаги в теле иссякали с каждой минутой. Смертельно хотелось пить. Никогда еще в жизни я не испытывал такой чудовищной жажды, кроме того страшного первого дня в зиндане. Но в яме со мной рядом были мои родные люди, Танюша, Еж… Где они, что с ними? Нет, нет, об этом лучше не думать. Любая посторонняя мысль сбивала с шага, заставляла спотыкаться. Пару раз Рахмон отпускал мне увесистые оплеухи. Чтобы не упасть, не свалиться в обморок, принялся считать шаги — от одного до десяти. Постепенно установился и ритм дыхания: три шага — вдох, три шага — выдох. Изо всех сил пытаясь концентрироваться на дыхании и ходьбе, брел, окутанный, словно в парной, горячим туманом. Воздух плавился, над барханами стояло зыбкое дрожащее марево. Выкатившись на середину неба, беспощадное солнце обрушивало на нас раскаленную прозрачную лаву. Сквозь прохудившиеся подошвы стопы жег накалившийся песок. Автомат казался тяжелым, как кусок рельса, ремешок его растирал плечо. Господи, думал я, Господи, дай мне сил не упасть и не окочуриться здесь, по дороге… Дай мне сил, Господи!..

Не знаю как, не знаю, каким чудом удалось доковылять до привала. В последние минуты казалось: иду не я, но заводной бесчувственный механизм, кукла. Когда колонна остановилась и прозвучала команда, просто упал вперед лицом, рухнул. Отключился, провалился в обморок, в беспамятство. Тотчас — жестокий пинок под ребра, потом — еще один. Проклятый Рахмон!.. Оказалось, пора молиться. Муджахиды выстроились рядами, раскрыли ладони перед собой. Снова речь Абу Абдаллы с бронетранспортера. У него просто страсть к речам. Я ждал как чуда того момента, когда можно будет опуститься на колени и задрать к небу жопу. Стоять было невыносимо. Прижавшись к раскаленному песку, снова отключился… снова пинок. Молились примерно полчаса. Думал, не переживу молитвы. Наверное, честь для мусульманина умереть в такой момент, не знаю. Аллах лишил меня этого удовольствия…

Природной тени, разумеется, нигде не было. По крайней мере для нас. Избранные отдыхали в тени бронетранспортеров и грузовиков. Абу Абдалла забрался в свой лимузин. Там ведь у него кондиционер, у гада, с тоской подумал я. Наша рота перекусывала на солнышке. Крестьянам этим было не привыкать, они вообще никак не реагировали на жару. Не обращали на нее внимания. С аппетитом уминали лепешки, грызли окаменелые финики, запивая водой, болтали. Открутив пробку фляги, я обнаружил, что воды осталось ровно на один маленький глоток. С тоской дососав воду, положил в рот безвкусный сухой финик, напоминавший морской голыш. Есть не хотелось. Вряд ли дотяну до вечера, отчетливо всплыло в мозгу. Вряд ли…

Рахмон опустился передо мной на корточки. Взял флягу, поболтал, бросил. Что-то неприязненно сказал. Ткнул пальцем в ботинок, жестом потребовал разуться. Подчинился. Стопы были перемазаны кровью и жижей из разодранных водянок. Сплошь покрытые ранами, в пятак каждая. Поцокав языком, Рахмон крепко ухватил меня за щиколотки и вдруг сунул обе стопы глубоко в раскаленный песок. Я взвыл от боли как дикий зверь. Словно обмакнул ноги в кипящий суп. Сопротивляться не было сил. Садист, не отпуская щиколоток, вынул мои стопы из песка, осмотрел внимательно. Раны присохли, затянулись. Природная медицина, если можно так выразиться. Что-то коротко бросив мне, встал и ушел. Вернулся минут через пять. С новой парой башмаков, поприличнее. И с двумя лоскутами грубой ткани. Обмотал мне портянками ноги, потребовал обуться. Так было действительно гораздо лучше. Просто никакого сравнения. Отлил мне воды из своей фляги. По его речи и мимике я понял, что воду надо расходовать бережно. Пить крошечными глотками. И не глотать сразу, но долго держать во рту. Еще принес мне тюрбан. Длинное полотенце из домотканого полотна. Показал, как надо повязывать. Жаль, не было зеркала: в тюрбане, красный, небритый и потный, я смотрелся, наверное, потрясающе.

— Спасибо, — сказал Рахмону зачем-то по-русски.

Тот кивнул, отошел в сторону.


Следующий переход одолел уже легче. Считал шаги, дышал, концентрировался. Ботинки пришлись точно впору, мягкие портянки защищали ногу. К концу дня был смертельно усталый, но живой. Однако после вечерней молитвы день не закончился. До глубокой ночи Рахмон учил меня собирать и разбирать «АКМ». Со школьных времен я, конечно, ничего не помнил. Собирать, разбирать, смазывать. До полного автоматизма. Не знаю, отчего он со мной нянчился. Может, приказ получил. Учитель он оказался неплохой, но вспыльчивый. За каждую ошибку я получал или злобный окрик, или тычок под ребра. Кулаки у «старшины» были будьте-нате: мозолистые, крепкие. Насилу откупившись от Советской армии, оказаться «молодым» в армии муджахидов. Даже смешно. Надеюсь, хоть дедовщины здесь нет. И нет в пустыне сортиров, которые нужно драить зубной щеткой.

Утром, после обязательной молитвы, тронулись в путь и к обеду достигли крохотного селения. Горстка полуразвалившихся глинобитных домиков с плоскими крышами, две-три чахлые пальмы. Народ, человек пятьдесят, высыпал нас встречать. Смотреть на них было страшно. Старики, женщины и дети. Отощавшие до такого состояния, что на ум приходил Аушвиц. Скелеты, обтянутые коричневой кожей. С втянутыми'щеками, с глазами, запавшими глубоко внутрь черепа. В лохмотьях, с трудом прикрывающих омерзительную наготу. Хрупкие черепа с трудом держатся на тощих, как палочки, морщинистых шеях. Беззубые шамкающие рты. Исковерканные шишковатые пальцы. Ужасные женщины без возраста, у которых вместо грудей — складки иссохшей кожи. Невыносимое зрелище — дети. С животами, раздутыми рахитом. Кривоногие карлики-пузыри с лицами древних старцев… Все они, эти жуткие люди, измученные многолетним жестоким голодом, падали, счастливые, ниц перед «вайпером» Абу Абдаллы. Встречали его как Бога. Как пророка Мохаммада, явившегося к ним со страниц Корана. В белоснежном одеянии, с бриллиантовыми часами, Террорист Номер Один выглядел здесь существом с другой планеты. Или сказочным джинном, такой у него был вид. Пока он обеими рукам благословлял несчастных со своего бронетранспортера, сбоку подогнали грузовик. «Арабские афганцы» принялись выгружать на землю мешки с мукой, ящики с тушенкой и сушеными финиками. Голодные вздрогнули, как животные. Только присутствие имама удерживало их от того, чтобы не наброситься на еду, не разорвать мешки и ящики в мелкие куски. Что-то каннибальское было в глазах, первобытно-звериное. Абу Абдалла величественно и медленно спустился с бронетранспортера, принялся лично раздавать финики и тушенку. Люди принимали банки и пластиковые упаковки с благоговением, с невыразимым немым восторгом. Томас — Туфик снимал, суетился. Бегал вокруг, искал выгодный ракурс. Какие выйдут замечательные, черт побери, кадры! Мне стало противно до рвоты. Вслед за едой пошли ящики медикаментов. Один из стариков, с ног до головы изъеденный какой-то кожной болезнью, схватил одну из коробок, опрометью кинулся прочь. Хохотал, пробегая мимо меня, разевая рот с торчащими обломками желтых сгнивших зубов. Но, не рассчитав, видимо, силы, упал, выронил коробку. Упаковки аспирина «Байер» рассыпались у моих ног. Я присел на корточки, помогая старику собрать таблетки. Любопытства ради взглянул на срок годности — 12.07.2000 стояло на кон-валюте. Просроченные давным-давно! Что же он так, этот Мехди…

Сопровождаемые криками «Аллаху акбар!», отправились дальше. Примерно через час головной бронетранспортер вдруг остановился. Остановилась и колонна, но команды начать привал не было. Абу Абдалла слез со своего «вайпера», в окружении молчаливых «афганцев» пошел в сторону. Кто-то услужливо постелил на песок коврик. Сел. Томас установил перед ним свою камеру на треноге. Сразу после этого двое муджахидов торжественно, как курсанты у знамени, встали слева и справа возле своего предводителя, натянули на лица черные маски. Я уже понял, что это спектакль — маски. Сценические костюмы. Остальные отошли в сторону, образовав круг. Абу Абдалла начал говорить в камеру. Очередная речь, новая проповедь. Мусульманскому Наполеону пришла в голову свежая идея, которую необходимо запечатлеть для благодарного человечества. Для той части человечества, которая останется в живых, если сбудутся недвусмысленные пророчества этого типа…

Речь длилась долго, более двух часов. Абу Абдалла что-то обстоятельно пояснял невидимым слушателям, развивал какие-то мысли. Говорил артистично и убедительно. Жаль, я не понимал ни слова, да и стоял далеко, ничего не было слышно. Мы жарились на солнце, в строю. Никто не посмел покинуть колонну и сесть. На лицах муджахидов читалось бесконечное уважение к их идолу. Наверное, они и до вечера готовы были так стоять, без движения…

Вечером меня нашел Томас, потащил в палатку. Нужно было срочно передать бесценные кадры по Интернету для катарской телекомпании «Аль-Джазира». Спутниковая связь почему-то сбоила. Я возился с ней долго, но настроил в конце концов. Коротко расспросив меня о новых впечатлениях, он принялся пересказывать содержание речи:

— Хаджи говорил сегодня о милосердии. Почти все суры священного Корана, ал-Коран ал-Керим, начинаются словами «Бисмилла ар-Рахмон ар-Рахим». Мы называем Аллаха «ар-Рахману» — «всемилостивый» и «ар-Рахииму» — «милосердный». Это означает, что подлинное милосердие доступно только ему одному, Всеблагому, который заповедал всем правоверным совершать закят, то есть подавать милостыню и помогать нуждающимся — творить садака. Сказано в хадисе, что садака уничтожает грехи, как вода гасит огонь, отгоняет болезни и закрывает путь к семидесяти видам зла. Аллах, мир ему и благословение, возместит ущерб дающему садака и поможет одержать победу над врагами. Заповедь о закяте — четвертая из пяти величайших заповедей Аллаха, мир ему и благословение. Люди не могут быть по-настоящему добры, если не веруют. Но даже искренне верующий человек не способен проявить подлинное милосердие, поскольку все души в нынешнее время слишком загрязнены эгоизмом. Однако Коран требует от мусульманина творить закят с чистым сердцем. Как же в таком случае соблюсти заповедь? Ответ простой. Акт высшего милосердия, которое только доступно мусульманину, — убивать врагов Аллаха. Здесь не может быть никакого эгоизма, поскольку такое убийство совершается исключительно ради веры. А любое действие, лишенное эгоизма, есть великая заслуга перед Всеблагим. Милосердие же здесь двояко. С одной стороны, мертвый враг ислама не сможет больше причинить вреда мусульманам, чем исполняется заповедь о помощи нуждающимся. С другой стороны, душа кафира, насильственно освобожденная от тела, искупает таким образом часть своих грехов. Хаджи учит, что мусульманин, принявший участие в джихаде, является более милосердным, чем тот, кто подает нищему кусок хлеба.

Железная логика…

— И часто он произносит такие речи? — поинтересовался я. — Всякий раз, когда есть вдохновение?

— Это не вдохновение, это прозрение — кашф, — авторитетно пояснил Томас. — Только великие святые получают от Всеблагого кашф так часто, как Хаджи. Аллах ниспосылает имаму нур, то есть свет, и в сиянии этого света имам видит Истину так же отчетливо, как вы видите меня. Даже еще яснее, ибо нет ничего сокрытого перед лицом Непостижимого.

— Что же это за Истина, разъясните? Я ведь теперь мусульманин, имею право знать…

— Какой же вы мусульманин? — саркастически усмехнулся Томас. — Вы человек, заблудившийся в пустыне, которого согласился взять с собой большой караван. Но Хаджи сказал, что вы скоро покинете нас. Очень скоро.

— Когда же?

— Когда этого пожелает Аллах, разумеется. — И он, взяв за локоть, повел меня к выходу.


