Детективы и Триллеры : Триллер : 2 : Александр Каменецкий

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу




2

Я расслабился только тогда, когда мы наконец оторвались от земли. Машка летела впервые, испытывала нечеловеческий восторг. Ей до всего было дело: почему летает железный самолет, зачем пристегивают ремни, почему в небе такие странные облака. Сначала я пытался объяснять, затем отнекивался, потом просто замолчал. Не добившись от меня ничего, дочь обиженно уставилась в иллюминатор. Зазвенела в проходе никелированная тележка с напитками. Долговязая красотка в униформе предложила выпить. Синяя форменная пилотка с золотой кокардой смотрелась на ней как парижская шляпка. Пахло от девушки шикарно и приторно, словно ее саму тоже можно было заказать вместе с напитками.

— Что будем пить? — спросил я Таню.

— Минералку, — процедила она сквозь зубы.

— А ты, Еж?

— Пипси-колу, — ответила дочка, не поворачивая головы.

— Значит, так, — обратился я к ароматной форменной девушке. — Нам, пожалуйста, одну пипси-колу, одну минералку и один сухой мартини со льдом.

Она кивнула, и мы получили три толстодонных одинаковых стакана с эмблемой Аэрофлота. Их содержимое тоже оказалось сравнимым. Самым натуральным питьем была минеральная вода. И та почему-то без газа. Мы, все трое, выглядели, наверное, замученными до предела. Сборы были затеяны в последнюю минуту. Купальники, тишотки, шорты летели в чемоданы без разбору. Таня вдруг выяснила, что ей катастрофически не хватает того-то и того-то. Прыгнув в машину, ринулись искать то-то и то-то, нашли и купили совершенно другое и, разумеется, втридорога. Плюс неразбериха и нестыковки с билетами. Вдобавок у жены пошли месячные, болел живот и кружилась голова. Дочка грезила одногорбыми верблюдами, жена лежала пластом и не давала мне взять с собой ноутбук: «Еще не хватало, чтобы ты и там работал!» Но самая главная неприятность случилась в такси. Уже на полдороге ко Внукову Таня вдруг схватилась в ужасе за шею:

— Где моя руна?!

— Понятия не имею, — предчувствуя беду, мрачно отозвался д.

— Я ее забыла! Переодевалась и забыла на тумбочке! Стоп, стоп, поворачивайте обратно! — водителю. — Без руны я никуда не поеду!

Таксист пожал плечами, тормознул. Я, уже и так на нервах весь, взбесился:

— Ты хочешь, чтобы мы опоздали? Чтобы сгорели билеты? Таня, я не миллионер — сорить деньгами. Из-за какой-то побрякушки весь отпуск — коту под хвост!

— И хорошо, и ладно! — Она сразу в слезы. — А тебе все равно, что будет со мной, с девочкой! Вбил себе в голову как осел этот проклятый Хаммарат… Лети сам туда, если хочешь, мне все равно. Мы дома останемся.

— Ты суеверна, как деревенская бабка! — ору я. — * Что, ты веришь в этот дурацкий кусок железяки? Таня, приди в себя: рейс через двадцать минут! Едем, быстро! — тормошу я таксиста.

— Куда? — Улыбчивый полуседой дядька рассматривает нас в зеркало.

— Домой! — рыдает Таня. — Я точно знаю: если мы полетим без руны, будет несчастье.

— В аэропорт! — рычу я. — Не обращайте внимания, она сегодня немножко нервная.

Таня рвет на себя ручку двери, пытается выйти, ручка не поддается — ее заклинило, что ли. Я подпрыгиваю на своем переднем сиденье, как в жопу раненный, правильно говорят, Машка крутит головой, вот-вот разревется.

— Так что делать, ребята? — интересуется таксист. — Едем или как?

— Нет! — жена сквозь слезы.

— Что, пошла на принцип? Хочешь все испортить? Молчит, плачет. Я, тоже молча, киваю водителю: мол, давай, поехали, и точка. И доехали, слава Богу, и погрузились в самолет. Но до самого Каира жена смотрела на меня волком. Вытащила толстую книгу, уткнулась в нее, накуксилась, и молчок. А за иллюминатором, в небе, ослепительно синем, плыли облака, пронизанные легким солнечным светом. Такой был покой, такой простор! Так я радовался, что мы оторвались от земли, что висим в бесконечном пространстве, где нет ни человеческой сутолоки, ни Борис Борисы-чей, нету даже птиц — только солнце, синь, облака да редкие самолеты…

— Танюш, что ты там читаешь?

Молча показала мне обложку: Согьял Ринпоче, «Книга жизни и практики умирания».

— Где ты откопала? — удивляюсь.

— Наш йог дал в дорогу.

— Зачем?

— Затем, — мне адресован колючий, косой взгляд.

— А что такое ринпоче?

— Отвяжись!

— Ну-у… ну скажи-и… ну, пожа-а-алуйста!..

— Это когда душа одного гуру после смерти переселяется в другого, — неохотно бормочет.

У них интересная школа йоги. Пишут рефераты, контрольные. Хотя, чем бы дитя ни тешилось…

— И что там интересного?

— Какая разница. Ты все равно ни во что не веришь, — дернула острым плечиком.

— Я верю во все на свете! И в ринпоче поверю, только не сердись. Вот увидишь, все будет хорошо. Отдохнем, накупаемся, загорим как черти… Я бы на месте Лужкова всех гадалок к чертовой матери с улиц поубирал, чтобы народ не путали.

— Дурак. — И снова носом в книгу. Я не унимаюсь:

— А в кого бы ты хотела переселиться после смерти?

— Идиотский вопрос.

— Но ты странные книжки читаешь в самолете, честное слово.

Таню передернуло. Хотела, видимо, сказать гадость, но промолчала. Перевернула страницу.

— Вот, — ткнула мне. Я прочитал:

«Строить планы на будущее — все равно что рыбачить в сухом ущелье.

Ничто никогда не будет так, как ты хотел, так что откажись от всех своих расчетов и стремлений.

Если тебе обязательно нужно о чем-то думать — пусть это будет неизвестность часа твоей смерти…»


Если бы я встретил этого ринпоче, рассказал бы с удовольствием ему историю про Зеку. Что бы он потом написал, интересно, про неизвестность часа своей смерти?..

Объявили посадку.

— Слава Богу, — сказала жена.


Мы спустились по трапу, раздвигая телами сжиженный горячий воздух. В абсолютном безветрии он напоминал безвкусный кисель. Вдыхать невозможно, приходилось глотать. К тому же воздух не усваивался легкими. Мне казалось, что я плыву в кипятке. Чтобы поднести ладонь ко лбу и вытереть пот, требовались нешуточные усилия. Высокое и круглое небо над нами обрело свой естественный цвет. Оно выглядело без преувеличения синим. Таким, что для сравнения следовало сказать не «аквамарин» или «лазурит», а просто «небо». Ни с чем иным не сопоставлялось. В центре из-разцово-глянцевой, покатой синевы висело такое же несравнимое солнце. Все вместе напоминало вывернутую наизнанку голландскую печь. Вместо свинины с капустой печка жарила нас.

С трудом мы погрузились в автобус, который встретил нас лебединой прохладой салона, В Каире торжествовала цивилизация. Она, к счастью, начиналась прямо на взлетно-посадочной полосе. Совсем скоро мы уже сидели в божественной свежести зала для транзитных пассажиров. Ребенок получил двухлитровую фляжку грушевой воды — «пипси» отказывалась утолять жажду. Таня часто моргала и отирала лицо ароматизированной салфеткой «Клинекс». Салфетка отвратительно пахла гнилым апельсином. На стеклянную стену аэровокзала ощутимо давила жара, распиравшая пространство. Фразочка «Два мира — два образа жизни» воспринималась совершенно всерьез. Московское лето в сравнении с Каиром было зябким и пасмурным.

Европейцев я заметил немного. Среди носатых и усатых деловых арабов в свежих костюмах и галстуках белая раса выглядела сомнительно. Гадкий тип, напоминавший престарелого хиппи, лежал прямо на полу, подложив под голову рваную торбу. Жидкие сальные волосы цвета старых простыней свисали с полулысого черепа потными сосульками. Одет он был в дырявые джинсы и грязную хламиду, увешанную фольк-побрякушками. Стоптанные сандалии валялись рядом. Кажется, хиппарь обкурился. Поодаль, у газетно-жур-нального лотка, стоял высоченный, гигантского просто роста, ярко-рыжий бородач. Смертельно-бледная кожа, щедро присыпанная веснушками до кончиков пальцев, неестественно громадный выпяченный зад. Очки с бифокальными линзами. Бородач листал «Хастлер» и походил на сексуального маньяка. Во всяком случае, я решил, что он напоминает мне маньяка. В дальнем углу две пышные крашеные блондинки уплетали мороженое и громко болтали. Прислушавшись, я уловил родную речь. На груди блондинок откровенно таращился весь арабский зал. Девки ехали работать. В их физиономиях было что-то пресное, какой-то неуловимый отпечаток Тверской. Очень странные люди ожидают рейса, подумал я. Очень странные.

Вылет был через час. Семейство занималось своими делами: Таня читала, Машка спала. Удивительна эта ее особенность отключаться где придется! Ночью бы так дрыхла, ведь не уложишь. Пошатавшись по залу, я купил «Форбс» и вернулся к своим. Англоязычную прессу я встречаю редко и читаю с удовольствием. Наши magazins достигли лишь полиграфического качества. Таково мое частное мнение. Я не патриот. С обложки на меня глядело знакомое лицо. Рядом крупно: «Бомба для президента!» Внизу помельче: «Если вы считаете, что у меня есть ядерное оружие, я благодарю Аллаха за то, что он помог мне его приобрести». До сих пор не могут точно выяснить, владеет Террорист Номер Один атомной бомбой или нет. Я внимательно посмотрел на портрет. Крупный план, великолепная резкость, профессиональная съемка. Этот человек, объявивший войну Соединенным Штатам, любит позировать западным фотографам. Они его находят, ЦРУ — нет. По-моему, развал Советского Союза — единственная удачная операция доблестного CIA. С реальными врагами получается гораздо хуже.

Я, как и все, видел это лицо тысячу раз. Оно мелькало в «Новостях» едва ли не каждый день. Но рассмотреть как следует до сих пор не удавалось. Вгляделся: такие люди заслуживают долгого пристального взгляда. От них трудно отмахнуться. Они делают Историю. Мы — их пешки и заложники. Умные рабы и слуги должны изучать своих хозяев. Знать их как самих себя. Иначе в какой-то момент хозяин может стать богом, и нить, связующая обоих, навсегда прервется. Исчезнет бытовая взаимозависимость. Я, повторяю, вгляделся пристально. Знакомые мне физиономии больших злодеев редко будили любопытство. Гитлер — явно истероидный тип, психопат. Нервное, дерганое лицо, неестественно выпуклый лоб, придурковатые усики. Кошмарный сон Зигмунда Фрейда. Сталин противен физиологически, высокомерная гримаса на рябой кошачьей морде вызывает гадливость. Мао — китайская маска, о нем вообще трудно что-то сказать. Китайцы, простите, для меня все одинаковые.

Террорист Номер Один напоминал библейского патриарха. Красивое семитское лицо, неуловимо лошадиное и оттого еще более выразительное. Аристократически изысканные, благородные черты. Тонкий, с горбинкой, нос, раздуваются чувственные ноздри. Крупные, сочные губы, мечта любой женщины. Белоснежная величественная борода свободно струится на грудь. И глаза, конечно, глаза… Я твердо знаю, что есть вещи, подделать которые невозможно. Это покой и мудрость. Трижды великий актер не сыграет этого до конца. Да, покой и мудрость. Так вот, это были глаза человека, умудренного покоем. Или успокоенного мудростью. Выражаюсь сложно, но иначе не получается. Ни у кого из моих знакомых нет таких глаз. Их вообще не бывает в реальной жизни. Это мое мнение. Я лично не встречал. Только на иконах. Но христианские святые страдают, чуть не плача, а этот не был печален. Он выглядел в чем-то глубоко уверенным, очень глубоко. Знал такое, отчего жизнь не кажется ни раем, ни адом. Видел не предмет, а то, что за предметом. Или внутри его. Какую-то скрытую суть. Танькин йогический гуру напоминал шизоидного инженера-шестидесятника. Собственно, им он и был. Мутные зенки встревоженно зыркают по сторонам. Кашпировский, Чумак… Тьфу! Кто еще? Нет, никого не знаю. Террорист Номер Один — я жадно рассматривал его фото. Неужели этот человек совершил то, что совершил? Видимо, да. Как же он мог, с таким лицом, которое могло принадлежать, не знаю, Моисею, Аврааму, кто там еще?.. А если мог, то почему?

— Что ты на него уставился? — толкнула меня в бок жена. — Самолет через пятнадцать минут, а посадку до сих пор не объявляют. Может, что-то случилось? Поди узнай, не сиди сиднем.

Я послушно встал и пошел. Мы уже на Востоке, но, в семье все еще равноправие. Командует женщина.

Нашего рейса на табло не было. Я почувствовал себя неуютно. Ласковый женский голос в динамиках ничего не обещал на английском, французском и арабском языках. Самолеты летели куда угодно, но не туда, куда собирались лететь мы. Публика вела себя безразлично. Мимо шел веснушчатый сексуальный маньяк со своим «Хастлером». Я задал ему вопрос. «Каине анунг», — равнодушно бросил веснушчатый, оказавшись немцем. В общий зал из транзитного не выпускали. Для общего зала требовалась египетская виза. Пришлось скрепя сердце двигать к русскоязычным девкам. Они так обрадовались земляку, что могли бы, наверное, обслужить прямо здесь. Но знать ни черта не знали.

— У них тут вечно бардак, — уверенно заявила, тряхнув бюстом, та, что пониже, Жанна. — График вечно меняют. Сиди и жди как дурак.

— Вы, мужчина, не переживайте, — утешила вторая, щекастая Марина из Чебоксар. — Все равно полетим. А вы отдыхать, да?

Я кивнул.

— Ой, нам такого про них понарассказывали! — перебила подругу Жанна. — Такие ужасы! Вроде кочевники нападают на автобусы и берут туристов в заложники. Кошмар какой-то.

— Слушай больше, — нерешительно возразила Марина из Чебоксар.

— Смелые вы девчата, — сказал я и представил, как берберы или туареги на своих кэмелах штурмуют автобус. Эта парочка с удовольствием согласилась бы на плен. — Если что-нибудь узнаете, скажите. Мы вон где сидим.

— Ага! — ответили они дружным хором.

Мне задержка показалась подозрительной. Нормальные авиакомпании уважают график. Даже Аэрофлот. Это же, черт возьми, небо, не шоссейная дорога. Но мы стали ждать. Полчаса. Час. Два. Таня психовала, несколько раз начинала длинные сбивчивые монологи в мой адрес. («Я же говорила: не надо ехать! Я же говорила!! Вечно надо делать только как ты хочешь, как тебе нужно… Никого не слушаешь, никого не слушаешь!») Я трагически молчал. Дочка проснулась и потянула «Форбс» у меня из рук.

— Папа, а кто этот бородатый дедушка?

— Санта-Клаус, — буркнул я.

— А что здесь написано?

— «С Новым годом, дорогие ребята!» Отвяжись.

— А тут написано: пре-зи-дент, — заявил грамотный детеныш. Не зря мы отдали его в английскую гимназию.

— Ну, американского президента они тоже поздравляют…

Наконец Аллах снизошел к нам, и объявили посадку. Рейс по невыясненной причине задержали на час и сорок минут. Мы поволокли вещи к автобусу. Покатили мимо роскошных белоснежных лайнеров «Люфтганзы», «Суис Эйр», «Эйр Франс». «Боинги» и «конкорды» скользили по гладкому бетону, величаво расправив крылья, невесомо отрывались от земли. Видели сирийские, кувейтские, израильские самолеты, свернули от них вбок, в неизвестном направлении. Уже показались разноцветные приземистые ангары технических служб, красно-белые локаторы гражданской авиации и темно-зеленые — военной. За нашим автобусом с хриплым пронзительным лаем увязалась куцая дворняга. Обнаружилась вертолетная площадка, бараки вроде казарм, частные домики и кривенькие пальмы. Невинно белели вывешенные на просушку полотнища простыней.

— Куда мы едем? — Жена была как лимонка с выдернутой чекой. Отпусти — взорвется.

— Все будет нормально, — ответил я без особой уверенности.

Сделав порядочный крюк, автобус остановился у третьеразрядной взлетно-посадочной полосы. Сразу за ней начиналась бурая пустыня, отгороженная некрашеной сеткой забора. То, что я увидел, превосходило все ожидания. Нас ждал линялый и потрепанный двухмоторный самолет с выцветшим национальным флагом на боку. Винтокрылая машина выглядела как ветеран тяжелых воздушных боев. Она годилась для подвига, для какого-нибудь тарана, но не для перевозки мирных людей. Или, на худой конец, сбрасывать продукты голодающим таежникам. Опрыскивать поля ядохимикатами.

— О Господи! — Таня остолбенела. — Я на таком не полечу. Хоть режьте, я на таком не полечу.

Наши попутчики — хиппарь, немец, несколько деловых арабов и Жанна с Мариной — были абсолютно спокойны. Взяли вещи и потопали. Только моя Таня не желала трогаться с места:

— Вот тебе твой Хаммарат поганый! Давай лети! Разобьешься — и хрен с тобой! А я ребенка в эту колымагу не пущу.

— Keine Sorgen, Kollegen, — обернулся к нам с добродушной улыбкой маньяк-бородач. — Don't worry. It will be a nice trip.

— Какой там найс! — возмутился я по-английски. — The fucking machine'll bring us in hell.

— Blode Arschlocher haben leide keine anderen Flugzeuge, — с пониманием сказал немец. — Take it easy. Keep smile.

— О чем вы там треплетесь? — подала голос онемевшая было Таня.

— Иностранец говорит, что у них нет других самолетов.

— И что теперь делать? Мы же развалимся в воздухе. Нет, я не полечу, серьезно.

Машка, с любопытством глядя на великана, выступила вперед, протянула ладошку и четко, по складам сказала:

— My name is Mary. I have father and mother. I live in Moskow. What is your name?

Немец расхохотался басом и пожал моей крошке лапку:

— Gunther. My name is Gunther. Are you russians?

— Yes, — подтвердил я без энтузиазма. Ребенка от маньяка следовало держать подальше.

— Oh, Russland, Vodka, Gorbatschov! — обрадовался он. — Ihr President ist ein KGB-Beamter.

— Ваш тоже хорош, — огрызнулся я. — Все, хватит болтать. Таня, Еж, пошли!

Мы обреченно тронулись с места.

Изнутри проклятый флюгцойг выглядел не лучше, чем снаружи. Тесный, как шифоньер, салон, продавленные кресла, вытертый половичок со следами пролитых напитков. Крепко воняло казармой. Задрожав, fucking кукурузник покатил по бетону и натужно оторвался от земли. Равномерно затрясло, но только на первых порах. Затем тряска сбилась с ритма, и мы почувствовали себя в кузове грузовика на проселочной дороге. В таких грузовиках нас возили на картошку в студенческие годы. Спотыкаясь на невидимых воздушных ухабах, проваливаясь в ямы и с трудом выбираясь из них, самолет пер среди реденьких тряпичных облачков. Похоже, воздух был для него серьезной преградой. Гул стоял такой, что не было слышно собственных мыслей. На Таню я предпочитал не смотреть. Это было опасно. Одна Машка, ненормальный ребенок Маугли, чувствовала себя хорошо. Когда самолет проваливался в очередную воздушную яму, визжала от восторга. Немец глядел на нее с широченной улыбкой до ушей. Кажется, он был совсем не страшный, как и положено маньяку. Подмигивал моему Ежу.

Через час, когда мои внутренности были в состоянии коктейля, шасси коснулось земной тверди. Чувство — куда лучше оргазма. Никогда еще я не был так счастлив. У Тани просто не хватало сил разорвать меня в клочки. Дочь сияла.

Аэропорт: состояние вечного ремонта. Казалось, его построили римляне. Псевдоклассическое здание с пузатыми колоннами облепили ржавые леса, на которых копошились коричневые полуголые человеки. Кроме нашего воздушного судна на бетонке покоилась еще парочка таких же развалюх. Вдалеке стоял родной Ту-154 с эмблемой неизвестного государства. Кругом — ни души, автобуса не подали. Пассажиры гуськом потянулись к центральному входу. Жанна с Мариной громко матерились, обливаясь потом. На них жалко было смотреть. Особенно печально выглядели темные круги под мышками. Размером с чайное блюдечко.

— Ничего, — твердо сказал я Тане, которая мстительно молчала, стиснув зубы. — Ничего страшного. Ты же знаешь, все договорено, возле аэропорта нас ждет машина. Сядем и нормально поедем. Отдохнем, поедим, искупаемся. Завтра ты будешь как огурчик.

— Потом поговорим, — зловеще отвечала жена.

По словам Ариадны Ильиничны, господин Курбан обещал лично встретить нас и доставить прямо в гостиничный номер. Видимо, он любит свою невестку. Конечно, задержка рейса… Но ведь они, местные, должны быть в курсе, не так ли? Балерина сказала, что в Хаммарате уже забронирован номер люкс. Отель «Лез Оранж-Бич резот», четыре звезды. У самого синего моря. Площадка для гольфа и центр талассотерапии. У нас там большой блат. Платить будем лично господину Курбану. Примет как родных.


У таможенной стойки, напирая на нее раздутым брюхом, стоял красномордый наглый тип в зеленой форменной рубахе и фуражке с кокардой. Пуговки на рубахе трещали, готовые отлететь одна за другой пулеметной очередью. С левого запястья свисали неприлично крупные золотые часы. На мизинце правой блестел новорусский перстень. Несло от таможенника крепким сладким одеколоном, многократно умноженным на тяжелый звериный пот. Рябые дряблые щеки свисали с черепа от самой фуражки. Из пасти торчал затушенный окурок толстой сигары. Сигара тоже воняла.

Арабов пропустили без разговоров. Документы хиппаря чиновник долго рассматривал, потом грохнул штамп и махнул волосатой ручищей — проходи! Немец что-то впаривал ему на двуязычной смеси и тоже прорвался. «Fm waiting for you, Kollegen!» — крикнул нам зачем-то на весь аэровокзал.

На черта ты нужен, еще подумал я. Жанну с Мариной увели двое молодых-симпатичных в униформе с автоматами. Они явно не собирались их расстреливать. Последними оказались мы. Я выложил на стойку паспорта и спокойно застыл. По идее никаких осложнений не предвиделось. Благополучная семья приехала на отдых. Поднимать экономику Северной Африки кровно заработанными долларами. Пропустить — и дело с концом.

Таможенник долго листал паспорта, переводя сонный взгляд с фотографий на наши измученные лица. Хоть приблизительное сходство все-таки должно было сохраниться.

— Цель прибытия? — процедил он наконец на отвратительном английском.

— Отдых, — ответил я.

— Русские?

— Да. Из Москвы. Москоу, Москоу.

— Род занятий?

Мне вопрос показался странным.

— Я программист, жена — домохозяйка. Какое это имеет значение?

Таможенник посмотрел на меня без выражения:

— Все имеет значение. Приехали в первый раз? — Да.

— С какой целью?

— Отдохнуть, — напомнил я, начиная нервничать. Предъявите контракт с турфирмой и бронь на места в отеле.

— Мы едем в гости. В Хаммарат, к господину Мохамме-ду Курбану.

— Покажите гарантийное письмо от вашего Курбана.

— Что?!

— Документ, в котором он обязуется вас принять, — брезгливо ответил таможенник и с важным видом переместил окурок сигары в другой угол рта, пожевав мокрыми губами.

— У нас нет такого письма… Он осклабился, довольный:

— Ваше пребывание на территории республики незаконно.

— Как вас понимать?..

Несколько минут я безуспешно пытался объяснить этому свиному рылу, кто мы такие и как здесь оказались. Он, кажется, вообще не слушал. Затем буркнул:

— Предъявите декларацию, — и вяло махнул рукой в сторону окошка с надписью «DecIaration de devises».

— Мы не везем ничего запрещенного. Нам нечего декларировать.

— Наличные деньги?

— Триста долларов.

— И все? — Он скривился, утопив глазки в складках жира.

— Дорожные чеки «Thomas Соок» и кредитная карта «American Express».

— Предъявите.

Раздражаясь все больше, я выложил перед ним содержимое барсетки.

— Предъявите багаж для досмотра, — потребовал он все тем же безразличным тоном.

— Пожалуйста. — Наши чемоданы стояли рядом, на специальном помосте. Плюс сумка с ноутбуком.

— Откройте.

Пришлось открыть. Он с трудом вышел из-за стойки, брезгливо потянулся к вещам. Брюхо колыхалось под рубашкой. Ткнул в ноутбук коротким волосатым пальцем. Ноготь был обведен грязной каймой.

— Это что?

— Компьютер.

— Зачем?

— Я программист, собираюсь немного поработать.

— Нужно проверить.

— Что здесь происходит?! — прорвало меня. — Вы же видите, мы семья, едем отдыхать. Отель «Лез Оранж-Бич резот» в Хаммарате, по приглашению Мохаммеда Курбана. Все документы в порядке, чего вам еще надо?

Таможенник вроде и не слышал. Нагнувшись, запустил пятерню в наши трусы и тишотки. Что-то ухватил. Морда его озарилась радостью долгожданной находки. На стойке появились две бутылки подарочной «Московской», которые мы везли господину Курбану. Балерина сказала, он будет очень доволен.

— Что это? — осклабился жирный сукин сын.

— Водка. — Я старался держать себя в руках. — Не более литра спиртных напитков на человека. Подарок.

— Пусть возьмет себе, если хочет, — испуганно вставила жена.

Но было поздно. Таможенник щелкнул пальцами, и рядом с нами появились двое давешних автоматчиков. Вид у них был очень довольный. Недаром русских женщин ценят во всем мире. Автоматчики бесцеремонно взяли нас под руки.

— Вам нужно пройти.

— Где ваш начальник? Я хочу говорить с начальником! — заорал я в ответ. — Нас ждет машина. Мы должны ехать в Хаммарат.

— Сейчас будем составлять протокол, — удовлетворенно сообщил таможенник. — Следуйте за мной.

Нас завели в большую комнату с зарешеченным окошком. Стены кое-как подмазаны казенной зеленой краской. По потолку — вычурные разводы. Спертый горячий воздух пополам с застоявшимся табачным дымом. Письменный стол у окна, расшатанный стул, допотопная печатная машинка. Нам сидеть оказалось не на чем. Арабская Лубянка. Автоматчики весело взялись за чемоданы. Шмотки полетели на заплеванный пол. Они их, осмотрев, просто отшвыривали в разные стороны. Комната напоминала еврейскую квартиру после погрома. Трое перепуганных жильцов стояли, подпирая спинами сырую прохладную стенку. Сумку с ноутбуком я держал в руке. Не хватало, чтобы эти кретины полезли в компьютер и что-нибудь там натворили. Или, опечатав, заперли в сейф. Навсегда. Жирный уселся за печатную машинку, поманил меня пальцем. Жена прижимала к себе перепуганную девочку. Один из автоматчиков наступил ботинком на Машкину любимую майку с зеленым дельфином. Поверх дельфина лег грязный рубчатый след. Жирный протянул мне засаленную бумагу:

— Читайте.

Текст был написан по-арабски. С французским переводом. Я швырнул листок обратно. Хотел прямо в морду, но не решился.

— Не умеете читать?

— Не знаю французского.

— Здесь написано, что ввоз спиртных напитков — уголовно наказуемое преступление. Мы — исламская страна. Шариат запрещает употреблять спиртное. Мы обязаны заключить вас под стражу.

Его акцент был невыносим. Так же, как нас раздражает кавказское: «Панымаэшь, дарагой, ты минэ денег должен…»

— Послушайте, — сказал я, пытаясь быть убедительным. — Нас никто ни о чем не предупреждал в Москве. Если хотите, давайте выбросим эти бутылки. Или разобьем у вас на глазах. Никакой контрабанды у нас нет. Мы едем в Хаммарат, отель «Лез Оранж-Бич резот», к господину Курбану. Он ждет нас в машине. Позвоните в отель и выясните, кто мы. Нас ждут. Это какое-то недоразумение.