…Поход продолжался уже неделю. Медленно двигались через пустыню, молились, слушали проповеди. Ночами жгли костры из сухого верблюжьего дерьма. Оказывается, отличное топливо! Легкое, быстро разгорается, дает много тепла. В одном из грузовиков везли мешками верблюжье дерьмо — мелкие катышки, напоминавшие нашу жужелку — шлак. Еще Рахмон научил меня печь лепешки в раскаленном песке. Очень просто: мука, вода, соль, суешь в песок — и спустя четверть часа лепешка готова. Нам сдались без боя полтора десятка селений, где Абу Абдаллу встречали как самого Бога. Попали в одно селение, где добывали соль. Страшно. Люди вкалывают на солнце, кожа белая, иссушенная, красные глаза. Шахта в принципе неглубокая, но работать там можно только на четвереньках. Допотопными инструментами откалывают тридцатикилограммовые прямоугольные плиты, обтесывают кое-как и отдают приходящему за ними каравану. И селение, и работники — частная собственность караванщика. Он платит гроши, а чаще — мукой или крупой. Обыкновенное рабство. А соль караван везет черт знает куда — через всю Сахару, в Тимбукту. Абу Абдалла сделал очередной красивый жест: выкупил деревню у караванщика. Зачем — непонятно. И'сам, по-моему, не знал, зачем подарил рабам свободу. Главное — подарил.

Казалось, зловещий генерал Дустум растаял, растворился в воздухе. Никто не послал в нашу сторону ни единой пули. На лицах муджахидов читалась святая уверенность в том, что они победоносно прошагают хоть до самого Нью-Йорка, и море расступится перед их имамом, как было с пророком Мусой, Моисеем. Я обвыкся, смирился с жарой, загорел дочерна, отпустил шикарную бороду. Начал понимать отдельные арабские слова. Тревога не отпускала. Триумфальный рейд выглядел прямой дорогой в хорошо расставленную ловушку, в западню. Много раз я пытался разузнать у Томаса — Туфика, как обстоят дела, но он отвечал мне цитатами из Корана. Скорее всего дела были не очень. Рассуждая логически, я пришел к выводу, что Дустуму невыгодна война в песках. Он ждет нас на подступах к столице. Ждет, пока мы окончательно уверимся в своей непобедимости. Расслабимся, утратим боевой дух. Каждый день из-за барханов подтягивалось подкрепление — от крошечных, в дюжину бойцов, отрядов до многолюдных берберских бригад. Тысячи три нас уже было, не меньше. Интересно, сколько тысяч у Абделькадера Дустума?..

Чем ближе подходили к столице, к краю пустыни, тем осторожнее становились наши командиры. Теперь, прежде чем начать дневной переход, вперед высылались отряды разведчиков. Смешно, но даже это Томас — Туфик объяснял с помощью Корана: «Пророк послал к Басба разведку, чтобы разузнать, что делает караван Абу Суфьяна». Однажды вечером Рахмон срочно собрал наше убогое подразделение — видимо, получил приказ. Выглядел обеспокоенным, встревоженным, много суетился. Отобрал пятнадцать человек, и меня вместе с ними. Усадил у костра, раздал тушенку, лепешки и финики, заставил плотно поесть и напиться крепкого горького кофе. Проверил у всех оружие, обмундирование. Было ему очень не по себе, Рахмону. Что-то чувствовал. И совсем не радовался, что я попал в группу. Вряд ли взял бы он меня по своей воле. Муджахиды с самого начала терпели мое присутствие, но держались всегда в стороне. Никто даже не поздоровался ни разу. Чужой есть чужой. Потенциальный предатель. И вот теперь предстояло идти в ночь. Всем вместе. Рахмон что-то подробно объяснял, давал инструкции, в которых я не понимал ни бельмеса. Чтобы не выглядеть последним идиотом, демонстративно громко щелкнул затвором, проверил боезапас, подтянул шнурки на ботинках, улыбнулся через силу: готов. Рахмон глянул на меня, грустно покачал головой. Затем принялись молиться. Во мне проснулось что-то мальчишеское: надо же, идем на разведку, с автоматами, как на войне… Я тогда еще не совсем понимал, что мы на войне. На настоящей войне. Все выглядело костюмированной драмой, спектаклем. Особенно живописно смотрелись вооруженные берберы на своих сухопарых злых верблюдах. «Лоуренс Аравийский», был такой фильм…

После полуночи из ниоткуда выкатилась, как серебряная монета, громадная луна. Барханы засеребрились, словно на них выступил искрящийся иней. Шагая по едва заметной тропе и стуча зубами от холода, я любовался нереальным зимним пейзажем. Казалось, еще немного — и звезды полетят на землю крупными пушистыми хлопьями, завьюжит и пойдет кружить по пустыне бесноватая февральская метель. Залитая холодным лунным серебром, невысокая горная гряда, к которой мы направлялись, казалась могучим айсбергом, возвышавшимся среди оледенелого моря. Горстка бородатых замерзших людей, мы были вроде одиноких полярников, бредущих сквозь царство холода и мрака в неведомую даль. Тишина стояла такая, что не хотелось верить звукам собственного дыхания, торопливым ударам сердца. Заколдованный край, заколдованный мир… День и ночь несовместимы между собой, их невозможно поставить рядом, объединить в сутки. Расстояние между небом и землей ощущаешь длиной своего позвоночника. Лица идущих рядом настолько чужие, что даже перестаешь их бояться. Все нереально, все перевернуто с ног на голову. Какая-то изнанка мироздания, обратная сторона… Ведь верили же люди когда-то, что Земля полая и мы живем внутри. А кто тогда — снаружи? Я чувствовал даже не страх — какое-то странное недоумение. Как если бы очутился в мастерской Господа Бога и застал его за работой. Обдумывающего, как исправить очередную несуразицу. Ошибку в алгоритме. Мне вдруг показалось, что я увидел нечто запретное. Незримого механика, который является ночами и тайком ремонтирует механизм, возится с неподатливыми болтами и гайками. Словно вор, пробирается он через окошко при свете луны. Виновато оглядываясь по сторонам, позвякивает инструментами… И более всего на свете хочет, чтобы машина работала — пусть кое-как, пусть со скрипом, но только не остановилась бы. Только бы не встал, не замер конвейер…

Рахмон вскинул руку. Остановились, замерли. Тропа шла между двумя приземистыми, но крутыми, с отвесными и плоскими, как дверцы шкафа, стенами кусками скальной породы. Блестящий камень отливал скорбным ледяным блеском, черный и студеный. За этой парой, Сциллой и Харибдой, начиналось нечто вроде неглубокого ущелья, ложбины. Тень, падавшая от правой скалы, наполняла ее густой и неподвижной угрюмой темнотой. Рахмон обернулся, посмотрел на нас, заглянул каждому в глаза. В лунном свете, преображавшем предметы, мы выглядели странно, непохожие на себя дневных. Какая-то бледная печаль сошла на грубые, неумелой топорной резьбы, бородатые лица, придавая им утонченную изысканность венецианской маски. Отрешенные, покрытые потусторонним глянцем, со странной глубиной, открывшейся во взглядах, муджахиды напряженно всматривались в ночь, которая беззвучно плескалась в каменной чаше. Пейзаж был спокоен и нем, как фотография. Даже ветер стих, перестал шуметь сухими ветвями редкого колючего кустарника, который можно было принять за сидящие на корточках фигуры врагов. Потоптавшись в нерешительности еще несколько минут, осторожно двинулись дальше. Тропа уверенно вела все глубже в ущелье, изгибаясь, сдавленная до боли отвесными стенами. Что там, впереди, куда мы идем, — я не знал. Чувствовал только каким-то открывшимся внезапно звериным нюхом — опасность. Не стоит туда ходить, бормотал настойчивый некто, укрывшийся за грудной клеткой, не стоит, не стоит… Думаю, муджахиды ощущали то же самое, и Рахмон — первый. По тому, как мягко он ступал, переливаясь беззвучно с ноги на ногу, как вертел головой в разные стороны, как вскидывал руку при малейшем шорохе, я чувствовал: командиру не по себе. Позиция была абсолютно невыгодной для боя. В узкой каменной щели мы беззащитны как куры, стоит лишь противнику блокировать выход. Автоматчики на скалистом гребне могли расстреливать нас не целясь. Но автоматчиков пока не было. Задрав высоко голову, я увидел, как сонное небо перечертила быстрая хвостатая комета. «Загадай желание», — говорила когда-то мама. «Выбраться бы отсюда живым! — вдруг плеснула отчаянная мысль. — Только бы живым вернуться!»

К счастью великому, опасный участок скоро кончился. Скалы немного попятились, давая волю тропе, а затем и вовсе разбежались в стороны, обнаружив крохотную, в десяток кубиков-домов, деревню. Наверное, это и есть наша цель, решил я. Обследовать, проверить селение, чтобы затем, ясным днем, имам мог безбоязненно явиться сюда и вершить благодеяния. Домишки выглядели убого и мирно, облепленные клочьями неподвижного черного воздуха, как ватой. Укутанные в нее, как елочные игрушки, спали еще глубже, наверное, чем их голодные, с урчащими вздутыми животами, обитатели. Полумертвые вообще от голода, как и все люди, населяющие эти поганые места. Если бы не шалая собака, которая ни с того ни с сего принялась хрипло и отрывисто лаять, деревня напоминала заброшенное кладбище египетских каких-то времен с печальными, разграбленными гробницами. Услыхав отрывистое гавканье, Рахмон застыл на мгновение столбом, затем резким жестом велел нам всем немедленно лечь на землю. Послушно повалились, ткнулись носами в щебенистый грунт. Нас ли почуяла собака? Или кого-то другого? Мне было нехорошо. Тяжелой, бессловесной тушей навалился удушливый страх. Ладони, холодные и липкие, вцепились в оружие. Никогда еще автомат не казался мне роднее и ближе всего на свете, спасательным кругом настоящим. Жилка, которая билась на виске, отзывалась внутри черепа колокольным звоном. Равнодушная луна скрупулезно обнажила все детали пейзажа, от мелких остроугольных камешков до круторогих скал. Скрываясь от ее беспощадного света, мы вжимались в упругую, неподатливую мглу, словно продавливали в ней формы своих тел. Пес то успокаивался, то вновь принимался за свое. Эхо подхватывало, усиливало, умножало звонкий лай. Казалось, поблизости бродит целая свора длинноногих, облезлых, злобных и неугомонных бездомных собак. Приказа вставать не было. Скрывшись за высоким, в рост человека, треугольным камнем, Рахмон наблюдал за деревней. Как по мне, никаких признаков жизни в деревне не появилось. Пес разве что… ну подумаешь, пес. Трудно сказать, сколько длилось невыносимое ожидание. Любой посторонний звук воспринимался как сигнал тревоги, мы боялись пошевелиться, двинуть рукой или ногой. Мышцы затекли и мучительно ныли, пробирал до костей холод, сводило суставы жгутами судороги. Только облачка сизого пара поднимались в воздух и быстро таяли.

Наконец Рахмон вынырнул из-за камня длиннорукой тенью, подал знак. Осторожно, как по минному полю, начали спускаться. Метров через сто разбились на три группы, по пять человек. Моя, с Рахмоном во главе, двигалась прямо вперед, две другие заходили слева и справа. Если я правильно понял язык жестов (уже часа два никто из нас не проронил и слова), решено было встретиться на противоположной стороне долины, у смутно серевшей сквозь темень полуразрушенной мечети. Дождавшись, пока звуки шагов ушедших в ночь муджахидов перестали быть слышны, Рахмон снял автомат с плеча, взял его наперевес и негромко вздохнул. Вздох вышел слишком печальный какой-то. Обреченный.

Деревня действительно будто вымерла. Даже пес беспокойный, и тот заткнулся. Мрачные, насупленные, неприветливые, стояли дома-гробницы с узкими окошками, за которыми клубилась сплошная чернота. Каждый из домов мы брали в кольцо, осматривали со всех сторон, обнюхивали. Никаких признаков жизни. Если внутри кто-то и есть, эти люди не опаснее мертвецов. По крайней мере хотелось верить. От дома к дому, от дома к дому… Пока все спокойно, утешал я себя, пока что все абсолютно спокойно… Внезапно Рахмон вздрогнул, замер как вкопанный. По одной лишь его спине можно было понять: что-то не так, опасность! Жестом поманил нас к себе. Я подошел тоже и сразу увидел: на земле, вытянув длинные тощие лапы, лежала косматая дворняга с перерезанным горлом. Оскаленная пасть, полная свежей крови, серебристо-белые в лунном свете клыки, мертвый длинный язык вывалился набок и покрыт пылью. Я дико огляделся по сторонам, перехватило дыхание. Клянусь, если бы было куда убежать, пулей рванул бы с места! До того страшно стало. Они были где-то совсем рядом. Знали о нас, видели, наблюдали. И мы, если так, у них на мушке. В любую минуту…

Постояв еще немного, Рахмон решительно переступил через собаку и зашагал дальше. Мы потянулись следом, гуськом, дыша друг другу в затылок, держа оружие наперевес. До мечети оставалось не так уж далеко, какая-нибудь сотня метров. Обследовали еще несколько мертвых домов — тихо, спокойно, безлюдно. Напрасно вслушивались в оглушительную тишину: враг не подавал признаков жизни, не обнаруживал себя. Умиротворенный пейзаж, призрачный, печальный и загадочный, излучал ровные волны покоя. Луна зависла над самой головой, огромная и ясная, как безмолвный небесный колокол; теплые лучистые звезды мерцали в пространстве, словно там, в параллельной вселенной, раскинулся громадный ночной город с широкими, залитыми электрическим огнем авеню, ресторанами, небоскребами и миллионами бессонных бодрых прохожих, покинувших свои дома в поисках новых удовольствий. Здесь, среди древнего, от праотцев еще, великолепия, очень легко, казалось, можно было не думать о мертвой собаке, забыть о ней. Словно погружаясь в глубокие воды, мое сознание стремилось завернуться в мягкий кокон спасительного полусна — так ребенок прячется под одеяло, спасаясь от навязчивого кошмара.

Мы достигли мечети первыми. Ни одна, ни другая группы еще не появились, еще были в пути, Бесформенная постройка из саманного кирпича, казалось, пережила прямое попадание артиллерийского снаряда. Превратилась в живописную руину, наводившую на мысли о фараонах незапамятной древности. Прилепившись к скале, с остатками грубого резного орнамента, составленного из переплетения арабских букв, хрупкая, как спичечный домик, мечеть смотрелась отличным завершением пейзажа, его лучшей, важнейшей частью, строгим и мудрым напоминанием о жестокой бренности живого и неживого тоже. Спрятавшись в руинах, мы наконец ощутили себя в безопасности, оживились, расслабились. Кто-то чихнул с наслаждением, зажав нос и рот ладонью, кто-то шепотом прочитал ду'а, кто-то взялся перематывать портянку. Я сел на холодный обломок стены, вытянул ноги… От перенапряжения нервов, которое начинало теперь мучительно рассасываться, потянуло в сон. Веки отяжелели, навалились на глаза. Соснуть бы сейчас, забившись в темный угол, до рассвета. До тех пор, покуда не выйдет солнце, расставляя предметы по местам, пока не вспенится воздух привычным уже крутым банным жаром… Шорох, приглушенный топот — две другие пятерки, озираясь по сторонам, втекли под спасительную тень саманной стены. Муджахиды сдержанно кхекхекали, вполголоса переговариваясь между собой, хлопали друг друга по плечам, посмеивались полушепотом. Испытывали, видимо, то же самое, что и я: боялись до колик, старались не обнаружить друг перед другом свой страх, сохранить лицо, выглядеть героями. Прекрасно знали, что предстоит еще обратный путь через мертвую деревню, где собака с перерезанным горлом медленно коченеет, покрытая лунными брызгами. Где прячутся во мгле неизвестные. Где летучей мышью носится, невидимая, смерть, выбирая себе добычу. Краем глаза я наблюдал вымученные улыбки, раздвигавшие волосатые щеки, лихорадочный, нездоровый блеск в глазах. Руки, которые упорно не желали лежать спокойно на коленях, принимаясь то копошиться в бороде, то поглаживать приклад автомата, то в десятый раз перевязывать превосходно, туго затянутые шнурки растоптанных ботинок. Чужие мне, мне же самому заклятые враги, эти люди вдруг сбросили с себя маски монстров, и я очень остро почувствовал, что сейчас, здесь нет никого роднее и ближе. Они были моей единственной надеждой, моей вооруженной охраной, моей козырной картой в поединке с неведомой и грозной силой судьбы. Только с ними, плечом к плечу, я мог вернуться в лагерь живым и невредимым. Под ветхими сводами древней мечети, в чужих горах, у края вымершей деревни, у порога смертельно опасной неизвестности, мир разломился, как плитка шоколада, на две неравных части: «мы» — и «они». «Наши» — «ненаши». Они наводняли собой мглу, роились в ней, как опасные насекомые со стальными жалами, скрывались за каждым камнем, готовя к бою оружие. Мы сидели тесным кружком, с автоматами на коленях — чуть больше дюжины млекопитающих существ с мягкими уязвимыми телами, стремясь продлить передышку, паузу… Никогда раньше я не ощущал такого странного, кровного родства. Родства превыше языка и нации, религии и вражды. Основанного на простых вещах: жизни и смерти. Перед лицом пугающего нечто, перед лицом безликой силы, притаившейся в нескольких шагах, мы неудержимо, невольно сливались в одно целое, в общую плоть. Я понял наконец, что такое настоящая безопасность… Это когда рядом с тобой, и слева, и справа, — такие же, как ты, испуганные вооруженные люди. Комок, ядро. Кулак, сжатый от страха до хруста в костях, до ногтей, впившихся глубоко в кожу. Когда перестаешь быть единицей, одиночкой, переплетая свои нервы, свои суетливые мысли с мыслями и нервами других…

Рахмон встал. Одернул куртку. Пригладил рыжую бороду, покрепче ухватил автомат обеими руками. Стало ясно: пора. Рахмон пошел первым. Долго стоял у стены, словно прирос к ней, затем с мукой отлепился, сделал несколько шагов вперед, водя стволом «АКМа» в разные стороны. Тихо. Сделал нам знак. Группы ушли по очереди, одна за другой, с разрывом в несколько минут, по тем же маршрутам. Двигались все быстро, споро. Скорее, скорее, скорее — прочь отсюда! Наша команда отправилась последней. Довольно быстро дошли до мертвой собаки, остановились все невольно. Постояли, взяв оружие на изготовку. Погрозили стволами застывшим домам с провалами черных окон. Отправились дальше, стараясь не сорваться на отчаянный бег. Наконец деревня осталась позади. Все мы, пятнадцать, собрались у того самого камня, где командир отдал приказ разделиться натрое. И вот — вернулись. Живые, здоровые. Сорокалетние мужики радовались как дети. Сверкали глазами, скалились, пританцовывали, ржали, прикрыв ладонями рты. Я тоже смеялся, чувствовал себя совершенно счастливым. «Аллаху акбар!» — тихо и хрипло сказал Рахмон, и мы откликнулись, громче, наверное, чем следовало бы: «Аллаху акбар!»


…В какой именно момент ударил пулемет, сказать не могу. Помню, двигались цепочкой сквозь ущелье, в самом узком его месте, как вдруг над головами оглушительно загремело.

Пули шибанули о скалу, высекая искры и острые осколки, брызнувшие в разные стороны. Чудовищное эхо, многократно усилив гром, обрушило на нас похожую на камнепад свирепую лавину звуков, от которой лопались барабанные перепонки. Закричав страшно, я сразу упал ничком, обхватив голову руками. Били из нескольких точек, сверху. Пули отвратительно тонко свистели слева, справа, везде, рассекая воздух на мелкие обрывки. Я чувствовал дикую, ни с чем не сравнимую панику. Зажал уши ладонями, стиснул веки, пытаясь врасти в землю, исчезнуть, превратиться в ничто — лишь бы только не слышать этого проклятого грохота! Рядом, в двух шагах, кто-то тонко, по-девичьи как-то, взвизгнул и рухнул со мною бок о бок, больно ударив коленом. В нос шибануло горячим запахом, пороховой гарью пополам с кровью. Смертельно раненный муджахид корчился и хрипел, ерзал, завывая от боли, как-то странно, по-звериному ухал, суча ногами. Я не мог, боялся глаза открыть, чтобы не видеть его агонии. Где-то совсем близко застучали наши автоматы, заревел, надсаживаясь, Рахмон. Полыхнуло ослепительным заревом, ущелье вздрогнуло — взорвалась граната, потом еще одна. Раненый уже не стонал, только дрожал мелко, лишь изредка глубоко, навзрыд охал. Пытаясь бежать от невыносимых звуков, спрятаться от них в какой-нибудь потаенной точке мозга, я не мог различить во всеобщей канонаде, где стреляют чужие, где — свои. Казалось, все хотят убить одного меня, стреляют, ведут по мне прицельный огонь. Страх выплеснулся, как сбежавшее молоко, затопил сознание. Мышцы одеревенели, руки и ноги перестали слушаться, словно в параличе. Тело вообще отказалось служить. Оно как бы обрело собственный рассудок и желало лишь одного — лежать, лежать, прятаться. В голове разлилось свинцовое отупение — я не мог совершенно сознавать, что происходит, как быть, что делать. Мыслить не мог абсолютно. Не животный даже страх смерти, нет — просто оглушенность, отключка, как шнур выдернули из розетки. Все, что происходило снаружи — бой, перестрелка, взрывы, вздохи раненого, — отдалялось с неудержимой быстротой, затягивалось сплошным туманом, перемещаясь куда-то в параллельный мир, к которому я был непричастен.

Внезапно я ощутил движение. Некая сила пошевелила лежавшего рядом человека, он громко застонал, а потом вдруг умолк на оборванной ноте, замер. Кто-то присел рядом на корточки, пробормотал сипло несколько слов, называя имя мертвого — Рауф, затем сильные руки легли мне на плечи и перевернули мое тело. Открыв глаза, я увидел перекошенное лицо Рахмона. Спутавшаяся жесткая борода касалась моей щеки, кололась и щекотала. Зависнув сверху, он встряхнул меня, как мешок, выплюнул несколько злых слов, которые я понял без перевода. Мне даже не было стыдно, что я струсил, притворился убитым, — чувств вообще никаких не было. Откуда-то издалека, расплывчато, видел его лицо, налитые кровью глаза, слышал голос, но все это никак не складывалось в сознании, не стыковалось с понятиями и эмоциями, оставаясь лишь голыми фактами безразличного наблюдения. Вдруг Рахмон как-то нехорошо вздрогнул, дернул плечом, глаза его округлились, выкатившись из орбит, рот приоткрылся, и тонкая нитка блестящей слюны, скатившись по бороде, капнула мне на лоб. Не знаю почему, как так вышло, но именно эта капля, горячая и едкая, обожгла кожу и мгновенно привела меня в чувство. Словно включился внутри рубильник. Образы, звуки, мысли — все тотчас выстроилось в совершенном порядке, в прочной сцепке безупречного алгоритма. По-прежнему не владея собой, не в состоянии себя контролировать, я обрел при этом способность действовать быстро, четко и решительно, мгновенно сознавать и делать выводы. На лице Рахмона было написано болезненное, беспокойное удивление, которое затем сложилось в маску мучительной боли. Я приподнялся, обхватил его руками. Тотчас наполнились ладони горячим, липким. «Командир ранен», — сквозанула отчетливая мысль.

Бой катился дальше сплошной штормовой стеной. Наших осталось едва ли половина — дно ущелья было выложено трупами. Застывшие в уродливых позах, озаренные луной, мертвые смотрелись как бесполезные вещи, разбросанные в спешке по комнате. Лужицы крови напоминали разбрызганную ртуть. Живые, забившись в едва заметные щели, безнадежно палили по невидимым противникам, звеня гильзами о камень. Оставлять Рахмона на самом виду было нельзя. Крепко обхватив его под мышками, я потащил тело в сторону, к ближайшему крупному валуну. Тотчас нас заметили: пули звонко ударили о камень, зарылись в песок. Втянув голову в плечи, пыхтя и матерясь, я тащил Рахмона, отяжелевшего сразу на полтонны, деревянно-неподатливого, мокрого от крови. Упирался в землю-наждак подошвами и коленями, сдирал кожу лоскутами — казалось, до кости, однако полз. Полметра… еще полметра — вот тебе и метр… Прицельная очередь прошлась совсем рядом, у самых ног брызнули веселые фонтанчики песка. Я замер, подумал со злобной радостью: промахнулись, суки, мудаки! Кто же вас учил стрелять?.. Выждал чуть-чуть — пусть решат, что попали, — и рывком одолел еще целый метр. Рахмон застонал глухо, забормотал, заерзал. «Лежи!» — приказал я по-русски и снова пополз, пока не ощутил сильный толчок в правое плечо. Не успев задуматься, не отреагировав, одним броском продвинулся еще сантиметров на семьдесят — восемьдесят и почувствовал, как взмокла горячим куртка и онемела рука. Боли не было — по крайней мере я ее не чувствовал. Сигналы боли не доходили до сознания, терялись по дороге. Новая очередь — проклятый автоматчик решил все-таки нас добить. Меня не задело, но командиру досталась пара пуль. В ногу его, кажется, ранило. Зубы сцепил, не проронил ни слова, держался. Наконец-то муджахиды догадались, что происходит. Один, перекатываясь по земле, бросился к нам. Приложил автомат к плечу, дал короткую прицельную очередь, потом еще одну. «Аллаху акбар!» — что есть силы крикнул, задыхаясь, Рахмон и обмяк, потерял сознание. Через несколько мгновений нас прикрывали уже трое. Тот гад, что лупил по нам с гребня скалы, заткнулся. Без сознания, командир сделался еще тяжелее, совсем неподъемный стал. Спасительный валун был близко, в паре шагов. «Ну давай, мать твою! — рычал я, одолевая сантиметр за сантиметром, опираясь на бесчувственное плечо и волоча единственной действующей рукой тяжелого, как вагон, Рахмона. — Ну, мать твою, давай!..»