— Вы нарушили закон, — без выражения сказал он, раскуривая свой сигарный огрызок. — Попытка нелегального проникновения в страну — раз. Нарушение таможенных правил — два. Кто такой господин Курбан?

— Не знаю… — нехотя признался я. — Его невестка договорилась насчет нас еще в Москве.

— Невестка? В Москве? — скривился таможенник. — Что за чушь.

— За кого вы нас принимаете, в конце концов?

— С этим разберется следствие. Вы арестованы. Я остолбенел. Машка вдруг заплакала и сказала:

— Хочу писать.

Автоматчики готовились взять нас под стражу.

— Немедленно вызовите российского консула! — взвыл я, как в американском фильме. Кто бы мог подумать. — Я иностранный гражданин. Я требую встречи с российским консулом!

Эти вопли даже мне показались смешными. Ему — тем более.

— Завтра придет следователь, — непреклонно заявил таможенник, пуская вонючий дым мне в лицо. — Будете разговаривать с ним. Я не уполномочен звонить в консульство.

— Тогда я сам позвоню! Дайте номер телефона!

— Завтра, завтра… Сейчас вас проводят в камеру.

Из меня ушли последние силы. Я сдался. От жары и духоты готов был упасть в обморок.

— Сэр, — произнес очень, очень вежливо. — Мистер…

— Али, — буркнул таможенник, заправляя лист бумаги в печатную машинку.

— Мистер Али… Мы же взрослые люди… Должен быть какой-нибудь нормальный выход. Войдите в наше положение. Посмотрите: женщине негде даже присесть. Маленький ребенок хочет в туалет. Давайте искать выход. Пожалуйста.

— Закон предусматривает тюремное заключение сроком до двадцати пяти лет. — Он грохнул по клавишам. — Или штраф в размере пятидесяти тысяч долларов.

— Сколько-сколько?!!

Он поднял на меня равнодушные свиные глазки:

Я могу сделать исключение. Только для вас. Пятьсот долларов, и вы убираетесь в свой Хаммарат.

Что ж ты пугал меня своим шариатом, чертов хряк! Если только в этом все дело…

— Мамочка, писать хочу! — проныла дочь.

Я достал сто баксов и хлопнул купюру о стол.

— Вот! Все! И ни центом больше. Собирай вещи, Таня! — Это уже по-русски.

— Триста, — таможенник поглядел на меня исподлобья.

— Сто. Any cent more. I'nt wonna speak about this shit too much.

Жирный сгреб сотку и выплюнул:

— Вон отсюда. И чтоб я тебя больше не видел.

Едва живые, выползли из аэровокзала.

— Неу! — окликнул нас немец. — Problemen?

— Что здесь творится? — злобно поинтересовался я.

— Verdammte Arschlecker, — покачал он головой. — Good luck, Kollegen!

Ловко маневрируя между машинами, немчура скрылся из виду.

— Ну, и что ты обо всем этом думаешь? — с ненавистью спросила Таня. — Это, по-твоему, нормальный отдых? Сейчас беру ребенка, и мы возвращаемся домой. Хватит с меня экзотики. Урод проклятый!

— Успокойся, пожалуйста, — потребовал я не очень уверенным тоном. — Приедем в гостиницу, будешь затевать истерики сколько угодно. А сейчас успокойся.

— Завез в какую-то дикую страну… Представляю, что будет дальше. Я же говорила… И ребенок должен все это терпеть. Давай сюда наши документы и билеты!

— Хватит! — взревел я наконец. — Приедешь в гостиницу, выспишься, поешь и езжай куда хочешь! Ребенок должен выспаться и поесть.

Таня примолкла. Она побаивается меня бешеного. Машка спряталась за мать.

— Ну и как мы доберемся до Хаммарата? Где этот твой Курбан?

— Найдется.

Площадь у аэровокзала: корявый квадрат, стиснутый со всех сторон убогими строениями в колониальном стиле. Между ними — тощие пальмы, понуро свесившие обожженные листья. Экзотика налицо. Машины, дико сигналя, несутся во все стороны сразу, уворачиваясь друг от друга. Правил движения для них не существует. Между транспортными средствами тащатся повозки, запряженные ослами, велосипедистами и пешеходами. Никто ни на кого не обращал внимания, все двигались в кипящем вареве, смешиваясь и звуча на разные лады. Прямо на нас гордо шагал драный верблюд в проплешинах, на котором восседало нечто, замотанное в пестрые лоскутья.

— Кэмел! — заорала Машка. — Папа, мама, смотрите — кэмел!

Мы уступили дорогу зверюге. Верблюд явно считал себя в больших правах, чем троица белокожих иностранцев. Прямо на заплеванном асфальте кипела торговля: фрукты, овощи, какие-то сомнительные сласти. На пылающей жаровне стоял гигантский котел, из которого валил густой вкусный пар. Молодой развеселый араб в адидасовской грязной майке шуровал в котле деревянной палкой размером с бейсбольную биту и пританцовывал. Периодически выкрикивал длинные гортанные фразы, обращаясь в пространство. Варево никто не покупал. Немного в стороне я разглядел автостоянку. Несколько желтых такси и еще какой-то транспорт. Мы пошли, раздвигая чемоданами плотную и пеструю толпу. На нас никто не обращал внимания, кроме стаи мальчишек самого грязного и паршивого вида. Лохматые, исцарапанные, костлявые и наглые. Увязались за нами, бежали впереди и сзади, дергали за рукава, гримасничали, требуя милостыни. Никакого сострадания их вид у меня не вызвал. Но жена — надо же знать мою, черт возьми, жену!

— Боже мой, бедненькие, — громко охнула Таня. — Какой ужас. Особенно этот малыш, посмотри на него только!

Самый невзрачный недоносок был покрыт с головы до ног коростой какой-то.

— Деньги у тебя? Дай им мелочи, пожалуйста! Господи, какие же они…

— Ты что, в Москве тоже всем беспризорникам подаешь? — Меня даже передернуло от брезгливости. Не люблю уличных. — Или эти чем-то лучше?

— А тебе жалко пяти копеек? Для несчастных детей тебе пяти копеек жалко?

— Папочка, мне страшно, — пролепетал мой собственный ребенок и ухватился сзади за брюки. — Я их боюсь, они плохие.

— Пошли, — потребовал я. — Что с тобой, Таня, честное слово! Тибетских книг перечиталась, на добро потянуло?

— Опять?! — В глазах исподлобья — угроза. Не глаза любимой женщины — гнезда какие-то пулеметные. — Опять все должно быть по-твоему, да? Так ты бы себе лучше собаку завел и командовал: сидеть, лежать! Ты бы лучше знаешь что…

— Хватит!

Остановился. Они тоже — встали кругом. Как волчата учатся загонять добычу, пришла мысль. Скалятся. Полез в карман, но мелочи не было. Тогда достал из сумки барсетку, расстегнул «молнию»… Все остальное произошло так внезапно, что среагировать не успел. Молниеносно. С многократно отработанной точностью. С артистизмом фокусника. Мальчишка сзади, пронзительно и тонко вскрикнув, толкнул меня в спину. Я подался вперед, теряя равновесие. В этот момент барсетка сама, как по собственной воле, соскользнула с руки. Я даже ничего не почувствовал. Опомнился — поздно! Через секунду они исчезли. Все до одного. Как растворились. Унося с собой все наши документы, деньги, кредитные карты, дорожные чеки — все. Все!!

— Police! — тонко вскрикнул я подбитой птицей. — Police!

Какая там полис… Толпа двигалась, обтекая нас, — животные, люди, повозки. Я совершенно потерял самообладание. Таня села на чемодан, завыла в голос. Машка дергала меня за палец:

— Папа, что мы теперь будем делать?


Ценой неимоверных усилий разыскал полицейского. Выяснилось, что он все время был на виду. Высоченный, метра два, детина пожарной каланчой торчал посреди площади. Вид у него был отмороженный. Наверное, со своей высоты видел больше, чем все остальные люди-карлики. Поэтому лицо утратило всякое подобие осмысленного выражения и было устремлено вдаль. Тем не менее на боку у полисмена висела внушительная черная дубинка и увесистая пистолетная кобура. По-английски он не понимал ни слова. Вообще говорил с трудом. Слова и фразы зарождались, вероятно, в самом низу его великанского тела и медленно поднимались к ротовой щели. Мозг в этом процессе, судя по выражению лица, не участвовал. Я теребил его, как лилипут Гулливера, пытаясь объяснить наши несчастья. Полицейский кивал, пытаясь сосредоточить на мне давно расфокусированный взгляд. Зрачки не поддавались. Наконец он поднял руку и простер ее в направлении кирпичного здания с новеньким национальным флагом. Там находился участок.

Кабинет, куда нам велели пройти, смотрелся поприличнее таможенного. Имелся даже ремонт, то есть стены недавно окрасили, а пол — подмели. Старенькие кресла были пригодны для сидения. Вдобавок существовал стоячий вентилятор, дура здоровенная, который с ревом перемешивал крутой воздух. Мсье капитан, как нам его представили, восседал за просторным столом, над которым в аккуратной рамочке висел портрет очередного отца нации. Вид у отца был задумчивый и вороватый. Капитан оказался примерно моего возраста, усатый крепыш в очках. На шее, под воротом расстегнутой форменной рубахи, виднелась толстая золотая цепь. Ее наполовину скрывала черная густая шерсть. Судя по всему, шерсть росла прямо от лобка и постепенно переходила в шевелюру, приплюснутую фуражкой. В остальном мне показалось, что капитан — неглупый малый. Владел английским в приличном школьном объеме. Говорил короткими предложениями, но мысль формулировал четко. Я объяснил, что к чему. В приличных, сдержанных выражениях. Как подобает заморскому гостю.

— Хорошо, понятно, — сказал мсье капитан. — Мне очень жаль. В следующий раз будьте осторожны с попрошайками. Все нищие здесь — профессиональные воры.

— Буду иметь в виду, — скорбно согласился я.

— Значит, вы утверждаете, что никаких документов, удостоверяющих личность, у вас не осталось?

— К сожалению, никаких.

— Но это невозможно!

— Очень возможно. Обратитесь в посольство, в консульство, проверьте.

— Вы — гражданные России? (Он сказал: «рашэнс»).

— Да.

— Вы имели неприятности на таможне?

— Откуда вы знаете? — удивился я.

— Ваша страна имеет дипломатические проблемы с нашей. Надеюсь, временные, — осторожно пояснил капитан, делая пометки в блокноте.

— Какие проблемы? Мы не знаем ни о каких проблемах!

— Ваш Кэй-джи-би объявил на весь мир, что наша страна укрывает некоторых чеченских повстанцев, бежавших из России (мсье капитан так и сказал: rebels, повстанцы). Тем самым ваш Кэй-джи-би утверждает, что мы поддерживаем международный терроризм. Это злобная клевета. Наш министр иностранных дел уже выступил с нотой протеста. Вы что, не читаете газет?

Нам попался весьма начитанный полицейский. Идеологически грамотный. А что касается таможни, они просто свиньи. И политика тут ни при чем.

— Простите, мы не имеем к этому никакого отношения, — торопливо заверил я. — Мы приехали отдыхать. Некоторые граждане вашей страны нас ограбили. Я рассчитываю на помощь полиции. Я могу рассчитывать на помощь полиции?

— Можете, — кивнул капитан. — Мы сделаем все, что в наших силах. В каком отеле у вас забронированы места?

— Отель «Лез Оранж-Бич резот» в Хаммарате. Но места не забронированы. У нас личная договоренность с владельцем, господином Курбаном. Он нас должен был встречать здесь, у аэропорта. К сожалению, мы так и не встретились.

Капитан напрягся и посмотрел на меня очень внимательно. Взгляд его вдруг сделался опасным.

— Вы прибыли к мсье Курбану?

— Да, а что?

— Вы знакомы с мсье Курбаном?

— Лично нет. Его невестка… — И далее пошла сбивчивая история про невестку.

Капитан слушал очень внимательно, не пропуская ни одного слова. Торопливо записывал что-то в свой блокнот. Почти стенографировал.

— Эта история кажется мне фантастичной, — нагло заявил он, когда я иссяк в своих показаниях. — Вы прекрасно говорите по-английски. У вас нет никаких документов, удостоверяющих личность. Вы везете с собой персональный компьютер. Почему я должен верить, что эти женщина и девочка — ваши жена и дочь?

— Спросите их!

— Я не владею русским. Вдобавок вы, оказывается, знакомы с мсье Мохаммедом Курбаном.

— Я ничего такого не говорил!

— Тем не менее.

— А в чем проблема? Кто он такой, этот мсье Курбан? Капитан глянул на меня с вызывающим недоверием.

— В какую игру вы с нами хотите сыграть?

О Господи! Неужели они все посходили здесь с ума? Или за то, чтобы найти наши документы и деньги, я тоже должен давать взятку? Но деньги-то украли! Ничего себе, курорт… С таким же успехом можно ездить отдыхать в Колумбию.

— Мсье Мохаммед Курбан убит, — сказал капитан. — Взорван в собственной машине. Как здесь говорят, ему спели хаддута.

— Что это значит?

— Хаддута? — Он недобро прищурился. — На жаргоне террористов — «взрывное устройство». А буквальный перевод — «сказка, которую рассказывают на ночь маленьким детям». Мы подозреваем заказное убийство. Руководство Национальной службы безопасности специальным циркуляром объявило расследование этого преступления делом государственной важности. Поэтому мы вынуждены вас задержать до выяснения всех обстоятельств.

Влипли! Я перевел новости жене. Она сгребла дочь в охапку и смотрела на меня с ужасом. Вот так и забывай талисманы… Я проклинал себя за эту поездку. Больше Машка в хореографическую школу не пойдет. Сожгу поганую богадельню к чертовой матери. Если мы вообще когда-нибудь выберемся отсюда.

— Требую встречи с российским консулом, — сказал я второй раз за день. — Требую немедленно. Вы не имеете права отказать мне.