Чудо, что мы доползли, добрались. Привалив тело к каменной стене, я лег сам и почувствовал, что сил осталось совсем немного. На самом донышке. Кружилась голова, смертельно хотелось пить. Пули весело щелкали по внешней стороне валуна, дробно колотили. Из раненого моего плеча вовсю хлестала кровь. Прижав к этому месту ладонь, я с ужасом нащупал мокрую дыру — сначала в одежде, а потом и в теле. Один из тех, кто прикрывал нас, заполз за валун, отбросил дымящийся автомат, метнулся к Рахмону. Тот был еще жив, кажется, но оставалось ему немного. Две пули пробили грудную клетку, куртка — хоть выкручивай. Ощупав тело, муджахид испуганно глянул на меня. Совсем молодой безбородый парень, мальчишка. Я его запомнил еще в лагере: пел красивым высоким тенором что-то заунывное, меланхолическое, совсем невоенное. Сейчас уже не вспомнить, как его звали… А нет, вспомнил — Касим! Такой нескладный, как кузнечик, узкоплечий скуластый юнец с зелеными глазами. Сейчас он весь был перепачканный, чернолицый, дрожал. Такой страх, такой ужас читался на лице! Приблизился ко мне, заговорил, едва не сбиваясь на плач. Ни черта я не понял, указал ему пальцем на свою рану — перевяжи, мол, что ли. Если умеешь. Он кивнул, сорвал с головы тюрбан, размотал, пока не обнажилась чистая белая ткань. Разорвал на полосы, осторожно снял с меня куртку, принялся бинтовать. Умело так, хорошо это у него получалось, только руки холодные очень тряслись. Может, учился на доктора в свое время или санитаром работал. И все время в глаза заглядывал робко. Словно помощи, поддержки просил. Приговаривал: «Садири, садири…» Означает «друг». «Не бойся, пацан, — шептал я ему по-русски. — Ты, главное, не бойся. Мы же на войне, понял? Русские знаешь какую войну выиграли! Тебе и не снилось. А потом Афган. Сколько наших там полегло… Вот такие, как ты, в них и стреляли… Так что терпи, не ссы. У нас с тобой, пацан, теперь общий Афганистан, ясно? Один на всех…»

…Перекрывая грохот автоматных очередей, где-то наверху ухнули взрывы, и в поддержку им дружно затараторил пулемет. Бой в ущелье мгновенно стих. Ни одна пуля не стукнула больше о мой валун. Искромсанный воздух сгустился, сглаживая рубцы и шрамы. Пришла подмога. Все кончилось. Луна бледнела и таяла в розовеющем небе, напоминавшем плохо отмытый от крови пол. Ночь кончилась. Я внимательно посмотрел в зеленые глаза Касима, в его счастливые зеленые глаза, а потом все взялось мороком каким-то, Касим исчез, а вместе с ним и последние проблески мысли.


Улица, лето, день. Почему-то довольно пустынно, нет ни людей, ни автомашин. Я бреду, гуляю без особого смысла и цели. Внезапно останавливаюсь у канализационного люка, гляжу, удивленный, на железную крышку. Ничем не примечательная, совершенно обычная, тронута ржавчиной и покрыта нехитрым казенным орнаментом. В центре стоит номер, какие-то буквы и цифры, не разобрать. Эти вещи не имеют значения, но на ум приходит странная фраза: «Люк в преисподнюю». Меня вдруг начинает беспокоить, все ли в порядке с этой фразой? Не скрыт ли в ней некий незаметный подвох? Мне кажется, что фраза построена не совсем так, как положено. Что в ней есть определенная ошибка, в этих трех простых словах, однако какая же ошибка? Обкатываю фразу так и эдак, проверяю ее грамматически, нет ли несовпадения рода, числа, падежа, но грамматически она безупречна. Что же тогда? Несовпадение смысла, смысл, противоречащий сам себе? Люк в преисподнюю определенно тревожит меня, раздражает. Он не поддается разгадке, хотя на вид совершенно прост. Почему люк? Почему преисподнял? Может ли в преисподнюю вести именно люк, а не что-то другое, эскалатор, например? Но «эскалатор» не выглядит смешным или болезненно отчужденным словом, не топорщится, не торчит на дороге противотанковым ежом. Можно подобрать тысячи других комбинаций, и все они будут звучать более или менее сносно, но эта фраза словно нарочно выбивается из общего ряда, из лингвистического порядка. Она вроде трамплина, оттолкнувшись от которого можно прыгнуть в новый смысл, не имеющий ни малейшего отношения к люку в преисподнюю, так мне кажется. Однако как совершить такой прыжок, и зачем, и куда прыгать? Мною овладевает неприятное, горячечное возбуждение, своего рода умственный зуд, как будто в извилинах мозга, словно в лабиринте, заблудилось насекомое, заползшее в голову через ухо. Кажется, что стою у порога какого-то важного открытия, ответа на исключительной важности вопрос, не связанный, по сути, с проклятой фразой, которая служит лишь ключиком к замку. Я вращаю этот ключ так и сяк, но замок не поддается. В конце концов, удается найти силы для того, чтобы перестать думать о люке, и снова: улица, лето, день. Только теперь что-то не так с улицей. Она ведет в никуда, в чистое поле. Точнее, ощущение такое, что улицы никогда и не бывало вовсе, что улица — просто намеренное сгущение моих мыслей, перелившееся в пространственную форму. Поле огромно, ему нет конца. Поросло короткой выгоревшей травой, жесткой щетиной. Я один; тихо, покойно. Вместо неба — размытое бесцветное марево. Неожиданно земля под ногами приходит в движение. Она вибрирует, дрожит. Из-за горизонта катится отдаленный могучий гром. Приглядевшись, я вижу тучи пыли, а затем достаточно отчетливо различаю колоссальный конский табун. Гулким галопом скачут, несутся прямо на меня сотни и тысячи безумных коней. Паника! Мечусь в траве, пытаясь уйти с дороги этого смертоносного потока, но табун слишком огромен. От него не улизнуть. Онемев от ужаса, падаю ничком. Все ближе, ближе кони… Отчетливо слышны удары их копыт, от которых дрожит земля, и каждый из этих ударов способен легко раскроить мне череп. В клочья его разнести. Вот кони совсем рядом… и я ничего не понимаю. Они скачут прямо сквозь меня, я для них не существую. Встав и раскинув руки, не чувствую абсолютно ничего. Лишь мелькают потные, взмыленные конские спины, гремят копыта, яростно блестят круглые черные глаза, хлопают на ветру, как полотнища флагов, длинные гривы…

Прихожу в себя и понимаю, что это ветер треплет брезент моей палатки. Постепенно проявляясь, как изображение на фото, сквозь зыбкую ткань сна проступают очертания предметов, ощущений, мыслей. Я лежу на походном жестком топчане с перебинтованным накрепко плечом. Плечо болит. Тянущая, противная боль отдается в руку и под лопатку. Голова — неподъемное чугунное ядро. Пахнет чем-то медицинским, может, спиртом. Снаружи — веселые голоса, смех. Напрягшись, пытаюсь сосредоточиться, и серое пятно рядом с топчаном превращается в человеческую фигуру. Физически чувствую, как мой мозг пытается соединить ее черты с остальной информацией. Установить связь между разрозненными признаками, из которых состоит образ. Спустя некоторое время всплывает имя: Томас, он же Туфик. Следом за именем, тяжело, как жестяное ведро колодца, из мутной глубины поднимается новый глоток сознания. Затем еще и еще.

— Хвала Всемогущему, вы живы, — сказал Томас, заботливо поправляя кусок брезента, которым я был накрыт до самого подбородка. Мне показалось, от него вдруг повеяло живым человеческим теплом. Сочувствием даже.

— Вы о'кей?

— Да… почти…

Он широко улыбнулся, снова взялся поправлять брезент, подтыкая его с разных сторон.

— Честное слово, рад за вас. Вылезти из такой передряги, отделавшись парой царапин… Аллах на вашей стороне.

— А… что со мной было? — спросил слабым голосом, едва перемещая непослушный язык.

— Вы ничего не помните?

— Нет… то есть почти… Был бой, меня ранило… — Шестеренки памяти сделали еще один важный оборот, скрипнув, как колодезный ворот. — А Рахмон — он жив?

— Аллах забрал Рахмона в сады вечного покоя, — ответил Томас. — Где храбрые шахиды пируют, наслаждаясь плодами своих заслуг.

Я вздохнул.

— А что вообще произошло? Почему в нас стреляли? Кто?

— Местный отряд самообороны. Кафиры и враги Аллаха, мир ему и благословение, довели страну до того, что ни один феллах не может спать спокойно. Повсюду банды, мародеры, грабители… Обкладывают феллахов данью, грабят, убивают, насилуют. Во многих селениях мужчины, способные носить оружие, каждую ночь выходят на дежурство, чтобы защитить своих близких. К сожалению, они приняли вас за бандитов. Эта трагическая ошибка стоила жизни восьми муджахидам. Вы могли стать девятым…

— А что стало с ними? С теми…

— Они тоже покинули этот мир, — с неискренним огорчением ответил Томас и теперь уже полностью застегнул лицо на все свинцовые форменные пуговицы. — Трое дряхлых стариков и десятилетний мальчик. Имам опечален случившимся. Он распорядился похоронить убитых рядом с муд-жахидами. Имам сказал, что эти люди также заслужили милость Всеблагого и будут причтены к мученикам-шуади. Несмотря на то что по неведению подняли руку против воинов Аллаха, мир ему и благословение.

— Меня тяжело ранило?

— Нет, рана неопасная. Но был риск заражения крови. Трое суток вы пролежали без сознания. Только Неизъяснимый знал, вернетесь вы к нам или нет. По приказу святого имама врач не отходил от вас ни на минуту.

— Чем же я заслужил?..

— Вы показали себя героем. Настоящим храбрецом. Рискуя жизнью, спасали своего командира. Пролили кровь в бою. Сказано в хадисе: «С первой каплей крови Аллах прощает своего раба. Он видит свое место в раю, освобождается от мучений могилы и Большого Страха, одевается в одежды веры и освобождает семьдесят своих родственников». Мы, признаться, от вас не ожидали. Так что перед лицом Аллаха и его уммы вы достойны уважения. Возможно, теперь имам согласится удовлетворить вашу просьбу…

Следом за тем в палатку проник неяркий вечерний свет, и в открывшемся проеме показалась сутулая худая фигура в тюрбане. Томас робко попятился и рыбой выскользнул наружу, оставив меня наедине с Абу Абдаллой. Для разговоров я был еще слишком слаб, просить чего-то не желал в принципе.

— Месе эль-хаир. — Террорист Номер Один присел на складной матерчатый стул у края моего топчана.

— Good evening, — отозвался я.

Он был в обычном походном наряде: камуфляж, песочная накидка, неизменный кинжал за поясом, автомат. Не улыбался. Смотрел строго, серьезно, сосредоточенно. Мне опять стало не по себе от его пристального, проникающего сквозь кожу взгляда. Тихим, едва слышным отрешенным голосом произнес, стараясь преодолеть акцент:

— В последнем стихотворении Аль-Газали сказано:


Помолитесь Господу, который освободил меня И подготовил для меня место в высших из небес. До сегодняшнего дня я был мертв, хотя жил средь вас, Теперь я живу в истине, сбросив погребальные одежды.


Теперь я хочу задать тебе вопрос, Искендер. Представь себе, что ты проснулся однажды утром и вдруг понял, что Бог есть. Ты знаешь это так же отчетливо, как свое имя и свое тело. Ответь мне: что ты будешь делать?

— Не знаю, — пробормотал я. Думать о таких вещах совершенно не хотелось. И сил не было.

— Не торопись, Искендер. — Абу Абдалла мягко дотронулся до моего локтя. — От того, как ты ответишь на мой вопрос, зависит твое будущее. Подумай хорошенько.

И ни слова более не говоря, встал и покинул палатку.