Капитан пожал плечами:

— Хорошо. Вот телефон, звоните.

— Номер?

— Пожалуйста. — Порылся в справочнике, протянул мне листок с номером. — Только говорить вам придется по-английски. Иначе я прерву связь.

— Да, согласен, согласен!

На том конце провода (слышимость была омерзительная) сонный женский голос произнес «алло». Пяти минут разговора хватило, чтобы возненавидеть родную страну. Если я не стою на консульском учете и не имею документов, помочь они ничем не могут. Обещали дать запрос в Москву. Обещали проинформировать о результатах запроса. Адвоката консульство не предоставляет. И вообще, намекнула барышня, если вы в полиции, значит, нарушили закон. Согласно международному праву, следствие и суд будут осуществляться на территории того государства, где совершено преступление или правонарушение. Чтоб ты сдохла, сука!

— Вы все поняли? — инквизиторским тоном полюбопытствовал капитан.

— Более чем, — замогильно ответил я.

— Теперь расскажите всю правду.

— Мне нечего рассказывать! Поймите, нечего!

— Хорошо. — Капитан был пока еще миролюбив. — Посмотрите на эти снимки. Кто-нибудь вам знаком?

Он разложил передо мною веером дюжину фотокарточек: бородатые люди в чалмах со злобными физиономиями. Совершенно отпетые. Но одно лицо показалось действительно знакомым.

— Это полевой командир Хаттаб, — сказал я, указывая пальцем на снимок.

— Откуда вы его знаете? — удивился доблестный капитан.

— Часто показывали в русских «Новостях». По ти-ви.

— А этот? Этот? Этот?

— Остальных не припоминаю, извините. А кто они?

— Могли бы и сами догадаться. Террористы-фанатики, которых разыскивает Интерпол. Вы точно никого не узнаете? Взгляните еще раз, внимательно.

— Нет. Нет.

— Хорошо, допустим. — Он помолчал. — Хотите, мы заключим с вами небольшой договор?

— Насчет чего? — насторожился я.

— Вы расскажете правду, и я сделаю так, что вы с семьей окажетесь сегодня же ночью на территории российского консульства. В противном случае при обыске в ваших вещах случайно найдут пакетик с двумя-тремя граммами героина. Этого достаточно, чтобы упечь вас за решетку на четверть века. Сколько вам потребуется времени для размышлений?

— Нисколько, — сказал я.

— Итак?

— Мы прибыли сюда, чтобы убить вашего президента, его жену, детей, министра внутренних дел, разогнать парламент и сделать коммунистическую революцию. Мы — агенты Фиделя Кастро. В частности, я его сын. Вас устраивает мое признание?

Капитан рассмеялся:

— Я рад, что в самые сложные минуты жизни вы сохраняете чувство юмора.

Он нажал под столом какую-то кнопку, и в кабинет вошли двое в униформе, с пистолетами и дубинками. Отдал приказ по-арабски. Нас повели в камеру.

Мой директор школы любил говорить, что если я не исправлюсь, то рано или поздно попаду за решетку. Так оно и случилось. То была еще не тюрьма, конечно, хотя в Лефортове намного уютнее, верьте мне на слово. Представьте себе подвал, длинный коридор. Те, кто строил полицейский участок, сделали это на совесть. Французы вообще разбираются в тюрьмах, одна их Бастилия чего стоит. В подвал ведут скользкие, как положено, сырые ступени. Потом коридор — потолок едва не касается макушки. Метров двадцать длина, ширина — около двух, может, чуть меньше. Пол выложен аккуратно подогнанными бетонными плитками. Под потолком, в начале и в конце коридора, горят тусклые электрические лампы, забранные железными прутьями. Из-за этих прутьев на полу лежат пятна полосатого света. Дверь в начале коридора не решетчатая, а деревянная. Из толстенных досок, схваченных металлическими полосами. Кажется, присутствовали еще крупные ржавые головки заклепок. Дверь запирается на два могучих засова, сверху и снизу. Верхний засов — гнутый ломик в петлях, замок ему не положен. Нижний — классический амбарный, с таким же замком. Замок напоминал кинореквизит, но оказался настоящим. Дужка — толщиной в мой большой палец. Запирался и отпирался антикварным длинным ключом с узорчатыми зазубринами на конце. Сделано было, еще раз повторю, все на совесть, с уважением к традициям. С противоположной стороны в коридор вела обыкновенная решетчатая дверь, по виду довольно новая. Притом, я после обратил внимание, через нашу дверь, деревянную, вводили только заключенных. Полицейские и обслуга входили с другой стороны. И еще я подозреваю, что наш каземат — не единственный. Позже мне сказали, что город стоит на древних катакомбах. Их начали рыть еще финикийцы, продолжили римляне, затем арабы и так далее, до наших дней. Короче говоря, при желании здесь можно было обустроить шикарную подземную тюрьму. Целый ГУЛАГ, при желании. Просто грех не воспользоваться.

Камеры расположены по обе стороны коридора. Камера: помещение примерно три на три метра, отделенное от коридора толстыми прутьями решетки. Прутья установлены вертикально. Расстояние между ними — сантиметров пятнадцать — двадцать. Вход сбоку: решетчатая дверь в стене и еще одна, ведущая в камеру. Похоже на вольер в зоопарке. Если ты захочешь сбежать, придется открыть два замка, а не один, только тогда попадешь в коридор. Наша камера — третья от начала. Первые две были пусты, в камере напротив копошились двое бродяг. Сопровождавший нас безразличный полицейский попросил не нарушать порядок. В руке держал большую связку ключей. Тюремщик Монте-Кристо.

Куб душного пространства, решетка, в углу — вонючее ведро, накрытое прямоугольной доской. Больше ничего. На элементарные нары я даже не надеялся. В книгах и фильмах заключенным бросали гнилую солому, чтобы лежать. Никакой соломы. Холодный и влажный бетонный пол. Даже сидеть на нем опасно, почек у человека всего две. Свет — только в коридоре. По разреженной темноте можно догадаться, что где-то существует электричество. Состав воздуха: представьте себе ночь в бесплатном общественном туалете. Температура, несмотря на подвал, близка к тридцати градусам. Чем это объяснить, не знаю.

(Здесь хочу сказать доброе слово хозяевам Лефортовского замка: ребята, у вас отличный пятизвездочный отель! Так держать! Единственная просьба: избавьте меня от проклятого радио. Выключите его!)

Сняв с себя и с Тани кое-какие вещи, я организовал нечто вроде лежбища. По крайней мере мы смогли уложить дочку. Свернулась тугим клубком, прижавшись к матери. Спросила:

— Пап, за что нас посадили?

— Не знаю, — ответил сквозь зубы.

Жену била крупная дрожь. Тряслась, ушибаясь затылком о стену. Я пытался ей что-то сказать, но Таня не реагировала: шок. Пройдет, подумал я. Обычно шок сменяется глубокой апатией. Лучше бы им сейчас заснуть, Тане с девочкой. Если удастся.

— Папочка, я хочу домой. Забери меня отсюда, пожалуйста!

Я сел рядом на бетон, обнял несчастного Ежа.

— Потерпи, родной. Ты же большой, взрослый Ежик, надо немножко потерпеть. Завтра утром все выяснится. Все будет хорошо.

— Мы же ни в чем не виноваты, правда, папа?

— Конечно, доча. Это все недоразумение. Нас должны освободить.

— Почему эти люди такие злые? За что они нас посадили? Если бы я знал. Если бы я только знал!

— Спи, Машуник. Тебе тепло?

— Тепло.

— Вот и хорошо. Спи, маленький. Хочешь, я спою тебе колыбельную?

— Хочу!

Когда нашей дочке было три с половиной, я уже писал об этом, она слегла с крупозным воспалением легких. Бредила. Тогда и появилась эта колыбельная собственного сочинения. Вздохнув, я тихонько запел:


Спят деревья и мосты, Спят лисицы и коты, Ежик-Ежи к, засыпай, Баю-баю-бай…

Спят и солнце, и луна, И не видно ни хрена, Ежик-Ежик, засыпай, Баю-баю-бай…

Вторую строфу я выдумал около трех ночи, в таком состоянии, что лексика уже не играла роли, только ритм. Потом она прижилась, осталась. Подумав, вдруг родил еще одно четверостишие:


Ничего не бойся, Еж, Нас так просто не возьмешь, Пусть мы и в чужом краю, Силу знаем мы свою.


— Клёво! — воскликнула Машка. — Клёво, папа.

Насчет силы я был совсем не уверен. Что делать? Что происходит? Если действительно недоразумение, оно должно совсем скоро разъясниться. А если нет? Если нас, например, взяли в негласные заложники? Все может быть. Нет, нужна четкая стратегия поведения. Мы ни в чем не виноваты — раз. Мы иностранные граждане — два. Нарушение прав человека — три. Значит, надо сделать так. С самого утра потребовать свидания с каким-нибудь начальником. Написать и передать ему заявление: требуем свидания с российским консулом! Немедленно. Если откажут, объявляем голодовку. И Машка тоже объявит голодовку? Хорошо, пусть представителям России передадут женщину с ребенком. Пускай даже одного ребенка. Его нельзя в чем-либо заподозрить. Мы с женой остаемся в камере и голодаем. Требуем пресс-конференции. Нет, не так. Когда мы выйдем, дадим пресс-конференцию. Самую настоящую. Интервью Би-би-си и Си-эн-эн. На первых полосах газет: «Русские туристы в арабском подземелье!», «Коррумпированные полицейские захватили…»

Господи, ну и чушь лезет в голову!

* * *

Я обнаружил, что уже с полчаса бесцельно брожу по камере, изучая настенную живопись. Видимо, участок жил насыщенной жизнью. Разноязыкие граффити покрывали стены от пола до потолка. Английский, французский, немецкий, итальянский, испанский, арабский. Какой, однако, интернационал! Содержание надписей удручало однообразием: «Fuck you!», «Fick euch», «Merde», «Porci malagetti», «Bloody bastards»… Попадались краткие сообщения с привязкой к месту и времени: «Big Johny was here. 12.02.2000» или самокритичные: «Ich bin 'ne dumme Kuh. Susi Bohnsack. 21. Mai '98 м. Некоторые авторы изъяснялись цитатами: «I hate myself and I want to die», задумчиво выражали насущные желания: «Хочу слънца» или острили: «Przeprasemo do dupy». Рисунки я нашел банальными: фаллосы в избытке, обнаженные женщины с большой грудью, пацифистская символика… Впрочем, один женский портрет был выполнен довольно прилично. Если бы его не портил громадный член, зависший над приоткрытым ртом. Потрудившись, обнаружил и русский текст: «Я ебал вас в рот, ебаные суки!» Кратко и содержательно. Без подписи.

Мои женщины — о чудо! — спали. Нервы, хоть отчасти, были спасены. Думать о завтрашнем дне не хотелось. В тюрьме, я об этом читал, нужно научиться жить настоящим. Тем, что происходит сию минуту. Кажется, йоги имеют в виду то же самое. Я сосредоточился на бродягах в соседней клетке. Один из них, местный в засаленных лохмотьях, валялся на полу. Вроде бы спал. Другой, я пригляделся, — наш знакомый, престарелый хиппарь. На душе сделалось тепло: не мы одни! Хиппарь сидел на своей торбе, прислонившись к стене. Вид у него был угрюмый. Бодрствующий европеец в арабском подземном каземате вызвал у меня глубокую симпатию. Мы были вроде братьев по разуму среди кровожадных туземцев.

— Do you speak English? — тихонько окликнул я его.

— Ye! — тотчас отозвался хиппарь. — Ты тоже здесь паришься, русский?

— Ты не видишь?

— А за что взяли?

— Не знаю. Думают, что я убил какого-то Мохаммеда Курбана.

— Bullshit! — рассмеялся хиппарь. — Как же ты мог убить этого асхола, если приехал только сегодня?

— Он большая шишка? Ты о нем что-нибудь знаешь?

— A little bit. Очень крутой ублюдок.

— В смысле?

— Вроде местного Лаки Лучиано. Слыхал о таком?

— Приходилось.

— Вот-вот. Ну, ты же из России, парень, у вас там мафия. Слышь, а кто у русских самый крутой?

Я задумался. Перед иностранцем нужно было не ударить в грязь лицом.

— Слышь, — предположил хиппарь, — а этот мен… Boris Berjezowsky… он cool?

— Wery cool, — ответил я. — Тебя самого за что взяли?

— За наркоту, — равнодушно ответил хиппарь. — Купил на площади пару джойнтов, а тут как раз облава. Не повезло.

— И что думаешь делать?

— А ничего. Отпустят. Они американцев боятся трогать.

— Ты из Штатов?

— Да-а, живу в Европе. Здесь травка самая дешевая, я часто езжу.

— Что у них творится с алкоголем? — задал я больной вопрос. — Его запрещено ввозить, да? Спиртным вообще торгуют?

— Как тебе сказать… По закону все запрещено. За grass, видишь, грозятся посадить. А сами толкают на каждом углу. И виски тоже, в любом баре. Только на витрине не стоит. Ты, парень, не дрейфь. В отелях все по-европейски. Если у тебя белая кожа, покупаешь все, что хочешь. Мой приятель сюда без денег приехал, так он как делал. Брал выпивку в отеле и загонял на рынке. Только его замели.

— И что?

— Дал полтинник и вышел. Ну, еще часы им свои подарил. Потом очень жалел.

Мы замолчали. Я переваривал услышанное. Интересный тесть у Ариадны Ильиничны. Знает она об этом или нет?

— Слышь, русский, у тебя сигареты есть?

Я похлопал себя по карманам. Нашлась початая пачка «Мальборо».

— Есть.

— Брось парочку, будь другом!

Пришлось поделиться. Он с удовольствием подкурил мою сигарету:

— Ты классный мужик, русский. Ты из Москвы? — Да.

— Как у вас там с планом?


— Дорого, — подумав, ответил я. — В Москве все дорого.

— Fucking Uncle Sam вас подставил, парень, — авторитетно заявил хиппарь. — Он купил вашего Горби за большие бабки. А Горби уничтожил все ваши ракеты. Теперь вы в полном говне, a Uncle Sam хочет трахнуть весь мир. Он stinking fucking crazy, понял? Знаешь, что я думаю?