…Бред, бред, бред! Ну какой же бред, черт возьми! Чего он от меня хочет, этот ненормальный? Чего добивается? В какую игру собирается со мной играть? Несмотря на слабость, я был в бешенстве. Что это за КВН? Что за дурацкий, в конце концов, вопрос! И как я должен на него ответить? Я в курсе, конечно, что в древней Японии дзенские мастера задавали своим ученикам логически неразрешимые задачи-коаны, чтобы те ломали над ними головы до полного просветления. У Тани моей был даже сборничек таких коанов. Она его читала на ночь, ей от этого спалось крепче. Но здесь, в этой обстановке, в этой ситуации?! Как именно зависит от моего ответа мое будущее?.. Ведь я ни черта не понимаю в исламе, в темной этой жестокой религии, только зазубрил как попка несколько молитв… Хорошо было бы, наверное, ответить цитатой из Корана или стихами какого-нибудь Га-зали, но откуда же мне все это знать? Ненормальный, свихнувшийся тип, придурок! Он что, хочет наставить меня на путь истинный? Он, виновный в гибели многих тысяч людей, кровавая собака, которой нужно поскорее перерезать глотку!.. Что бы я сделал, если?.. А что бы я, интересно, сделал?

Стояла глубокая ночь. Я не спал, думал. Вопрос, звучавший издевательски-бессмысленно, все больше казался пропастью, в которой можно исчезнуть без следа. Хорошо, давайте проиграем ситуацию, говорил я себе. Я просыпаюсь утром. Звенит будильник. Открываю глаза и вдруг обнаруживаю, что… Как это должно произойти? Над городом порхают ангелы? Звучат трубы Страшного суда? Чушь… Скорее всего в мире ничего не происходит, ничего не меняется. Все остается как было, на своих местах. Дома, машины, люди… Значит, что-то должно случиться во мне самом, в душе? Как понимать эти слова: «Ты знаешь это так же отчетливо, как свое имя и свое тело»? Мое имя… что такое имя? Комбинация звуков, связанная определенным образом с объектом, с человеком… Но раньше меня звали иначе, теперь зовут Искендер — значит, не имя важно, но осознание своей связи с ним… Осознание себя, самоосознание. То есть точно так же, как я осознаю свое собственное существование, я должен был бы осознать существование Бога. А как я осознаю себя? Мыслю — стало быть, существую… Однако мысли не есть я сам, мысли — моя производная, я генерирую, созидаю мысли. Вроде бы так. А что за мыслями? Нет, слишком сложно, слишком сложно… Возьмем другой элемент — тело. Как учили в школе, оно есть объективная реальность, данная нам в ощущениях и восприятиях. Но разве можно точно так же знать Бога? В этом случае он должен быть чем-то сугубо материальным, осязаемым, ощутимым. Или, может быть, не он сам, но его проявления? Нет, невозможно, тупик…

Хорошо, опустим эту предпосылку вообще. Начнем с того, что я просыпаюсь одним прекрасным утром и понимаю, что Бог есть. И что тогда? Этот вопрос возвышался передо мной неприступной Джомолунгмой. Ну что тогда? Ведь все равно встану, умоюсь, позавтракаю, пойду на работу. Все будет как всегда. Ой ли?.. Ну что, разве существование Бога должно помешать мне работать за компьютером или съесть гамбургер? Нет, наверное… Допустим, я действительно знаю, что Бог есть. Значит, нужно, видимо, быть добрее, стараться не грешить, не допускать злых мыслей… Ерунда, детский лепет. А что же? Жизнь должна как-то измениться решительно, стать совершенно другой — но какой? Что уйдет, что придет? Какое новое понимание?.. Нет, я совершенно, совершенно не мог себе этого представить. Не мог! Это был неодолимый парадокс, дьявольская загадка. Даже если взять теоретически… Бог есть, значит, я чувствую себя в безопасности… Я знаю, что жизнь моя каким-то образом предопределена, направлена свыше, и бояться, в сущности, нечего… Под ногами существует некий твердый фундамент, опора… Я не чувствую себя одиноким, покинутым, безвольным и несчастным. Смерти тоже скорее всего нет, а есть потусторонний мир или новое рождение… Но, по сути дела, речь идет только об одном-единственном ощущении, о чувстве защищенности, как в рекламе прокладок. Об отсутствии страха неизвестности. Но ведь это всего лишь чувство, нечто внутреннее, результат определенного сочетания в мозгу химических веществ. Штука, несомненно, важная… но при чем здесь Бог? И потом: с чего я взял, что буду чувствовать себя покойно и уверенно, как будто получил полис самой надежной в мире страховой компании? Бог, которому поклоняются эти люди, — совсем не тот добрый старик с бородой. И не Иисус распятый, предлагавший подставить щеку. Да и Иисус, если разобраться, не был записным добрячком. Грозил карами небесными… Если идти по логике, то, раз существует Бог, существуют также рай и ад, вечные муки для грешников… Жесткий, раз и навсегда расписанный ход вещей, стандарт, регламент, стиль поведения: молитвы, ритуалы, шариат… Нет, что-то здесь не то, не то, и все! Что-то другое желает слышать Хаджи Абу Абдалла. И самое противное: я остро чувствовал, что его нельзя обмануть. Сразу вычислит, распознает обман. Только искренность, ничего больше. А если говорить об искренности, я находился в полном, абсолютном тупике.


Теперь я хочу задать тебе вопрос, Искендер. Представь себе, что ты проснулся однажды утром и вдруг понял, что Бог есть. Ты знаешь это так же отчетливо, как свое имя и свое тело. Ответь мне: что ты будешь делать?


Что-я-буду-делать? Что? Не знаю, не знаю… Понятия не имею!

На меня нахлынуло то же самое чувство, как с идиотским люком в преисподнюю. Вопрос не рассчитан на логичный, взвешенный, разумный ответ. Вообще на ответ не рассчитан. Просто ключ вращается в замке. Замок находится в моем сознании, в моем сердце. Нужно как-то по-особенному повернуть этот ключик, и откроется дверь в нечто совершенно иное. В иной способ восприятия вещей. Точнее… Он хочет, чтобы я пережил. Иного варианта и быть не может! Никакой, даже самый изощренный мозг не родит правильный ответ. Ничего «правильного» здесь вовсе не существует. Любое слово, цитата — ложь, подлог, истертый медяк вместо золотой монеты. Хорошо, хорошо, оставим мысли о том, зачем ему это нужно. Как понять, что Бог есть? Как узнать на практике? До чего комичная на самом деле ситуация: требуется как можно скорее постичь окончательную Истину бытия. В темпе. Желательно до завтра. Чтобы изложить ее Террористу Номер Один и положить конец этому проклятому балагану. Чтобы увидеть жену и дочь. Вернуться в свой дом, в свой город, в свою страну. Я тихо засмеялся, как умалишенный, а затем провалился в сон.

Мне привиделась бесконечная высокая стена, простиравшаяся от горизонта до горизонта. Гладкая, отвесная, сложенная из искусно подогнанных одна к другой каменных плит. Как бы символ всех стен, существующих на свете: Берлинской, Китайской, Кремлевской, Стены Плача… Там, на другой половине мира, все совсем по-другому. Не так, как здесь, а так, как должно быть. Как задумано — не важно кем. Однако перебраться через стену я не могу, и цель всей моей жизни — идти вдоль нее и искать лазейку или ворота. Но камень гладок и тверд везде одинаково, стена неизменна в своей неприступности. Иду, иду, иду — может, уже несколько тысячелетий подряд. Так показалось мне во сне. И вдруг понимаю, что двигаюсь по кругу. Стена не собирается делить мир надвое — она просто окружает меня со всех сторон наподобие саркофага или тюремной камеры. Странствие по периметру кажется мне бесконечно долгим жизненным путем. Путем с большой буквы. Камеру или саркофаг, как ни назови, возвел я сам, своими руками. Она — мое убежище, моя крепость. Плита за плитой, я выкладывал стену своей гробницы, любовно подгоняя стыки, тщательно заделывая щели. Радуясь совершенству своего творения, в котором я хоть чуть-чуть, но уподобился ему, сотворившему меня. И сам же прекрасно знаю, что дверь не предусмотрена планом. Ее нет и не было никогда, двери. Камень надежен, прочен. Стена стоит намертво. Она может погибнуть только вместе со мной, потому что она — это я. Как кости скелета защищают живое, лишенное кожи сердце, заключенное в них, так мой замок защищает меня. От кого?.. От него!..

От его безумной воли, от его непостижимых замыслов, от его вездесущей власти. Пусть называется это как угодно — судьба, рок, случайность, карма, не важно. Ведь я знаю на самом деле, что он — есть. Знаю! Только боюсь себе в этом признаться. Атеист, материалист, компьютерщик, технарь — так называются камни, из которых сложена моя стена. Но, сам того не сознавая, именно затем и сложил я ее, чтобы оградить себя от этого. От того самого. И я ведь знаю на самом деле, что ни к черту эта стена не годится, что для него она просто не существует, ее нет. Вот в чем, оказывается, его изуверское милосердие: он позволил мне возвести стену, это смешное и жалкое убежище, которое только изнутри выглядит надежным, чтобы я не умер сразу от ужаса, увидев его лик. Раньше я упорно отказывался понимать, что означает страх Божий; мне казалось, это выдумки церковников, обычная человеческая ложь, призыв к покорности. Теперь я видел нечто совершенно иное, и ответ на вопрос Абу Абдаллы прорастал сквозь мои клетки, пронизывая тело невыносимой острой болью.


Если бы я проснулся однажды утром и вдруг понял, что Бог есть, я не смог бы жить дальше ни одной секунды, потому что человеческая душа не в состоянии вынести подобное адское переживание. Это проклятое утро стало бы последним в моей жизни.


Но следом за тем мой сон (вообще-то я не знаю, спал или бодрствовал) взорвали, как молнии, запавшие накрепко в память предсмертные строки Аль-Газали: «До сегодняшнего дня я был мертв, хотя жил средь вас, теперь я живу в истине, сбросив погребальные одежды». Мне почудилось, что речь идет именно об этом: смерть, которая означает начало новой жизни. Умереть, чтобы начать жить по-настоящему… До чего странный, загадочный тип этот Абу Абдалла! Ведь если допустить, что он не разыгрывает, не дурачит…

— Good morning! — приветствовал меня Томас — Туфик, входя в палатку.

— Morning, — еще не вполне придя в себя, как с другого берега, ответил я.

— По-арабски на пожелание доброго утра надо отвечать «сабах ан-нур». Запоминайте, пригодится.

— Шукран, — грамотно поблагодарил я за непрошеный совет.

— Алла-афу, — покровительственно усмехнулся Томас. — Как спалось? Вы уже можете идти со всеми на молитву?

— Да, — очень уверенно и твердо ответил я.


Муджахиды смотрели на меня совсем по-другому. Здоровались уважительно. Подходили, похлопывали по плечу, делали суровые и мужественные лица, называли, как Ка-сим, «садири». Я был чуть ли не героем. Даже приятно, но не более. Сон есть сон, но за пределами сна идет жестокая война, джихад. Мой личный, персональный Афганистан. Чужая пустыня и чужие горы, где я с оружием в руках оказался не по своей воле. И где единственная цель — не победить, но выжить. Просто выжить и вернуться домой, а потом забыть, забыть все, если удастся…

За завтраком Томас коротко описал мне положение дел. Как я и предполагал, генерал Дустум занял позиции на подступах к столице. Возвел линии оборонительных укреплений, перегруппировал силы. Американцы — на его стороне. В случае чего обещана всесторонняя военная поддержка. Авианосец «Джордж Вашингтон» приведен в состояние повышенной боевой готовности. ООН не дает санкции на проведение военной операции, но плевать хотели янки на ООН. Белый дом недвусмысленно заявил, что если муджахиды попытаются овладеть столицей, по ним (по нам!) будут нанесены ракетные удары. Ультиматум янки: немедленно сложить оружие и выдать американским властям Хаджи Абу Абдаллу. Армия Абделькадера Дустума примерно на треть меньше нашей, но вооружены они лучше, так что бои предстоят серьезные. Генерал, ради своего же престижа, желает разобраться с нами сам. Хорошие новости: к нам присоединился шейх Халиль ибн-Исхак с тысячей берберов. Шейх Халиль — давний друг Абу Абдаллы еще с тех пор, когда имам, изгнанный из своей страны, много лет скрывался в Судане. Опытный старый вояка, один из вождей Всемирного исламского фронта. Хаджи возлагает на него большие надежды. Кроме того, среди берберов — две сотни бывалых муджахидов, тайно пробравшихся из близлежащих арабских стран. Абу Абдалла поручил Халилю составить стратегический план наступления и провести реорганизацию войск. Так что сейчас все пашут по двенадцать — четырнадцать часов в сутки. Когда начнется операция, еще неясно. Очевидно, со дня на день. Всеми пятью ежедневными молитвами теперь руководит лично имам. Большие события начнутся совсем скоро.


И они начались, события. Но сначала нужно описать утренний намаз. Собственно, даже не сам намаз, в нем ничего особенного не было. Смысл в том, что проводил его лично Абу Абдалла. До сих пор мне ни разу не доводилось видеть, как он молится. Проповеди, «озарения» перед видеокамерой — но не сама молитва. В центре лагеря был сооружен невысокий деревянный помост. Собственно, это был разборной помост. Его собирали, складывали в грузовик и везли, а затем быстро сколачивали на каждой стоянке. Позади, как обычно, — белоснежный шатер имама и его президентский лимузин. В качестве декорации. Абу Абдалла тоже был в белом, на голове — длинный платок-куфия. Платок его старил, особенно в сочетании с длинной, почти полностью седой бородой. Придавал какую-то библейскую торжественность облику, ископаемый архаизм. Рыжие пески и барханы кругом, кривые одиночные скалы, словно последние, расшатанные и сточенные зубы в пасти дряхлого старца, прозрачно-голубое, без облачка, небо — и фигура в жреческом наряде среди толпы бородатых воинов, которые опускаются на колени. Непривычная, гортанная речь, ее своеобразный ритм и мелодия. Словно мы прошли сквозь дыру во времени и оказались в неправдоподобно далеком прошлом. Которое изучают теперь по невнятным «священным» книгам и остаткам сожженных тысячелетия назад городов. Я уже сумел отучить себя давать оценки происходящему, сравнивать его с кинофильмом или дурным сном, концентрируясь лишь на мысли о том, как поскорее выбраться из этого бесконечного кошмара. Но странная, магическая атмосфера затягивала, просачивалась незаметно сквозь барьеры. Жрец-воин-царь в белых одеждах, воздевающий руки к небу, вооруженная толпа, приникшая к земле, — все это вдруг показалось мне несравнимо более настоящим, подлинным, чем далекая сумасшедшая Москва, вместившая в себя четыре миллиона суетящихся круглые сутки вертлявых человечков. Суровые барханы, священная война, грубые и простые лица… Всплыли вдруг, полыхнули ярко в памяти пьяные слова тестя: «Без вождя народа нет». Мир внезапно пробудился от спячки, и вместе с обрывками его тревожных сновидений исчезла так называемая цивилизация с ее небоскребами и компьютерами, демократией и кока-колой. Ценности вдруг сделались ясными и однозначными. Жизненный путь — прямым и ровным. Небо — небом, земля — землей, Бог — Богом. Совершенно ясно, как жить и как умирать. Во имя чего…

Однако это было всего лишь быстротекущим наваждением. Мой внутренний наблюдатель, беспощадно трезвый и убийственно равнодушный к вооруженной романтике, одолел минутную слабость. Я вернулся к отстраненному наблюдению. Молитва преобразила Абу Абдаллу. Лицо сделалось суровым и в то же время необычайно, по-детски, ясным. Очень трудно представить себе подобное сочетание. Как будто человек в последнюю минуту своей жизни дает кому-то полный отчет о ней и знает точно, что приговор будет оправдательным, а судья — справедливым. Мощь, электрическая сила исходила от его лица. Невидимая, но ощутимая. Пронизывающая, слепящая. Черты разгладились и отвердели, как у мертвого, но в то же время оживились, утратили обычную неподвижность маски. Можно было сравнить его лицо с телеэкраном, по которому проносилась вереница пестрых и волнующих образов, хотя ни один мускул не шевелился. Еще лицо Абу Абдаллы напоминало книгу, точнее — ее отражение… Я вспомнил: Томас рассказывал, что Коран изучают умом, постигают сердцем, записывают в книгу, но он не есть что-то вещественное, как бумага или переплет. Коран — проявление самого Аллаха, точнее, он — это Коран. Можно сказать, что сквозь лицо Абу Абдаллы проступали как бы строчки, вереницы письменных знаков, которые были, однако, не буквами алфавита, не иероглифами, но чем-то совершенно другим. Даже фигура Террориста Номер Один преобразилась, стала бестелесно-воздушной. Словно белый бесформенный балахон был пуст изнутри, легок — вот-вот, и взлетит. Или вообще нет ни тела, ни одежды — только материализовавшийся сгусток энергии. Так показалось. Преображение откровенно напугало меня. Я чувствовал бы себя спокойнее, если бы он, как шаман, принялся камлать, заламывать руки в трансе. Но ничего подобного не случилось. Движения точны, собранны и строги. Возможно, я не совсем еще оправился после ранения, был слишком восприимчив психически… Мулла Омар в Хаммарате — обыкновенный старый комик, истеричный и визгливый. Банальный Геббельс. Абу Абдалла — не знаю, как сказать… Может, великий актер, может, душевнобольной, а может… Могу поклясться, в нем не было ни капли лжи в тот момент, ни капли фальши! А насчет всего остального…

После намаза не отправились, как обычно, есть. Рядом с Абу Абдаллой на возвышении, с которого он руководил молитвой, появился шейх Халиль. Я мог разглядеть его в подробностях, «легендарного комдива». Халиль ибн-Исхак: сухопарый, хромой, длиннорукий. Перебитый, свернутый набок нос, борода торчком, несколько глубоких уродливых шрамов на лице и шее. Из-за шрамов лицо кажется склеенным из кусков, как маска. Брови сожжены дотла. Белые полосы вместо бровей. Старый, потрепанный коршун, опасная хищная птица. Абу Абдалла кивнул ему, как бы давая разрешение, и тот заговорил. Хриплым, таким надтреснутым голосом, словно ему суровой ниткой сшили разорванные связки. С трудом, но громко, выскрипывая, выкаркивая слова. Муджахиды внимательно слушали. Видно было: уважают Хали-ля, но командиром признают одного лишь своего имама. Шейх — правая рука, орудие. Не больше.

— Завтра четверг — выступаем! — радостно и тревожно шепнул мне Томас.

— Четверг? — переспросил я, удивленный.

— Да. Пророк Мохаммад, мир ему, все свои походы начинал в четверг, как сказано у Кааба бин Малика: «Пророк вышел на джихад Ярмук в четверг, и он любил выходить в дорогу в четверг».

Я уже достаточно равнодушно отметил, что у Томаса— Туфика на каждый случай припасена цитата. Он вообще не умеет обходиться без цитат. Эрудированная сволочь.

Между тем, окончив вступительную часть и выслушав дружные «Аллаху акбар!» (я тоже кричал со всеми), шейх Халиль торжественно достал из нагрудного кармана камуфляжной куртки сложенный вчетверо листок бумаги. Абу Абдалла поднял руку, требуя абсолютного внимания. Муджахиды окаменели, шейх закаркал. Ни одного слова я, как обычно, не понял. Но по лицам всех было ясно: документ чрезвычайной важности. Когда чтение закончилось, произошло следующее. Один из «арабских афганцев» вышел на помост с толстой стопкой бумаги в руках. Положил стопку у ног Абу Абдаллы. «Афганец» вынул свою бумагу и принялся выкликать муджахидов по именам. Названные подходили, смущенные, кланялись до земли, брали листок и получали благословение от имама. Абу Абдалла легонько касался ладонью их макушек и что-то бормотал себе под нос. Церемония длилась довольно долго, больше часа. Получившие бумагу выглядели предельно счастливыми. Возвращались в строй и впивались в нее глазами. Я вопросительно глянул на Томаса.

— Те, кто умеет читать, подробно объяснят содержание фетвы своим неграмотным братьям. — Кажется, он был немного смущен за «неграмотных братьев», за абсолютное большинство муджахидов.

— А мне можно узнать, о чем речь?

— Конечно. — Томас извлек из бумажника такую же листовку. Крокодиловый, пахучий, новенький бумажник. С золотым тиснением «Tiffany». Поскрипывает. — Вот, слушайте.

Я приготовился внимать очередному шедевру пророческой мысли.


ВО ИМЯ АЛЛАХА МИЛОСТИВОГО, МИЛОСЕРДНОГО!


Слово к мусульманам ал-Мехди-ал-Мунтовара, ами-ра правоверных Хаджи Абу Абдаллы о сокровенной сущности священного Джихада согласно Слову Аллаха, мир Ему и благословение, Учению Пророка, мир Ему, нетленным сурам ал-Кор'ан ал-Керим и хадисам просвещенных улемов, да воссияет их мудрость на небе и на земле.

Знайте, братья, что Всеблагой, мир Ему и благословение, и Его Пророк, мир Ему, определили мусульманам четыре вида священного Джихада. Джихад Ан-Нафс суть борьба души ради постижения веры, Джихад Аш-Шай-тан есть борьба против страстей, Джихад Аль-Куфар ва Аль-Мунафикин — борьба против неверующих и лицемерных и Джихад Ас-Схаб Аз-Зулм Аль-Бидаа ва Аль-Мункарат — борьба против угнетения, невежества и греха. Знайте также, что Джихад повелел Всемогущий осуществлять сердцем, языком, богатством и рукой. Также известны нам Джихад Фарз-Кифае и Джихад Фарз-Айн. Время Фарз-Кифае наступает тогда, когда войско мусульман сражается на земле кафиров, а Фарз-Айн — когда враг ступил на землю мусульман. Поскольку земля эта, братья, от века принадлежала вам, мы называем наш Джихад Фарз-Айн и призываем Аллаха тому в свидетели. Нет для правоверного ничего, превосходящего заслугу Джихада, ибо сказал Пророк, мир Ему: «Тот, кто воюет для того, чтобы слово Аллаха было превыше всего, тот на пути Аллаха».

Горе нам, муджахиды, ибо поднимаем мы меч против рожденных мусульманкой! Но велики их прегрешения пред Ликом Аллаха, мир Ему и благословение, как сказано в хадисе: «Кто поднял на нас оружие, тот не из нас». Сотворив ширк, стали они врагами Всемогущего, и есть воля Всеблагого на то, чтобы понесли они наказание, ибо отвратились от Аллаха, встав на сторону кафиров, и утратили веру, что называет священный Кор'ан «великим ширком», и таковы слова Неизъяснимого о сотворившем великий ширк: «Убежище для него огонь, и нет для неправедных помощников». Нет праведника среди них, как сказал Пророк, мир Ему: «Тот, кто воюет под знаменем невежества, то он не из моей уммы». Совершили они ширк намерением, словом и действием, и о таких речет Аллах в священном Кор'ане: «Они не владеют даже весом пылинки ни на небесах, ни на земле, нет у них там участия, нет для Него среди них помощника». По воле Всеблагого мы называем их муртады — вероотступники, и в книгах великих улемов Тавуса, ал-Хьасана, ал-Мажуши и Абу-Юсуфа сказано, что муртада надлежит убить. Кафиры и муртады слыхали наш призыв-дава неоднократно, но не покорились и не встали на путь истинной веры, и, Аллах свидетель, совершили мы все предписанное, прежде чем взять в руки меч. Учил Пророк, мир Ему: «Если встретишься с врагами, призывай их к трем вещам — какую из них примут, то соглашайся и не воюй с ними: призывай их к исламу, если примут, соглашайся и не трогай их; если не примут, потребуй у них дань-джизья — если дадут, то прими от них и не трогай их. Если откажутся, то проси помощи у Аллаха и воюй с ними».

Убивать следует всякого, кто сражается с мусульманами или помогает врагу, будь то воин, слуга его или раб. Но знайте, что нельзя убивать женщин и детей неповинных, а стариков дозволено, ибо сказал Пророк, мир Ему: «Убивайте стариков неверных и оставляйте в живых детей». Слепых, умственно отсталых и тяжелобольных дозволено убивать в любом случае, но монахов и отшельников нельзя. Запрещено Аллахом увечить и уродовать трупы.

Знайте, братья, что отступать с поля битвы дозволено вам лишь в трех случаях: перемена позиции, присоединение к большему или сильнейшему отряду, а также тогда, когда войско врага вдвое больше войска мусульман. О нарушивших же это правило гласит аят: «А кто обратит к ним в тот день спину, если не для поворота к битве или для присоединения к отряду, тот привлечет на себя гнев Аллаха». И сказано также в хадисе, что если муджахиды думают, что сражение не приведет их всех к гибели, то лучше им сражаться, не отступать и не убегать. Помните, братья, слова аята: «А если будет среди вас сотня терпеливых, то они победят двести, а если будет среди вас тысяча, то они победят две тысячи с дозволения Аллаха». Тех же, кто покинул без разрешения поле боя, ждет гнев Всевышнего и казнь. Остерегайтесь, чтобы не объявился среди вас ал-мухаззал — тот, кто трусит, жалуется и ноет, а также ал-муржив — тот, кто сеет панику. Они будут изгнаны с позором и не получат своей доли в трофее.