— Не знаю.

— Арабы должны объединиться и трахнуть дядю Сэма. Вообще все нормальные парни должны объединиться и сделать это. Русские, арабы, черные — все. I hate America! Знаешь, что я сделал одиннадцатого сентября? Надрался от радости как последняя свинья. Одному копу я крепко заехал в рыло. Это было в Амстердаме. Потом мы смывались от колов, и нас застукали на мосту. Обложили со всех сторон. Тогда я сказал им все, что думаю, и прыгнул в воду. Понял? Видел бы ты их рожи, fucken mother! — Хиппарь счастливо засмеялся и больше не сказал ни слова.

До самого утра я бродил как зверь в клетке, считая шаги. Таня моя всхлипывала во сне. Пару раз за ночь появлялся дежурный. Не просыпаясь топал по коридору. Рожи у местных полицейских были выразительно московские.


Утром, около семи, прибыла внушительная делегация. Мсье капитан, с ним неизвестный тип в штатском, рядовой состав — пятеро молодчиков в отутюженном камуфляже. Лицо у капитана было серьезным и обеспокоенным. Штатский сразу напомнил подзабытого Борис Борисыча. Где их всех штампуют, одинаковых? Нас выпустили, доставили через решетчатую — служебную — дверь наверх. Ни слова не говоря. Погрузили в джип и куда-то повезли. Через затененное стекло я разглядывал незнакомый город: мавританский стиль, иногда пышный, но чаще — неброский и провинциальный. Домики, домишки пыльного цвета, глинобитки с плоскими крышами. Ближе к центру сквозь нагромождение хибар и роскошных особняков пробивается европейская архитектура. Стекло, бетон, деловая безвкусица. Дорожное движение отсутствует. То, что творится на ухабистых, разбитых дорогах, движением назвать нельзя. Толчея, толкотня, хаос муравейника. Светофоры мигают безучастно. Они — элемент декора. Автомобили сигналят всему, что движется. Рев стоит как в аду. Всем этим кошмаром заправляют здоровенные женщины-регулировщицы в кирзовых сапогах. Такие не то что коня, наверное, грузовик на скаку остановят. Перед нашим джипом (с мигалками, да-да, с родными московскими мигалками!) автомобильная толпа расступалась в почтении.

Все первые этажи — лавчонки и магазинчики. Узкие тротуары перегорожены, как баррикадой, грудами товаров. Фрукты лежат горой. Выше человеческого роста. В ящиках, в мешках, в коробках, просто так. Рядом с фруктами — такая же гора электроники. Магнитофоны, телевизоры, видео. Свалены в кучу. Проехали огромный лоток с сияющей медной посудой, коврами, побрякушками. Через каждые два шага жарят мясо. Черный дым валит столбом. Миллион кафе, закусочных, забегаловок. Латинские буквы вывесок не складываются в слова. Однозначны лишь «Кока-кола» и «Пепси-кола». Животных не меньше, чем людей. Больше всего — бродячих собак. На втором месте ослы и верблюды. Какой-то Насреддин в тюрбане переводит своего ослика через дорогу. Осла под вьюками почти не видно, но трусит он быстро. Машины сигналят и визжат тормозами, усато-носатые водители высовываются из окон и страшно орут. Еще звуки: нечеловечески громкая восточная музыка из выставленных на тротуар динамиков. Каждый торговец считает своим долгом врубить звук на всю катушку. Без этого торговли нет. Периодически ревут верблюды. Голоса у верблюдов львиные, я всякий раз вздрагивал. Десятки живописных нищих неподвижно сидят где придется. Как камни.

Нас привезли, я так и понял, в городское управление полиции. Особняк в стиле «Тысячи и одной ночи», но поскромнее размерами. У входа: джипы, «мерседесы», «БМВ». На специальной парковке — одинокий белый «линкольн». Длинный, как арабская сказка. Очень знакомо. Охраняют управление свои омоновцы с чешскими автоматами «скор-пио». Очень бравые рослые ребята в черных беретах и сверкающих начищенных ботинках. Ходят взад-вперед, зыркают по сторонам. Народ решительный и опасный.

Через центральный вход, разумеется, не провели. Вошли через служебный, сзади, в незаметную снаружи пристроечку. Я сразу понял: особый отдел. Стерильная чистота, обитые суровым дерматином двери, зеркальный узорчатый паркет. Мраморный бюст отца нации на лестничной площадке. Ни единого человека, кроме нас. Примерно так я и рисовал себе пресловутый Кэй-джи-би. Посетить, к счастью, не довелось. Мсье капитан не поднимал глаз, заметно нервничал. Видимо, шли к высокому начальству. Штатский шагал уверенно, ровно. Здесь он был как дома.

Кабинет принадлежал большому боссу. Полированный, светлого дерева стол буквой Т размером с палубу авианосца. Кресла с высокими спинками — мягкая даже на взгляд, темно-коричневая благородная кожа. Дворцовый паркет — досочка к досочке с неуловимыми переливами оттенков. Несколько застекленных шкафов с длинными рядами одинаковых толстых переплетов. Золоченая арабская вязь по корешкам. У шкафа, в углу — узкогорлая бронзовая ваза, покрытая тонким ковровым орнаментом. Я всегда поражался их галлюцинаторной фантазии, помноженной на нечеловечески кропотливый труд. Чтобы ее создать, вазу, должно, наверное, уйти полжизни. Кондиционированный, прохладный воздух. Огромйая пальма в кадке, ее тени хватило бы на скромный караван. Аудиосистема «Yamaha» — полутораметровые серебристые колонки, страшноватая воронка сабвуфера, в которую можно просунуть кулак, матовый хром панелей. Инопланетный дизайн high-end. Очень, очень дорого.

Хозяин: оливковая униформа, ни единой складочки. Золотые галуны, генеральский аксельбант, крупные остроконечные звезды погон. Фуражка с задранной тульей сияет слепящей кокардой: когтистый орел среди венков и лучей. Лицо без выражения. Отвернувшись, невозможно вспомнить. Такие лица изготавливают в специальных лабораториях и выдают под расписку. Вместе с погонами. Нет, кое-что помню: усы. Черные, лоснящиеся, аккуратно подстриженные. Перед ним на столе — iMac с прозрачным оранжевым корпусом, похожий на открытую раковину. Очень неплохая машина, хотя у нас мало кто работает на макинтошах. Предпочитаем по старинке «Ай-би-эм». Сзади, на стене — отец нации в полный рост. Тоже в форме, но как товарищ Сталин — простенько. И так ведь все понятно, зачем лишние детали. Стоит ровно, смотрит покровительственно, а физиономия такая, что хоть сейчас под суд.

И главная деталь интерьера — еда. Сервирован специальный стол. В хрустальной вазочке — свежие цветы. Серебряный сервиз: изысканный узорчатый кофейник с длинным раздвоенным носиком, миниатюрные кокетливые чашечки.

Пахнет божественно. На круглом блюде грудой фрукты: апельсины, бананы, гранаты, финики, виноград, хурма. Печенье, сыр, еще какие-то лакомства. Французская минеральная вода «Эвиан» в поллитровых бутылках. Специально для ребенка: йогурт, клубника со сливками, шоколадные конфеты. У Машки загорелись глаза.

— Не смей ничего трогать! — сразу приказал я.

Мы, все трое, голодные как звери. И страшно хотим пить. Большой босс встал, просиял белозубой улыбкой, приветливо раскинул руки:

— Присаживайтесь, господа. Вы в полной безопасности. Вот его английский уже безупречен. Легкий, приятный кембриджский говорок. Никакого американского рыканья и местного пришепетывания. Каждое слово пропето с волнующей точностью. Мы сели, ожидая, что будет дальше. Большой босс — нет. Сопровождающие тихо стояли в стороне. Им садиться не предлагали. Свои правила.

— Господа! От имени республики, министерства внутренних дел и от себя лично приношу вам свои искренние извинения. Мои подчиненные превысили свои полномочия и будут наказаны. Мне очень, очень жаль, поверьте! Наша страна всегда славилась своим гостеприимством. Ваш случай — несчастливое стечение обстоятельств. Прошу отнестись снисходительно к нашим ошибкам. Российское консульство уже сделало насчет вас соответствующий запрос. Если вы настаиваете на встрече с консулом, она состоится в течение часа.

Мы ошарашенно молчали. Машка сглатывала кипучую слюну. Пожирала глазами холодную клубнику со сливками. Присыпанную сахарной пудрой. Жена переводила удивленно-испуганный взгляд с большого босса на меня. Я не знал, что сказать. Еще не понимал, в какую сторону оборачивается ситуация. Большой босс сел. Пригладил усы. Улыбнулся. Принял серьезный и трагический вид.

— Страна потрясена зверским убийством Мохаммеда Кур-бана. Это очень уважаемый человек, известный предприниматель и политик. Депутат Национального собрания. Вы же знаете, пять лет назад в стране была предпринята попытка государственного переворота. Власть хотели захватить экстремисты. Мы дали им решительный отпор. Республика идет по пути демократических преобразований. Мы развиваем туристический бизнес, возводим отели. Мсье Курбану принадлежала крупнейшая в стране строительная корпорация «Мелиа». В Хаммарате он построил пятизвездочные туристические комплексы: «Мелиа эль Моуриди», «Мелиа Марко Поло», «Ясмин-Бич», «Лез Оранж-Бич резот». Ему удалось привлечь в свой бизнес средства американских, английских и французских инвесторов. Даже ваши русские компании вкладывают сюда свои деньги. Но есть силы, которые желают этому воспрепятствовать. Прежде всего исламские фундаменталисты. Вам ведь не нужно объяснять, в чем дело, верно?

Я кивнул.

— Еще раз прошу минъя извинит, дорогие товарьящи. Мне очень жал, — произнес он с акцентом.

— Простите? — Мои глаза, я почувствовал, по-детски округлились.

— Я учился в Москве, — улыбнулся большой босс. — Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Правда, очень давно.

Ах вот оно что! Теперь ясно, почему он изъясняется как партработник или диктор телевидения. В Дружбе народов готовили коммунистические кадры для развивающихся стран. От президентов до партизан. И кембриджский прононс понятен. Редко где в мире так хорошо преподают классический английский. Небось и партбилет имеется.

— Мы за мирь во всьем мирье, — сказал он. — Но с теми, кто хочет дестабилизировать обстановку в стране, будем бороться беспощадно. Президент лично отдал указ как можно скорее расследовать это убийство. Кроме того, не так давно парламент принял национальную программу по борьбе с преступностью и коррупцией. Ваш арест — случайность, но моих людей тоже можно понять. Речь идет о международном престиже нашей страны. Согласитесь, кто поедет отдыхать туда, где совершаются политические убийства?

— И воруют кошельки, — неприязненно вставил я. — И вымогают взятки на таможне.

— Увы, увы! — вздохнул большой босс. — Трудно решить так скоро все накопившиеся за годы проблемы. У нас еще очень молодая демократия. Но вы не волнуйтесь. Пропажу найдем, таможенники будут наказаны. Я лично этим займусь. Вы удовлетворены, господа?

Мы с женой переглянулись.

— В общем-то да, — кивнул я. — Но как быть с деньгами и документами? Нам даже поесть не на что.

— Ноу проблем! — Он подарил нам еще одну роскошную улыбку. — Позавтракать предлагаю прямо здесь. Я с удовольствием составлю вам компанию. А потом обсудим дальнейшие планы. У меня есть для вас отличное предложение.

Что же, мы поели. Кофе оказался именно таким, на который я и рассчитывал: кофеин с кокаином. Отличный кофе. Единственное приятное ощущение после Каира. Машка уминала все подряд. От клубники не осталось и следа. Мы с Таней тоже приложились к еде. Ведь, в конце концов, все разъяснилось, не так ли? Нам принесены извинения. Чего же еще хотеть? Большой босс продолжал мило улыбаться.

— О'кей, мои русские друзья, — довольно произнес он, завершив трапезу. — Кстати, у меня осталось в Москве много друзей. Надеюсь, завтрак вам понравился? Пообедать вы сможете в ресторане «Фурати», это один из лучших ресторанов столицы. Все расходы оплатим мы. Далее, — большой босс выложил на стол пять стодолларовых купюр. — Это вам, пока не найдется пропажа. Совершенно безвозмездно. Компенсация за моральный ущерб. Вот ключ от номера в отеле «Chiraz». Превосходный отель. Можете жить там бесплатно до конца своего тура. Через пару дней документы и деньги будут вам возвращены. Слово офицера.

— Благодарю, — сказал я. Щедрость большого босса меня смутила. Эти люди ничего не делают просто так.

— И еще одна маленькая формальность, самый настоящий пустяк. Для отчетности. Напишите, пожалуйста, заявление, что вы не имеете претензий к органам внутренних дел республики. Форма произвольная.

Значит, из консульства на него все-таки надавили. Что ж, спасибо, мои русские друзья… Заявление я написал.


Из интервью телекомпании Си-эн-эн:

— …Я действительно не был замешан в убийстве Мохаммеда Курбана. Даже понятия не имел, кто он такой. Потом я сделал для себя вывод, что это один из местных олигархов, как говорят у нас в России. Человек, близкий к мафии, который нужен стране больше, чем президент и парламент. Вам знакомы эти имена: Березовский, Гусинский, Ходорковский… СМИ выливают на них много грязи. Некоторые считают их государственными преступниками. Мне кажется, такие люди — отличные менеджеры. Они должны занимать ключевые посты в правительстве. В России есть бизнесмены, которых можно сравнить с Генри Фордом или Джорджем Соросом. Но государство считает их своими врагами. Власть в России принадлежит чиновникам и бюрократам. Если бы она принадлежала таким людям, как Березовский или Гусинский, ситуация была бы совершенно иной.

— Вы утверждаете, что точкой отсчета следует считать убийство Мохаммеда Курбана?

— Да. То есть нет. Вы должны понимать, что творилось в стране в последние годы. В пятидесятые здесь произошла революция, французам пришлось уйти. С помощью своей агентуры Советский Союз установил коммунистический режим. После развала СССР за власть боролись две партии: исламисты и их противники. Это было как раз пять лет назад. Исламисты проиграли. Радикалы ушли в подполье, умеренные остались в парламенте. Нужно было развивать национальную экономику, привлекать инвестиции, брать кредиты. Мировой банк и Всемирный валютный фонд диктовали свои условия. Они требовали проведения экономических реформ, принятия демократических законов. Но основным условием было заткнуть рот исламистам. Нейтрализовать их. Это политика Соединенных Штатов. Однако население поддерживало исламскую оппозицию. Девяносто процентов людей здесь очень бедны. Реформы не сделали их богаче. Бедные ненавидят правительство, американцев и вообще всех немусульман. Они ненавидят роскошные гостиницы и курорты, в которые вкладываются миллионы долларов. Им из этих миллионов не достается ничего. Народ поддерживает экстремистов. Это почти как в России в 1917 году. Но правительство делает свое дело. Западные кредиты они инвестируют в курортный бизнес, но огромный процент незаконно берут себе. Мафия и государство действуют вместе. И чтобы получать еще больше денег, им нужно было покончить с фундаментализмом. Америка платила им за лояльность. На все остальное Вашингтон мог закрыть глаза. На то, что они строили не демократию, а банановую республику.

— Каким образом было решено подавить оппозицию?

— Мохаммед Курбан имел достаточно врагов. Он много брал в долг и не торопился отдавать. Кое-кто завидовал его успехам. Кроме того, было большое желание сделать корпорацию «Мелиа» государственным предприятием. Чтобы выручка шла лично президенту и его окружению. Но через несколько лет Курбан мог бы сам баллотироваться в президенты. Он был достаточно богат, многие стояли на его стороне. Поэтому его смерть кое-кого очень устраивала. Исламисты тоже не любили Курбана. Он хотел превратить их страну в цивилизованное светское государство. Еще Курбан владел сетью подпольных борделей и казино. Контролировал наркоторговлю. Он был мафиозо, но деньги вкладывал в свой строительный бизнес. Фанатики подбрасывали ему письма с угрозами, шантажировали. Угрожали его семье. Во всяком случае, именно их официально обвинили в убийстве. Появился легальный повод для арестов. Тайная полиция схватила несколько десятков человек. Некоторые из них были террористы, наверное. Эти люди дали показания против определенных депутатов Национального собрания. Я думаю, эти показания были получены насильственным путем. Готовился крупный судебный процесс. То же самое происходило у нас в России, когда убили Кирова. Сталин очень жестоко расправился со своими врагами.

— Вы считаете, что мистера Курбана убили по заказу правительства?

— Я так не говорил. Но его убийство оказалось очень кстати. Потому что в это время велись серьезные переговоры с Международным валютным фондом. Речь шла о нескольких миллиардах долларов. Аресты поставили под сомнение существование оппозиции как таковой. Они вынуждены были защищаться. Правительство само виновато в том, что обстановка в стране стала критической. В том, что Всемирный исламский фронт объявил джихад.

Нас очень вежливо выпроводили наружу. Мсье капитан, на котором лица не было, и еще один полицейский несли наши вещи. Самое дорогое, ноутбук был в порядке. Я проверил его еще в кабинете большого босса. Едва мы оказались на улице, к управлению полиции на скорости подрулил черный «ягуар», перегородив нам дорогу. Дверца открылась, и заплаканная Ариадна Ильинична бросилась Тане на шею.

— Боже мой, наконец-то! Танечка, Машуня, бедные вы мои! — вскрикивала она, целуя по очереди нас всех. — Какой кошмар. Если бы вы знали, как я переволновалась. Все это ужасно, просто ужасно! Вы в порядке? С вами все нормально?

— Да, да, — кивнули мы, оторопев.

— Мы как только узнали об убийстве, сразу вылетели сюда, — продолжала тараторить балерина, с чьей легкой руки мы оказались в этой заднице. — А чартер только через неделю, вы же знаете, пришлось в Афинах арендовать частный самолет. Потом сообщили насчет вас. Мой Юсик очень рассердился. Он так кричал по телефону! Так ругался! Ведь вас даже через таможню не должны были проводить. Машину Мохаммед распорядился подать прямо к трапу самолета. Но из-за убийства все так спуталось… Эти фанатики — просто нелюди! Мохаммед никому ничего плохого не сделал. За что его убили, понять не могу… Мы все в таком шоке… Какое счастье, что хоть с вами все в порядке. Я просто места себе не находила… Да, так что же мы стоим здесь! Идемте, я вас познакомлю с мужем. И поедем отсюда скорее. Бедная Машенька, сколько ребенку пришлось вытерпеть!..

Наш спаситель оказался элегантным подтянутым мужчиной европейской наружности, в отличном костюме-тройке и темных очках. Легкая седина висков придавала ему осанистую значимость. На правом запястье Юсика я разглядел швейцарские часы «Вашерон Константин», любимые новорусские ходики середины девяностых. Блестящие камешки заставляли думать о бриллиантах. По-русски он изъяснялся с легким кавказским акцентом.

— Прошу прощения за несчастливое начало поездки, — вежливо сказал Юсуф. — Здесь совсем как в Москве — правая рука не знает, что делает левая. Теперь, я вас уверяю, кое-кто отправится мести улицы.

— Может, не надо так серьезно? — предположила по-христиански оттаявшая немного моя жена. — Ведь они перед нами извинились.

— Надо-надо, — потребовал я. — Еще как надо. Особенно этот мерзавец на таможне.

— Прослежу. — Юсуф коротко кивнул. — Что они вам предложили?

Выслушав мой подробный отчет, спаситель брезгливо скривился.

— Чушь! Я им подробно объясню, что значит моральный ущерб. Если Мохаммед Курбан приглашает гостей, к ним надо относиться как к самому Мохаммеду Курбану! Ладно, с этим разберусь сам. Вот что, господа, выслушайте мое предложение. Сейчас мы садимся в машину и едем в Хаммарат. Будете жить в моем собственном доме столько, сколько пожелаете. Там есть все: прислуга, частный пляж, библиотека, кинозал, фитнес-центр. В прошлом году я нанял отличного повара, он готовит и европейские, и наши блюда. Если угодно, моя яхта тоже к вашим услугам. Кроме того, я готов выписать чек на любую сумму, которую сочтете достаточной. Вы не должны отказываться. Гости отца — мои гости. Даже если отец мертв…

Он помолчал, закусив губу. Потом продолжил:

— Деньги и документы будут вам возвращены. Хорошо, если вы составите точный список украденного.

— Ну что, едем? — спросил я Таню.

— А куда деваться? — тоскливо ответила она. — Без паспортов в самолет не посадят.


Пока Таня тихо переговаривалась о чем-то с Ариадной Ильиничной на заднем сиденье, я внимательно слушал Юсу-фа. Он показался мне человеком волевым, разумным и образованным.

— Наша страна очень древняя. Первые человеческие поселения возникли примерно за пятьсот тысяч лет до нашей эры. Отец спонсировал Национальный институт археологии, несколько раз сам ездил на раскопки. Он по образованию инженер, учился в Париже, но всегда очень интересовался историей. Мечтал написать книгу о финикийцах. Великая нация! Появились здесь за тысячу двести лет до Рождества Христова. Отличные мореплаватели, воины, торговцы. Вообще, я думаю, бизнес у нашего народа в крови. Финикийцев победили римляне. Пунические войны, Ганнибал… Сохранилось много римских развалин: храмы, амфитеатры. Есть действующие термы. Музей под открытым небом. Кстати, если заговорили об античности… У нас здесь останавливался сам Одиссей. Даже сохранился его дом — так и называется — Дом Улисса. Великолепные мозаики. А Эней гостил здесь у царицы Дидоны. Туристам показывают место, где она сожгла себя на костре. Помните эту трагическую историю?

— Смутно.

— Римлян сменили арабы — тоже много строили. Знаменитые династии Фатимидов, Альмонадов. У нас здесь есть уникальные исламские святыни, на них стоит взглянуть.

— Какие? — Мне даже стало интересно.

— Святой город Кайруан, например. Считается четвертой по значению святыней после Мекки, Медины и Иерусалима. Семикратное паломничество в Кайруан приравнивается к хаджу в Мекку. Затем, уникальная мечеть Брадобрея с усыпальницей личного парикмахера пророка Мохаммада — Абу Джама эль-Балави. Там хранится саркофаг с тремя волосками из бороды Пророка. Целительный источник Бир-Барута, который можно уподобить знаменитому Зем-Зему. Кое-что есть и в самом Хаммарате: мавзолей святого шейха Сиди-Абдель-Кадера и мавзолей Сиди Бу Али, Али-Мазар.

— Кто они были?

— Сиди-Абдель-Кадер — великий суфий ордена Накш-банди. Каждый год дервиши со всей Азии съезжаются к его могиле. А Сиди Бу Али — местный святой, покровитель города. На средства отца оба мавзолея были отреставрированы, построена гостиница для паломников, ритуальный бассейн. Кроме того, в последние годы он оплачивал еду для дервишей. Нынешний имам ордена наградил отца специальным знаком «Опора Веры». Редкий мусульманин бывает удостоен такой высокой чести.

— Вы не верите, что его убили фанатики?

— Не верю! — отрезал Юсуф и хлопнул зло ладонями по баранке. — Ни один мусульманин не посмеет поднять руку на человека, названного Опорой Веры.

— Ваш отец был верующим человеком?

— Отец надеялся на себя больше, чем на Аллаха, — лаконично ответил он. — Но люди помнят то добро, которое он для них сделал. Если существует рай, отец сейчас в раю.

— Кого-нибудь подозреваете?

— Конечно! Я публично назову имена убийц. Не самих убийц, заказчиков.

— Кто же они?

— Люди из семьи Азиз. Те, кто узурпировал власть в стране и сосет из нее кровь. И я добьюсь того, чтобы они ответили за все. За все!

Сказано патетически, но искренне. Я был готов поверить.

Началась пустыня. Мне она представлялась совершенно иной: пески, высокие барханы, какой-нибудь саксаул, верблюжья колючка… До самого горизонта лежала плоская бурая равнина, поросшая клочьями рыжей травы и кривыми невысокими деревцами. Песка не было. Вместо него на растрескавшемся грунте толстым слоем лежала пыль. Легкого ветерка хватало, чтобы густое желтое облако поднялось до неба и медленно оседало вниз. Зрелище смертельно унылое. Голая бугристая земля с красноватыми экземными проплешинами. Куртины жухлой травы, запорошенной песчаной пудрой. Змеистые трещины в грунте, ползущие в разные стороны. Иссушенные, скорченные мумии деревьев. Где величественные лунные пейзажи? Где романтика Экзюпери? Мертвый, околевший кусок суши. И небо — не синее, как в Каире, а прозрачно-голубое, размытое, водянистое. Раскаленное добела или такое же негодное, мертвое, как земля внизу. Между ними — мерцающее марево, жидковатый непрозрачный воздух. В нем, казалось, можно утонуть, как в воде. Впрочем, иногда мы пролетали сквозь пышные рощи олив и финиковых пальм. Попадались и убогие деревеньки. Жалкие глинобитки с плоскими крышами ютились у дороги, как нищие. Сквозь кое-как замазанные прорехи виднелись рахитичные кости перекрестной дранки. Стоило, наверное, сильно топнуть ногой, чтобы эти строения рассыпались в прах. Иногда на пороге дома сидел морщинистый терракотовый старик в лохмотьях, едва прикрывавших хрупкий скелет. Казалось, у него уже нет сил подняться. Мы видели истощенную молодую женщину, которая безразлично мочилась, закрыв голову подобием юбки. Рядом с нею играл в пыли вялый заморыш с огромной головой на тонкой шейке — ребенок. Облезлая собака копошилась в пыли, пытаясь что-то разгрызть. Верблюд с плешивыми боками, пошатываясь на длинных тонких ногах, объедал чахлый кустарник. Мы на своем черном «ягуаре» были здесь чем-то вроде миража. Настолько невероятным, что на нас не обращали внимания. Или пустыня, превратившая этих людей в безвольные скелеты, отняла у них способность удивляться?

— Посмотрите только, какая нищета! — с горечью сказал Юсуф. — Правительство ничего не сделало для них. И не собирается делать. Немногие доживают до пятидесяти лет. Читать и писать умеют единицы. Французы хотя бы открывали школы, силой загоняли туда детей. Теперь никаких школ нет. Вообще ничего нет. Взгляните вон туда, влево!

На горизонте отчетливо рисовался силуэт римского акведука. Поморгав, я поверил, что он мне не кажется.

— Видите? При римлянах здесь были плодородные поля. Сохранилась вся их ирригационная система: каналы, акведуки, искусственные водоемы. Двое французов, Дюваль и д'Аршак, по заказу отца составили подробнейшую карту. Между прочим, Дюваль — профессор Сорбонны. Он написал книгу «Живая пустыня». О том, как римляне занимались здесь ирригацией.

— Как же они это делали? — вдруг заинтересовалась моя жена с заднего сиденья.

— По-разному. Рыли глубокие колодцы. Здесь же, под землей, — огромное пресное море. В некоторых местах вода подходит совсем близко к поверхности. Вы слыхали о проектах орошения Сахары?

— Конечно. Но ведь они остались на бумаге, — блеснула эрудицией Таня. — Это слишком дорого.

— Смотря для кого, — возразил Юсуф. — Отец собирался купить все эти земли — тысячи гектаров, которые считаются бесплодными. И разбить здесь виноградники. У нас есть отличные сорта винограда, и местные, и французские. Приедем в Хаммарат, обязательно попробуете наше вино. У меня отличный погреб. Первые виноградники здесь разбили финикийцы. А римляне наладили уже массовый экспорт. И вино, и оливковое масло. Так что опыт есть, можете не сомневаться.

Очевидно, планы у мсье Мохаммеда Курбана были огромные. И средства тоже. Человек с такими планами и средствами должен иметь много врагов.