Еще знайте, кого следует называть шахидом, ибо это великая честь для муджахида. Сказано, что шахид есть тот, кто погиб в бою с кафирами и врагами мусульман. Тело его не омывается, и над ним не служат похоронный намаз, ибо душа шахида очищается Самим Аллахом, как сказал Пророк, мир Ему: «Похороните их вместе с их кровью и не омывайте их». Кровавая одежда шахида есть его саван, который на небесах превратится в белоснежный сияющий шелк. «Шахид» означает «свидетель», и вот в чем его свидетельство: Аллах и Пророк свидетельствуют, что шахид будет в раю; он есть живой у Аллаха; ангелы милости будут свидетельствовать, когда возьмут его душу; он из тех, кто будет свидетельствовать над уммой; его смерть есть свидетельство его веры; его кровь — свидетельство подвига; его душа будет свидетелем рая до наступления Судного дня. Но упаси Аллах муджахида убить себя, если он ранен и ему грозит плен, ибо он должен сражаться до тех пор, пока его не убьют.

Знайте также, братья, учение о пленных. Женщины и дети всегда становятся рабами мусульман, но не совершеннолетние мужчины, и ребенка не дозволено отнимать от матери. Те из мужчин-пленных, что поклоняются языческим богам, должны либо принять ислам, либо их следует убить. Мужчины из людей Писания, христиане или иудеи, могут быть по усмотрению Имама убиты, либо взяты в рабство, либо отпущены за выкуп, либо без выкупа, либо обменяны на пленных мусульман. Но нельзя убивать пленного, пока нет на то воли Имама. Если враг сдается в плен до того, как его войско понесло большие потери, такого следует убить согласно словам Пророка, мир Ему: «Ни одному пророку не годилось иметь пленных, пока он не произвел избиения на земле». Если враг сдается, когда его войско понесло большие потери, такого можно убить или оставить в живых на усмотрение мусульман. Также, по словам шейха Абдуллы Азама, «нельзя калечить пленных, нельзя отрезать им уши и выкалывать глаза, потому что Пророк запретил издевательство, нельзя отрубать им головы и отрубать им ноги». С пленными следует обращаться хорошо, ибо сказал Всевышний Аллах: «Они кормят едой, несмотря на любовь к ней, бедняка, сироту и пленника».

Знайте также, братья, учение о воинском трофее, которым является имущество, пленные и земли врага. Надо взять с трофея расходы, пошедшие на его хранение и транспортировку, выделить трофей-салаб тем, кто его заслужил, возвратить владельцам-мусульманам их имущество, если оно обнаружено в трофее. То, что осталось, велено разделить на пять частей и написать на пяти листах бумаги: на одном — «для общего дела», на четырех других — «для тех, кто добыл трофей». Следует положить эти бумаги в ящик, чтобы их никто не видел, и вытаскивать их по очереди, что называет шариат «выделением пятой части из трофея». Ее делим мы снова на пять частей: для нужд Джихада, для родственников Пророка, для сирот, для бедняков и для путников, а основной трофей делится между теми, кто его добыл, по справедливости. Знайте также, что салаб есть имущество, взятое с тела мертвого врага, но достается оно лишь тому муджахиду, кто убил врага, способного защищаться, на поле боя, рискуя своей жизнью, и тому есть хотя бы один свидетель. Знайте еще, что тем, кто будет особо храбр, Имам выделит нафл — вознаграждение. И еще знайте, что фай — совокупное имущество врага, такое, как городские строения или транспорт, на части не делится, но служит для блага всех мусульман и уничтожать его нельзя. Но упаси вас Аллах, братья, прикоснуться к трофею до его распределения, ибо это есть кража из «байт ал мал», подлежащая шариатскому суду, и трижды упаси вас Аллах взять чужое после распределения, что карается отрубанием руки.

Возлюбленные братья! Восстанем же скорее на битву, и пусть вдохновляют нас слова Пророка, мир Ему: «О Аллах, поистине мы призываем Тебя помочь нам уничтожить их, и прибегаем к Тебе от их зла. О Аллах, Ты источник силы моей и Ты мой защитник. О Аллах, благодаря Тебе я передвигаюсь, благодаря Тебе я нападаю и благодаря Тебе я сражаюсь. Довольно с нас Аллаха, Он прекрасный покровитель. О Аллах, ниспославший писания и скорый в расчете, нанеси поражение этим людям. О Аллах, разбей их и потряси их!»


Звучало впечатляюще. Я покивал головой.

— Учение о священном джихаде разработано очень подробно, — не без гордости сказал Томас. — Как вы могли заметить, оно довольно справедливо. Единственное, в чем существует заминка, — вопрос об участи стариков. Ибо сказал Абу-Дауд: «Пророк, мир Ему, когда посылал войско, говорил: "Отправляйтесь во имя Аллаха и не убивайте престарелых людей"». Но Хаджи считает, что убивать стариков кафиров и муртадов милосердно, ибо лучше им расстаться с жизнью сейчас и пасть от руки воинов Аллаха, чем стать живыми свидетелями еумуль-кыяма…

Я развернулся и молча зашагал прочь.


В четверг, около полудня, в самую жестокую жару, вышли к позициям врага. Позиции выглядели идеальными.

Плоская пыльная равнина отлично простреливается. На самом краю — цепочка холмов, перерытых окопами. Видны бетонные укрепления, брустверы. Театральный штрих — несколько пролетов римского акведука. Человек невоенный, далее я сразу понял, что на холмах — основные огневые точки. Пока будем пересекать равнину, нас положат как котят. Хотя бы вертолетов парочку, мелькнула мысль. Но в атаку не пошли, разбили лагерь.

Несколько дней прошло за рытьем окопов. Аллах свидетель, лучше воевать, чем рыть окопы! Я хорошо помню, что это за проклятая земля, — ведь мы копали могилу несчастному Гюнтеру… Спекшаяся, каменно-твердая. К счастью, выдали не лопаты, но кетмени — что-то вроде большой мотыги. Предусмотрительный, я раздобыл старую тишотку, порвал ее и обмотал тканью руки. Помогало слабо. Уже к вечеру ладони были покрыты кровавыми язвами. На работу выгнали всех. Даже Томаса — Туфика. Наверное, на сей счет тоже есть указание Корана. Несчастный теоретик в очках. Физических сил в нем оказалось еще меньше, чем во мне, московской штучке. Каждые несколько минут Томас хватался за спину, охал, стонал, кривился. Подолгу не мог разогнуться. Обливался потом. Трудиться нам довелось бок о бок, и я отыгрался, взял свое. Пусть и не так, как бывшие крестьяне (те махали кетменями привычно и легко), но я все же не останавливался, рубил чертову землю, вкалывал. Решил во что бы то ни стало доказать Томасу, что он дерьмо. Тот, глядя на меня, тоже мотыжил как мог, но терял свою всегдашнюю непоколебимую уверенность с каждой минутой. Похудел, наверное, килограммов на пять и таким потярой облился, что куда там сауна. Удивительно, но невдалеке от нас, метрах в двухстах, работал самолично Абу Абдалла. В камуфляже, с обычным, не позолоченным кетменем. В окружении простых муджахидов и своих «арабских афганцев». Позер, зло подумал я, какой позер! Сейчас потусуется часок и вернется в свой кондиционированный лимузин. Но нет. Копал со всеми до самого вечера, не волынил.

Обедал тоже вместе со всеми: вяленое мясо кусками, финики, лепешка, крепкий зеленый чай. Отдыхал не больше других. Суворов, блин, Кутузов хренов, уважительно ругался я. Укрепляет свой авторитет в массах. Имам Мехди с кетменем… Святой не святой, но поступает мудро. Правда, на второй день уже не вышел. И Томас тоже. Но этот — по другой причине. Пластом лежал в своей палатке, головы поднять не мог. Я ему приносил пожрать. Пусть все видят, что русский работает, а знаток Корана валяется полуживой. Пусть видят.

Вошел к нему в палатку. Закутавшись в верблюжью кошму, Томас лежал, отвернувшись к стене. Услыхал шаги, вскинулся:

— Кто здесь?

— Это я.

— Ах вы… Рад вас видеть.

Повернул ко мне лицо, сел с трудом, со стоном. Замученный, посерел, знобило его. Улыбнулся через силу:

— Еда? Спасибо… Вы должны меня ненавидеть, а вот — приносите поесть… Решили совершенствовать добродетели?

— Лично мне вас не за что ненавидеть.

— Вот как?..

Развернул сверток, который я ему дал, посмотрел, покачал головой, свернул, отложил в сторону. Что-то с ним было не так, с Томасом. Странно он выглядел, странным был тон голоса, интонации:

— Глядя на вас, хочется верить, что в мире остались еще порядочные люди.

Молчу.

— Что с вашими руками? — осторожно дотронулся до кровавых тряпок, которыми я обмотал ладони.

— Пустяки. Отвык от физического труда.

— Сядьте, — вдруг попросил он меня. — Побудьте со мной, пожалуйста, немного.

Я сел послушно. Молчу, и он тоже — ни звука. Старается не смотреть на меня, опускает глаза, косится в сторону.

Вязкая тишина в ожидании чего-то, каких-то слов, может, разговора — о чем? Наконец тихо, устало произносит:

— My God, как я вас понимаю… Если бы вы только знали, как я вас понимаю!

— О чем вы? — Я сбит с толку и недобро удивлен.

— Нет-нет, ничего… Спасибо, что зашли, — торопится, запинаясь, ответить он. — Очень любезно с вашей стороны… Благородный жест… Спасибо, идите, идите… И берегите руки — слышите, берегите руки!

Натягивает на голову кошму, снова отворачивается к стене. Пожимая плечами, выхожу.


За линией окопов развернули минометную батарею. Слава Богу, сказал я себе, у нас есть что-то наподобие артиллерии. Вообще, я заметил, вооружено наше войско паршивенько. Четыре бронетранспортера «вайпер», минометы, «Калашниковы», гранаты. У некоторых есть под ствольные гранатометы. Очень негусто. Еще «стингеры» в грузовике — на случай атаки с воздуха. Но «стингеров» мало, десятка полтора. Нас разделили натрое. Лучшие, под командованием Халиля ибн-Исхака, заняли позиции по левому флангу, под прикрытием остатков акведука. Ушли туда ночью, которая вдруг выдалась безлунной и беззвездной. В принципе у акведука можно было замаскироваться. На правый фланг выдвинулись берберы со своими верблюдами. Не знаю, что за толк от конницы в современной войне, но перемещаются бедуины быстро и стреляют на скаку очень метко. Тоже преимущество. Все остальные остались в центре. Мы, пехота, и наши «вайперы». Пушечное мясо. Нам предстояло атаковать первыми. Принять на себя основной удар.

О чем я думал в эту ночь, последнюю ночь перед боем? Ни о чем. Долго сидели у костра, глядя в огонь, молчали. Наблюдали, как взлетают во тьму быстрые искры. Я и остатки моего взвода, с кем ходили в разведку. Глядел на них… Какое-то очень грустное было чувство. Все мы в одной лодке. И они, загипнотизированные своим ненормальным вожаком, и я, чужак, взявший в руки оружие, чтобы вернуться домой. С рассветом мы пойдем в атаку и, может быть, все погибнем. Нам выроют могилы кетменями… Один из муджахидов, одноглазый печальный Вахид, объяснивший мне когда-то жестами, что у него двенадцать детей, которым нечего есть, не спеша достал из складок одежды глиняную трубку, холщовый кисет. Принялся набивать. Никто не реагировал. Все сидели погруженные в себя, заторможенные, молчаливые. Вахид раскурил трубку — запахло крепчайшей шмалью, которую здесь называют «ганжа». Передал трубку по кругу. С морщинистыми лицами, подсвеченными огнем до оттенка красного дерева, неподвижные, муджахиды напоминали остатки индейского племени. Последних из могикан, выполняющих древний языческий ритуал. Здесь никогда не будет цивилизации, здесь она невозможна, подумал я и затянулся едким пахучим дымом. Сразу и резко ударило в голову, пламя размылось и поплыло перед глазами. Но затем отпустило. Сделалось спокойно и легко на душе. Блаженная пустота, безмыслие. Мир таков, каков он есть. Я — это я, мы — это мы. Завтрашний день сам позаботится о себе. Придется умереть — значит, придется. Буду стрелять, убивать — не важно. Ничто не важно, ничто не имеет значения…

А потом Касим запел. Тот самый Касим, нескладный кузнечик, узкоплечий скуластый юнец с зелеными глазами, который перевязывал мне рану в бою. Странная, на одной высокой ноте, почти без согласных звуков, бесконечно длинная тоскливая песня. Только такая и может, наверное, звучать в пустыне, выразить ее суть. Мне представился одинокий караван, который движется сквозь пески. День, неделю, год… вечность. Шагают изнуренные верблюды-кэмелы с обвисшими горбами, плетутся вслед за ними усталые путники. Песок, песок, барханы. День сменяет ночь, ночь сменяет день, но ничто не меняется в мире. Каждая пылинка покоится на своем месте, и так будет всегда. Никому не ведомо, куда идет караван, никто не знает, где встретится оазис с чистой ключевой водой. Идут. Не могут остановиться. Земля кругла, пустыня безгранична… Думаю, что настроение песни я уловил верно: когда Касим закончил, в его глазах стояли слезы. Фигуры муджахидов стали совсем уже неподвижны, похожи на камень. О чем они думали, люди-изваяния? Касим плакал. Близился рассвет. Я уснул.