— Кроме того, — продолжал Юсуф, увлекшись, — римляне умели собирать и хранить дождевую воду. Дожди здесь, сами понимаете, — большая редкость, но если уж льет, то льет. Строили специальные крытые резервуары. И, естественно, подводили воду с гор, из пресных источников. Триста пятьдесят километров акведуков! Даже дорога, по которой мы едем, проложена римлянами. Ей две тысячи лет, и никакого ремонта!

— Невероятно! — подала голос Ариадна Ильинична. — Но сколько людей погибло, когда все это строили…

— Не надо считать мертвых, Ари, — резко бросил он. — Считать надо живых. И думать тоже о живых.

Некоторое время ехали молча. Местность не изменялась, но античные развалины стали появляться чаще. Промелькнули колонны храма, высокие пролеты еще пары акведуков. Действительно, когда-то здесь было все по-другому. Правда, очень давно.

— Неужели тут можно заниматься сельским хозяйством? — спросил я. — По-моему, все же не очень рентабельно. Как вам кажется?

— Вы ошибаетесь, — убежденно ответил Юсуф. — Сейчас наша экономика держится почти только за счет туризма. И то доходы все время падают. Почему так сложилось? Девяносто процентов страны занимает пустыня. Вся жизнь сосредоточена у моря. При этом в крупных городах живет всего около четверти населения. Для остальных города закрыты. Въезд закрыт. Некоторые тайно пробираются в город на заработки. Если такого человека поймают, его сразу вышвыривают вон. Правительство, если бы могло, с радостью построило бы стену между побережьем и пустыней. Наподобие Берлинской. Тем более что эти земли они все равно не контролируют. Здесь своя власть, свои порядки.

— А что собирался сделать ваш отец?

— Привлечь инвестиции в сельское хозяйство. Обеспечить людей работой. Через пять — семь лет нам бы не пришлось импортировать пшеницу. Мы сами торговали бы и пшеницей, и фруктами, и винами. Понимаете, долгосрочная программа экономического развития! А туризм… Надо понимать специфику нашей страны. Люди здесь хоть и нищие, но гордые. Прислуживать богатым иностранцам для них унизительно.

Говорил он красиво и складно, явно готовился к политической карьере. Скорее всего ситуация была прямо противоположной. Кто-то с кем-то не поделил большие деньги. Я же из России, мне такие вещи объяснять не нужно. Казалось, Юсуф репетирует речь перед большой аудиторией. Может быть, в парламенте. Или еще где-нибудь. Ведь он теперь — наследник магната. Практически сам магнат. И человек, судя по всему, ясно видящий свою цель.

На горизонте показалось облако пыли. Оно перемещалось, росло и стремительно двигалось в нашу сторону. Точнее, наперерез. Сквозь вязкое марево я разглядел силуэты бегущих верблюдов и всадников. Одногорбые звери неслись удивительно быстро. Их интересовали мы. Наш роскошный черный «ягуар». Самое неприятное заключалось в том, что дорога, проложенная римлянами, загибалась впереди петлей, обегая вокруг каменистого холма. Мы приближались к основанию петли. Всадники метили в то место, где петля выпрямляется, убегая к видневшемуся вдали поселку. Половина их отделилась на скаку и стала заходить нам в тыл. Верблюжья конница загоняла нас, как дичь.

— Папа, кэмелы! Смотри, их сколько! — радостно запищала Машка.

— Господи, что это еще такое? — вскрикнула Таня.

— Берберы, — сквозь зубы пробормотал Юсуф и надавил на газ до отказа. — Думаю, проскочим.

Но проскочить нам не удалось. Когда машина вынырнула из-за холма, дорогу преграждала толстая шипастая лента. Рядом с ней гарцевали всадники, перекрикиваясь гортанными голосами. Люди с автоматами Калашникова в голубых и синих длинных халатах, замотанные до самых глаз в белые тряпки. Такими странными узлами была завязана материя вокруг голов, что напоминала бугристый древний шлем. Автоматы новенькие, блестят на солнце. Верблюды — сильные, холеные, злые. Совершенно лысые. Может, их бреют специально, не знаю, — ни клочка шерсти, сплошные мускулы и кости. Храпят, косят глазом, роют голенастыми ногами сухую землю. Вот это уже настоящая экзотика, подумал я. Попасть в плен к настоящим берберам. Вряд ли намного лучше, чем к какому-нибудь Шамилю Басаеву. Сразу вспомнились Зёка и его несчастный друг Леха. Один из всадников, с зеленой тряпкой поверх головного убора, рисуясь подъехал к нам и ткнул стволом автомата в лобовое стекло. Мы замерли.

— Сидите, — приказал Юсуф. — Никому не выходить из машины,

— Боже, Боже, — Ариадна Ильинична закрыла лицо красивыми ладонями.

— Что это за чучела? — спросила Таня, с трудом выговаривая слова.

— Представители отчаявшейся бедноты, — попробовал я сострить. — Революционное крестьянство.

— Пошел ты…

— Они могут забрать машину, раздеть и оставить посреди пустыни. — Ариадна Ильинична плакала. — Сколько раз я просила его не ездить по этой дороге! Ведь есть же нормальное шоссе. Нет, он всегда хочет быстрее…

Юсуф очень медленно открыл дверцу и вышел к бедуину. Верблюд попятился и громко всхрапнул, брызгая желтой слюной. Юсуф приложил ладонь к груди:

— Ассалам алейкум! — И еще что-то добавил, я не разобрал.

— Аль-хамдулелла! — ответил ему всадник, тряхнув автоматом. Громко клацнул затвор.

Юсуф, по-прежнему медленно, поднял руку, взял верблюда под уздцы. От неожиданности зверюга рванула в сторону, но он держал крепко. Всадник визгливо и неприязненно затараторил на своем языке. Юсуф отвечал тихо, уверенно, ровным спокойным тоном. Несколько раз внятно произнес слово «Курбан».

— Курбан-эфенди! Курбан-эфенди! — заорали бандиты и, подгоняя верблюдов, окружили Юсуфа. Он что-то долго говорил им, резко рубя воздух решительными жестами. Кочевники отвечали ему дружным ревом. Затем подняли автоматы и принялись палить в воздух. У меня заложило уши от такого салюта.

— Аллаху акбар! — грянули хором и умчались прочь, нахлестывая длинноногих кэмелов и постреливая вразнобой. Юсуф вернулся в машину, утирая с лица горячий пот. Достал из бардачка тонкую гнутую турецкую сигару. Щелкнул серебряной зажигалкой «Зиппо». Глубоко затянувшись, выпустил клуб ароматного дыма. Пальцы дрожали, прыгал кончик сигары.

— Они поклялись мстить за смерть человека, названного Опорой Веры, — наконец хрипло произнес Юсуф. — Назвали убийц отца своими кровными врагами.

— Кто был этот человек с зеленой повязкой? — осторожно спросила Ариадна Ильинична.

— Шейх Халид. У него пять сотен вооруженных бойцов. Обещал, что на похороны отца соберутся все шейхи берберов: аль-Аршад, Абу Абдель, Сайд Фазул и Исам аль-Тура-би. Вот тогда я и скажу все, что думаю. Едем!

Следующие полчаса провели в полном молчании. Я отчетливо понимал, что нужно ехать не в Хаммарат, а в аэропорт. Или в порт. Куда угодно, но только бы скорее попасть домой. События грозили обернуться чем угодно. Например, общей резней. Мы действительно приехали не в ту страну. В джунглях Амазонки наверняка спокойнее. Только бы нашлись паспорта!


Хаммарат. Маленький южный город в уютной скалистой бухте. Оазис за острыми гребнями. Пустыня заканчивается так резко, что в это трудно поверить. Проезжаешь перевал и попадаешь в другой мир. Даже воздух совершенно другой. Влажный, подсоленный морем и пахнет хвоей. Не то соснами, не то кипарисами. От самого перевала начинаются кипарисовые рощи, разбросанные среди гигантских скальных глыб. Сквозь трещины в камне пробивается можжевельник, что-то вьющееся с острыми темно-зелеными листочками и даже цветы! На террасах, прилепившихся к крутым откосам, — виноградники. Аккуратные, как под линейку, курчавые полосы. Город сползает с перевала к морю. Предместья: те же самые домики с плоскими крышами, но ухоженные, выкрашенные в белый или желтый цвет, окруженные зеленью. Сады растут на каждом пригодном пятачке: персики, хурма, абрикосы, миндаль, гранаты, гигантские яблоки. Плоды оттягивают ветви, клонят вниз. Возделан каждый сантиметр грунта, каждая щель, забитая землей. Со стороны моря предместья — сахарные кубики, брошенные щедрой горстью в сочную траву. Снежно-белый сахар и желтый — тростниковый. Насыщенные, яркие, резкие цвета. Если где-нибудь вспыхнет оконное стекло, поймав солнечный луч, отшатываешься, болезненно щурясь. Постепенно предместья сгущаются, переходя в старый город-лабиринт. Узкие улочки, где едва ли разойтись двум прохожим, забиты народом и повозками. Попав туда без провожатого, можно блуждать до вечера. Несколько минаретов парят над этим муравейником. Невозможно синие купола, местная глазурь, давно утерянный секрет. Но туристов здесь почти нет. Туристы — в курортной зоне.

Юсуф объяснил мне замысел отца, который руководил застройкой. Курортная зона — шесть отелей и два пансиона — город в городе. От всего остального мира отделена высоким бетонным забором. Местным вход категорически воспрещен. Только по специальным пропускам. Зона белого человека: безопасность и покой без посторонних глаз. Спиртным торгуют свободно: for whites only! Может, это и дискриминация, но удобно для гостей. Здесь же: казино, бордели, стриптиз-бары, клубы по интересам. Интересы удовлетворяются любые. За стеной — территория Мохаммеда Курбана. Вотчина, удел.

— Отец считал, что это временно, — чуть виновато сказал Юсуф. — Нужно привлечь как можно больше туристов, ведь в стране — тысяча двести километров великолепных пляжей. А стена — чтобы не раздражать народ. Нравы у нас очень традиционные, жесткое законодательство. Но за стеной как бы все это не действует. Раньше казино и бордели размещались в старом городе. Подпольно. Полиция устраивала облавы, иностранцы попадали за решетку. Согласитесь, многие едут в отпуск не только для того, чтобы загорать. Было очень много проблем. Теперь их нет. Власти согласились, что за стеной — другие правила. Отец сумел их убедить. Но преступность, воровство — в курортной зоне с этим покончено. Отец организовал собственную службу безопасности…

Ну конечно: если мафия берется навести порядок, она всегда добивается своего. Гораздо эффективнее полиции.

— Конечно, многим не нравится такое положение дел. — Юсуф сделал выразительное лицо. — Знаете, как горожане называют курортную зону?

— И как же?

— Шармуда, — ответил с кривой, смущенной улыбкой. — В переводе на русский… м-мм… женский половой орган.

Я деликатно промолчал, соглашаясь с мнением горожан.


Особняк Курбана-младшего стоял в дальнем углу Шар-муды, в самом живописном ее месте. Округлый, утиным носом, полуостров выдается далеко в море. С берегом его связывает узкая полоса суши — апельсиновая роща. С другой стороны полуострова — маленькая бухта, частное владение. Как на ладони — залив и город. Дом: вилла в стиле модерн, три этажа, никакого мавританства. Ухоженное, неброское с виду, типично европейское здание. Мы шли по вьющейся, выложенной разноцветной фигурной плиткой дорожке среди старых апельсиновых деревьев. Слева и справа просвечивало море. Пахло ботаническим садом, свистели птицы, невидимые в ветвях. Под ногами лежала густая, маслянистая тень, похожая на разлитую воду. Юсуф сорвал огромный зрелый апельсин, протянул Машке:

— Кушай, пожалуйста.

— Хорошо здесь! — сказала Таня, взяв меня под руку. — Хочется верить, что все кончилось. Я уже начинала сходить с ума.

— Все кончилось, — уверенным эхом тотчас отозвался Юсуф. — Теперь я лично буду заботиться о том, чтобы у вас все было в порядке. Дом вам понравится. Это ведь наполовину музей.

— В каком смысле? — спросил я, подумав о музее клана Курбан. Мафия — это тоже история. Спросите Марио Пьюзо.

— Виллу построил в 1922 году миллиардер Джордж Себастиан. Он же разбил здесь сад. На этой вилле гостили Клее, Сартр, Камю и даже сам Уинстон Черчилль. В холле вы увидите его фото с автографом. После войны здесь размещалась резиденция для почетных гостей. Когда в 1956-м началась революция, дом очень пострадал. Был сильный пожар, погибли великолепная библиотека, картины. Единственное, что сохранилось в полной неприкосновенности, — кровать, на которой спал Черчилль. Если пожелаете, вы тоже можете на ней спать.

— Спасибо, нам бы чего попроще, — усмехнулся я. — Еще сны будут сниться плохие. Ялтинская конференция. Или Тегеранская.

Юсуф вежливо улыбнулся:

— На вилле четыре спальни. Можете выбрать себе любую.

— А что было после пожара? — полюбопытствовала жена.

— Около двадцати лет не было ничего. Потом компания «Мелиа» получила подряд на реконструкцию пляжей. На собственные средства отец восстановил виллу. А затем выкупил ее у государства. Связался с наследниками Себастиана, они прислали ему все материалы. Теперь внутри и снаружи все выглядит точно так же, как восемьдесят лет назад. Но сам он жил не здесь. Его собственный дом — на другом краю бухты. Отсюда не видно. А вот и Жан-Эдерн!

Навстречу нам, чуть прихрамывая, вышел невысокий грузный мужчина. Дочерна загорелый, в расстегнутой до середины груди пестрой и старомодной рубахе баттон-даун, в джинсовых шортах. Седая щетина на темном скуластом лице, полированный солнцем выпуклый лоб, сухие мускулистые руки. Птичий, горбатый нос. Насмешливые синие глаза — быстрый, умный, цепкий взгляд чуть исподлобья. Спортивный, крепкий старик. Шрам на правой брови мог выдавать бывшего боксера. Пенковая трубка в зубах. Без слов обнял Юсуфа, похлопал по спине, что-то сказал на ухо. Я расслышал только одно слово — gredines.