…«Вайпер» медленно продвигался в сторону вражеских позиций. В одиночестве пересекал долину. На нем развевалось зеленое шелковое знамя с алыми строчками арабской вязи. Знамя последнего джихада. В задней части бронетранспортера были установлены два огромных динамика. Высунувшись до пояса из люка, весь в белом и в платке-куфие, Хаджи Абу Абдалла громко и нараспев читал в микрофон молитву. Динамики грохотали, как тяжелые орудия. Достигнув приблизительно середины долины, «вайпер» остановился. Противник молчал — мертво, тяжело. Ни единого звука не доносилось из-за брустверов, как будто генерал Дустум давно отдал приказ отвести войска. Но никто такого приказа не отдавал, точно. Неторопливо перемещая длинное свое сутулое тело, Абу Абдалла выбрался из бронетранспортера. Спрыгнул на землю, продолжая держать в руке микрофон. Идеальная мишень — белая фигура на фоне рыжей пустыни! Даже снайпером не нужно быть. Каждую секунду я ожидал выстрела, но выстрела не было. Ничем, кроме чуда, объяснить это не могу. Не стреляли они!!

Террорист Номер Один вел себя так, словно вышел на прогулку. Ни единое движение не выдавало страха или замешательства. Поднял вверх левую руку — сверкнули на солнце бриллиантовые часы. Как будто призывал весь мир слушать. Муджахиды завороженно пожирали имама глазами, Томас — Туфик снимал на видео. Да, такие кадры… Выдержав невозможно длинную паузу, Абу Абдалла заговорил. Точно таким же ровным и уверенным тоном, каким читал свои проповеди. Раскатистое эхо металось между небом и землей.

— Братья-мусульмане… — скороговоркой переводил мне Томас, хотя я не просил его об этом. — Вы собираетесь поднять руку на мусульман… На своего имама… Отступили от веры и приняли сторону кафиров… — Он переводил урывками, не отрываясь от камеры. — Убейте лучше меня, но признайте, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мохаммад — посланник Аллаха… Сложите оружие и позвольте нам обнять вас как братьев… Кафиры обманули вас… Вы не враги нам… Совершите великий ширк, вступив с нами в битву… Будете топтать ногами священный Коран и девяносто девять имен Всемогущего… Ислам есть мир — зачем же вы желаете войны?.. Я, безоружный, стою перед вами и призываю вас к миру… На нашей стороне Аллах — разве вы станете противиться воле Аллаха?..

Не знаю, это была или немыслимая храбрость, или вершина безумия. Но он стоял и говорил. Долго, как он любит. Членораздельно, медленно. Наконец закончил. Переложил микрофон в левую руку, поднял правую и произнес:

— Клянусь милосердным Аллахом, мир ему и благословение, пророком Мохаммадом, мир ему, священным Кораном, возвышенными улемами, славными в глазах Господа шуади, кровью шахидов и своей собственной жизнью, что, если вы не откликнетесь на мой призыв, ровно в полдень мы выступим против вас и поступим с вами так, как надлежит поступать с врагами ислама.

Затем он вскарабкался на свой «вайпер», и тот двинулся задним ходом.

— Мехди, Мехди! — шептал, захлебываясь восторгом, побледневший Томас. — Печать Аллаха на нем.

Когда бронетранспортер достиг наших позиций, муджахиды взревели «Аллаху акбар!» такими дикими голосами, что одним только ревом можно было бы, наверное, обратить врага в бегство. До полудня оставалось часа, может быть, полтора. Мы замерли, ждали. Противник молчал. С той стороны долины не доносилось ни звука. Ни перемещений, ни движений. И это гробовое спокойствие, нерушимая тишина — куда страшнее боя. Сидишь в окопе, скорчившись в неудобной позе. Потные руки сжимают автомат. Время тянется, каждая секунда занимает гораздо больше времени, чем обычно. Ждешь, ждешь. Внутри, клокоча, нарастают тревога и страх. Несмотря на жару, тело зябнет. Пытаешься лихорадочно думать о чем угодно, только бы ускорить течение времени… или, наоборот, отсрочить неминуемую смерть. В голове вертится идиотское пошлое выраженьице «оттянуть свой конец». Пытаешься прогнать его, застрявшее, но не получается. «Оттяни свой конец, оттяни свой конец!» — пискляво дразнится мерзкий внутренний голосок, гаденько подхихикивая. Пялишься на холмы, на бетонные укрепления и брустверы… все так спокойно, спокойно… Вот если бы действительно там никого не было, если бы мы сейчас по команде встали, пошли… и все было бы нормально. А вдруг они отступили? Ведь не знаешь наверняка, не знаешь… Вдруг замечаешь, до чего же неудобно сидеть в окопе, как затекли члены. Нужно переменить позу, но в тесной земляной яме особенно не повертишься. Сучишь руками и ногами, как перевернутый на спину жук, не можешь остановиться. Липкие, мокрые ладони — постоянно вытираешь их о куртку. Нужно срочно найти себе дело, занятие, чем-то себя отвлечь… Вот и Касим тоже — возится с автоматом. Сначала вынул из дырки в торце приклада пенал со щетками для ствола, открыл, тщательно перебрал все щетки. Сунул пенал на место, снял зачем-то магазин, осматривает его со всех сторон. Бедный мальчик. Пальцы дрожат. Старые мужики держатся поспокойнее. По крайней мере виду не подают. Ерошат бороды, бормочут шепотом молитвы. Время идет. Еле-еле. Словно некие вселенские часы вдруг начали отставать. Течет густым киселем. А что, если они там, за брустверами, уже решили сдаться? Сразу так живо себе это представляешь… Идет срочный военный совет. Жирный (почему жирный?) американский советник требует немедленно вступить в бой. Грозится. Запуганные местные чины поддакивают. Вдруг входит генерал Дустум. Высокий, красивый, в отутюженной форме. Говорит властно: мои солдаты не будут стрелять в братьев-мусульман. Советник кричит, топает ногами. Тогда генерал Дустум поднимает тяжелую мускулистую руку и молча указывает ему на дверь. Американский советник выметается, пятясь, побитой собакой. Из хозяйственной палатки несут белоснежную крахмальную простыню, привязывают ее к древку… И вдруг я вижу лошадь. Долину медленно пересекает отощавшая гнедая лошадь. Не верю своим глазам, но это действительно так! Длинная спутавшаяся грива, куцый хвост. Лопоухая, смешная, ребра торчат. Хромает на заднюю ногу и идет. Откуда она взялась, Господи?! Сбежала? Здесь же не держат лошадей, здесь верблюды… Глядит печальным карим глазом, прядает ушами, отгоняя мух, топает. Худая, некормленая. Наклоняет голову низко к земле — траву, что ли, ищет? Да нет же здесь никакой травы. Беги, дура, беги! Я хочу, чтобы лошадь немедленно убрали отсюда. Отвели в безопасное место. Кто ее хозяин, куда он смотрит? Ну, хозяин, мать твою, появись! Ты что, не понимаешь: ее сейчас убыот! Самой первой! Я так ясно вижу: взрывается граната или мина, лошадь с протяжным ржанием падает на бок, дергает ногами, из распоротого брюха хлещет кровь, вываливаются кишки… Но она не умирает сразу. Храпит, елозит по земле пыльными копытами и смотрит, смотрит… Так жаль ее! Жизнь и смерть лошади занимают меня сейчас куда больше, чем мои собственные жизнь и смерть. Муджахиды, похоже, тоже обеспокоились, залопотали между собой. Крестьяне, у них в генах — любить скотину. Проклятое животное застыло в самом центре долины, внимательно смотрит на нас. Чего тебе нужно, глупая? Вали отсюда! Касим растерянно улыбается, переводя взгляд с лошади на меня. Мол, что за чудеса? Пожимаю плечами. Касим недоумевает по-прежнему, толкает в плечо одноглазого Вахида. Тот бормочет что-то нечленораздельное и отворачивается. Мол, ничего не поделаешь. На лице у Касима проступает странное выражение, как у деревенского дурачка. Хлопает округлившимися зелеными глазами. Кажется, у него что-то с головой, нервы, наверное, сдают. Говорит, обращаясь непонятно к кому, — громко, в полный голос, сбивчиво. Встает. Вахид дергает его за руку: сядь! Спрячься! И вдруг, точно как кузнечик, Касим прыгает из окопа. Моя рука хватает пустоту, Вахид гортанно вскрикивает. Непонимающий ропот проносится над окопами. Куда же ты, куда, идиот?! Пригибаясь, длинноногий и неуклюжий, Касим бежит к лошади. Беспорядочно машет руками. Я, забыв обо всем на свете, матерюсь вслух по-русски. Крою его последними словами, придурка. Вот он добежал, остановился. Обнял лошадь за шею, гладит ее по гриве, по ушам, что-то говорит. Берет за узду, тянет за собой. Послушная скотина идет. В этот момент, невероятно громкий, звучит один-единственный выстрел. Громче, наверное, взрыва бомбы. У меня перехватывает сердце. Касим замирает на половине шага. Лошадь медленно опускается сперва на передние, потом на задние ноги. Невыносимо медленно ложится на бок. И больше не шевелится. Касим, глупо разведя руки в стороны, стоит над нею. Вахид встает во весь рост, что-то орет парню. Тот словно оглох, не реагирует. Проходит несколько секунд, и все покрывает чудовищный рев наших минометов. Раскаленное солнце зависло точно над моей макушкой. Полдень.

Мина, когда летит, — воет. На отвратительно высокой ноте. Взвыла минометная батарея — я упал на дно окопа, зажав уши ладонями. Муджахиды сделали точно так же. Вой был настолько силен, что перекрывал даже взрывы. Минут десять совершенно выпали из моей жизни. Ничего не соображал, желая только, чтобы все это поскорее кончилось. Просто внутренности выворачивал этот звук, вытье дьявольских глоток. Артподготовка. Когда минометы утихли и из динамиков громыхнуло «Аллаху акбар!», я был почти счастлив. Словно разрешается рвотой мучительное похмелье.

Мы бросились вперед беспорядочной гурьбой, с криком, даже не рассыпавшись в нормальную цепь. Впереди шла четверка «вайперов» с крупнокалиберными на крыше. Я, надрываясь, вопил во все горло, срывая голос. Страха не было.

Вместо него — какой-то безумный азарт, воодушевление, бешенство. «А-аллаху-у акба-а-аррр! П» Подняв автомат, бессмысленно жал на спуск, извергая в сторону врага длинные очереди. Не целясь, просто — туда. В них. Рядом со мною, и слева, и справа, бежали и стреляли неотличимые от меня муджахиды. Горячие гильзы сыпались градом, ударяли в руки, в плечи, но боли я не чувствовал. Вообще ничего не чувствовал. «А-аллаху-у акба-а-аррр!!!» Долина содрогалась от крика. Бежали — быстрее, быстрее! Но когда до ближайшего бруствера оставалось всего каких-нибудь триста метров, они ударили сплошным ровным огнем. Густо. Между летящими пулями кулак, наверное, с трудом можно было просунуть. Первый ряд выкосило мгновенно: человек с тридцать — сорок одновременно легли на землю. Вопли и стоны раненых на несколько секунд перекрыли пальбу. Один из «вайперов» грохнул (звук напоминал резкий хлопок в ладоши) и запылал, задымил. Уцелевшие появились на броне, пытаясь спрыгнуть, но ни один не выжил. Задергались, как куклы-марионетки, посыпались вниз. Мы продолжали бег по инерции, просто не могли еще остановиться. Под ногами уже были трупы — некоторые я перепрыгивал, о другие спотыкался. Пару раз ботинок чвякал во влажном и липком, скользил. Передние падали и падали, громоздя тела одно на другое. С каждой секундой я был ближе и ближе к тому, чтобы оказаться под прямым огнем. Соседей, слева и справа, оставалось все меньше. Из плотной т


Содержание:
 0  Последний пророк : Александр Каменецкий  1  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ : Александр Каменецкий
 2  2 : Александр Каменецкий  3  3 : Александр Каменецкий
 4  1 : Александр Каменецкий  5  2 : Александр Каменецкий
 6  3 : Александр Каменецкий  7  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Александр Каменецкий
 8  2 : Александр Каменецкий  9  1 : Александр Каменецкий
 10  вы читаете: 2 : Александр Каменецкий  11  Эпилог : Александр Каменецкий



 




sitemap