— Позвольте представить: Жан-Эдерн Вальмон. Близкий друг отца и директор городской картинной галереи. Галерея — это бывшая частная коллекция Джорджа Себастиана, она не беднее Лувра. Только поменьше размерами. Кроме того, Жан-Эдерн — историк, поэт и гурман. Он любезно согласился быть вашим гидом и заботиться о вас.

— С огромным удоволствием, — улыбнулся Жан-Эдерн.

— Его бабушка — урожденная графиня Ростопчина, — объяснила Ариадна Ильинична, до сих пор хранившая молчание.

— Мы вас покинем, господа, — сказал Юсуф. — Нужно готовиться к похоронам. Надеюсь, еще увидимся. Всего доброго! И еще раз извините.

— До свидания! — Ариадна Ильинична протянула мне руку.

Мы распрощались.

— Идемте. — Жан-Эдерн все-таки перешел на английский. — Мне уже рассказали о ваших несчастьях. Очень сочувствую. Ари (он сделал ударение на последнем слоге), как всегда, витает в облаках. Вас нужно было тщательно проинструктировать. Ну, ее можно понять, она ни разу не имела дела с местной полицией и таможней.

— Что за инструкции? — Таня напряглась.

— Например, таможенникам принято давать взятки.

— За что? — возмутился я.

— Ни за что. Символическая плата. Десять-двадцать долларов кладутся в паспорт. Уж если вы везли водку, это надо было сделать обязательно. Когда они видят, что человек способен платить, но не платит, садятся ему на голову. Тем более ваш компьютер. С компьютерами путешествуют обеспеченные люди. Ведь вы не американцы, не немцы, даже не французы. К русским в последнее время здесь относятся неважно. Хотя русские в свое время сделали для страны больше, чем кто бы то ни было. Сейчас другая политика, ваших уже не любят. Ну да Бог с ним. Теперь запомните: никогда не подавайте милостыню. Здесь все нищие — жулики и воры.

— Это мы уже поняли, — грустно подтвердила Таня.

— Вообще, будьте поосторожнее с местными. Преступность в городе высокая, вы иностранцы, не знаете языка, не можете ориентироваться. Гулять советую только по центральным улицам в светлое время суток. Не берите с собой ничего ценного, не заходите ни в какие сомнительные заведения. Ребенка всегда держите за руку. Девочку могут похитить и потом требовать выкуп. Такие случаи были.

— А почему все так ужасно? — спросил я. — Это же курортный город…

— Это не просто курортный город, друзья мои. — Жан-Эдерн невесело усмехнулся. — Здесь перебывала вся европейская богема, и знаете почему? Дешевые наркотики, дешевые проститутки, дешевые мальчики-педерасты. Почитайте того же Берроуза. Если угодно, я вам покажу его дом. Мохаммед правильно сделал, что построил стену, но ситуация не изменилась. Полиция насквозь продажная… В последнее время стало еще хуже. Кстати, на всякий случай: не вздумайте покупать в городе наркотики!

— За кого вы нас принимаете?! — возмутилась жена. — Еще чего не хватало.

— Мало ли… Вам продают гашиш и сразу надевают наручники. Потом вымогают огромные деньги. Если придет охота покурить, за стеной все есть. Хаш и травку можно купить в любом баре и абсолютно безопасно, как в Голландии. Юсуф попросил меня о вас заботиться, поэтому я обязан все сразу рассказать.

— Честно говоря, мы бы хотели получить наши паспорта и как можно скорее вернуться домой, — признался я. — Мне все это очень не нравится.

Жан-Эдерн засмеялся:

— Простите, что начал с худшего. На самом деле здесь не опаснее, чем в Париже или Нью-Йорке. У вас в Москве тоже, наверное, всякое бывает?

— Бывает, — сказал я. — И заказные убийства тоже. Почти каждый день.


Только к вечеру мы наконец полностью пришли в себя. Жан-Эдерн распоряжался на вилле как хозяин. Едва ли не силком затащил нас в баню, отдав на растерзание огромному жуткому банщику со свирепой физиономией янычара.

— У нас в Хаммарате лучшие бани в мире. Еще римляне лечились здесь грязями. В прошлом веке приезжали лечиться Флобер и Мопассан. А в годы Второй мировой — солдаты «лиса пустыни» Роммеля. И раны, представьте себе, заживали очень быстро. Мохаммед Курбан построил в Хаммарате крупнейший центр талассотерапии. А наш Хусейн, — Жан-Эдерн улыбнулся банщику, — просто лучший из лучших. Здесь это искусство передается по наследству. Хусейн знает своих предков до десятого или двенадцатого колена, и все мужчины в роду занимались банным ремеслом.

Хусейн посмотрел на нас, как мясник на тушу, — оценивающе. Но то, что он делал, описанию не поддается. Какое-то восхитительное варварство. Мне казалось, живым я от него не уйду. Банщик выкручивал руки, топтал ногами, переламывал хребет. И мне, и Тане, и Машке. Мы думали, нам всем конец. Но оказалось — вернулись к жизни. Вышли из парилки легкие, почти невесомые, совершенно счастливые. Состоящие из одной только лучистой энергии. Потом нас намазали какой-то жирной, остро пахнущей грязью и снова погнали в парилку. Я думал, отдам Богу душу, но не отдал. Аллах не захотел ее принять. Грязь мы смыли в круглом бассейне с морской, круто соленой водой, отдававшей йодом. Втерли в кожу прозрачное масло и были напоены чем-то холодным и травяным. После всего этого хотелось лишь одного — летать.

Обедали у самого моря, на террасе. В трех метрах внизу ленивые волны нехотя разбивались о валуны. Нас обдавало прохладными брызгами пены. Отсюда, с террасы, бухта выглядела волшебной. Неправдоподобной. Созданной только для того, чтобы любоваться. Скалистый перевал, рафинадная россыпь предместий, терракотовый лабиринт старого города, узорчатые колонны минаретов, увенчанные лазурными шапками. Стеклянные, обращенные к морю стены отелей. В них отражаются горизонт, треугольные паруса серфингистов, силуэты яхт. Сине-зеленая масса прозрачной воды равномерно покачивается, оттачивая золоченый серп пляжа. Бриз небрежно ерошит шевелюры пальм. Идиллия. Можно почувствовать себя миллиардером Себастианом. По крайней мере его гостем.

Еду подавал сам повар — высокий поджарый негр в полосатой национальной одежде. От запахов кружилась голова. Белизна фарфора, серебряный блеск приборов и хрусталя требовали темных очков. Жан-Эдерн, развалившийся в плетеном кресле, с удовольствием комментировал меню, посасывая свою трубку:

— Эти пирожки называются брик-а-лёф. Начиняются яйцом, тунцом или рубленым мясом, потом обжариваются в масле. Они совсем не острые, можете не бояться. Это, наоборот, острая приправа — табил, это шарба, местный суп, рекомендую. Там — дулма, фаршированные кабачки-цуккини. Жареные колбаски мериз подают с соусом арисса — он для вас, возможно, будет слишком острым. Отличная вещь — бараньи лопатки кефта с мятным соусом. А вот и наш кускус. Вы представляете себе, что это такое?

— Нечто вроде плова? — предположил я.

— Ничего подобного! — Жан-Эдерн, довольный, помотал головой. — Плов, точнее пулав, едят в Средней Азии. Там, где растет рис. У нас риса нет, поэтому используется манная крупа очень грубого помола. В нее кладут баранину, овощи, специи. Бывает кускус с курицей, рыбой, мидиями, сладкий кускус. Вообще в каждой провинции, в каждом городе — свой собственный рецепт. Есть семьи, в которых рецепт кускуса передается по наследству, от отца к сыну, как фамильная драгоценность. Наш Абдель Хаким, — он кивнул на повара, — знает сто рецептов. Или больше?

— Семьдесят восемь, — смутившись, ответил повар.

— Вот видите! На десерт мы угостим вас миндальным печеньем «Дуа де Фатма». Только Абдель Хаким умеет готовить его так, как положено. Кроме него, никто не в состоянии положить столько шафрана, сколько нужно. Два сорта баклавы — асад и махруд, советую попробовать. Булочки самса с миндалем и кунжутом, пирожные «Малбиа»… Теперь вина. — Жан-Эдерн широким жестом указал на полдюжины бутылок, выставленных в центре стола. — Рекомендую попробовать красное «Шато Морнаг» 1999 года — молодое, но очень тонкий вкус. «Шато де Мандагон» — более легкое, розовое, урожая прошлого года. А вот наша гордость — знаменитое «серое» вино. Его делают из винограда, растущего на песке. Если захочется чего покрепче — инжирная водка «Буха», ничем не хуже вашей русской водки. К кофе нам подадут отличный ликер из фиников и трав «Тибаран»…

О винах Жан-Эдерн мог говорить без конца. Мы узнали, что пили финикийцы: сейчас из аналогичного винограда производят «Мускат де Келебия». Какие сорта винограда предпочитали римляне (Картаж и Пино). Какое вино имел в виду Омар Хайям (скорее всего «Сиди Саад»), Как делают настоящие дубовые бочки и пальмовую водку. Что виноградное сырье экспортируется во Францию, а в свое время его охотно закупал Советский Союз. И как отзывался о местных напитках сэр Уинстон Черчилль.

Когда есть больше не было сил, подали зеленый чай с мятой и кедровыми орешками, а потом — кофе с кардамоном. Жан-Эдерн раскурил трубку и приготовился рассказывать послеобеденные истории. Стоило только дать ему подходящий повод. И нас это устраивало: сидеть с полным животом в тени, в безопасности, у моря и слушать треп,

— Значит, вы немножко русский? — начала Таня.

— О да! Русский, француз и араб одновременно. И еще немного курдской крови, вот такой коктейль. Мою бабушку звали Маргарита. Марго Ростопчина. Семья жила в Петербурге, родители бабушки были близки ко двору. Потом, в 1917 году, им пришлось бежать. В России оставили почти все, прибыли в Париж нищими. Марго было двадцать два года. Как-нибудь покажу вам ее фотографию. Очень красивая женщина. Шила шляпки в мастерской на рю Дарю. Эти деньги кормили всю семью. Однажды на улице с ней познакомился немолодой военный. Пригласил в кафе, потом назначил свидание. Его звали Ксавье Вальмон. Вдовец, боевой офицер, прошел Первую мировую, едва не погиб под Верденом — надышался газов. Дедушка получил назначение в колонию и искал женщину, которая готова была разделить с ним жизнь вдали от Франции. Одним словом, они поженились. Конечно, антр ну суади, брак был по расчету, но бабушка очень уважала деда и замуж после его смерти не вышла. Здесь, в Хаммарате, купили дом. К сожалению, его давно снесли. Через два года родился мой отец, Винсент. Ксавье Вальмон обожал живопись и особенно Ван Гога, он хотел, чтобы его сын стал художником. Очень нетипично для военного, согласитесь. Отец был талантлив, окончил Академию живописи, потом вернулся сюда. Оказался неплохим пейзажистом. У отца имелась и невеста, некая Лулу, дочь местного врача, они даже обручились. Но в один прекрасный день отец повстречал маму. Мама была из местной знати, дочь кади, то есть судьи. Как говорится, молодые люди полюбили друг друга с первого взгляда. Обе семьи были, естественно, против брака. Тогда отец тайно увез маму в Париж. Там они поженились. Дедушка, узнав об этом, проклял сына Винсента и лишил его наследства, но не перенес позора, заболел и умер. О, это долгая история! Была война, отец сражался в Сопротивлении, мать со мной на руках скрывалась от нацистов. Мне было два года. В Хаммарат они оба так и не вернулись — погибли в автокатастрофе. Вернулся я один. Мне было тогда тридцать семь лет. Отец умер, но бабушка еще жила. Мы провели с ней три чудесных года. Марго — я всегда называл ее Марго — учила меня русскому языку, много рассказывала о России. Очень хотела, чтобы ее похоронили в Петербурге. Я обещал ей, что рано или поздно сделаю это. Но до сих пор, к сожалению…

— А другая семья, родители вашей мамы? — Таня была заинтригована. Трогательные книжонки о любви она всегда зачитывала до дыр.

— Это и есть семья Курбан. Когда я вернулся, из них всех в Хаммарате остался лишь Мохаммед. Мы легко сошлись с ним и подружились. Ужасно, что он погиб. Хотя Мохаммед жил рискованной жизнью. На его месте я бы выбрал более безоблачную судьбу.

— Мне кажется, у Юсуфа довольно опасные планы, — заметил я. — Хотя, конечно, это не мое дело.

— Хочется верить, Бог его сохранит, — хмуро ответил Жан-Эдерн. — Как здесь говорят, инша Аллах. Если будет угодно Аллаху.

Весь следующий день не вылазили из моря. Море — да, действительно великолепным оказалось море! Чистейшая, кристальной прозрачности зеленоватая вода, стайки мелких рыбешек. Мелкое, правда, как наше Азовское, и многовато водорослей. Дно — мягкий песок, ни камней, ни ракушек. Постоянно веет ветерок, так что жары не чувствуешь. Машка нашла себе компанию — сына и дочь повара, темнокожих двойняшек. Трудно сказать, на каком языке они общались, поднимая дикий крик и визг, но были абсолютно довольны друг другом. Мы с Таней немного успокоились, забыли проклятый талисман и дурные знаки. Попали в тропический рай из телерекламы.

— В конце концов, — говорил я, блаженно растянувшись на горячем песке, — мы получили больше, чем хотели. Гораздо больше.

Таня молча соглашалась.

* * *

Наутро было решено осмотреть город. Улицы: откровенная грязь. Огромные пластиковые пакеты с мусором стоят, прислоненные к стенам зданий, к деревьям. Десятки бездомных собак и кошек раздирают бесцеремонно эти мешки, роются в отбросах, что-то там пожирают. У помойки стоит грязный небритый мужик в баскетбольных трусах и торгует китайскими солнцезащитными очками. Дети налетают стаями, дергают за рукав, требуют купить жвачку. Разгоняешь детей — лезут нищие. Причем ведут себя так, что, если ты им немедленно не подашь, заразят какой-нибудь отвратительной кожной болячкой. Вообще постоянно приходится от кого-нибудь отбиваться. Торговцы: наглые, бесцеремонные твари. Хватают тебя за руку (хватка бульдожья), волокут в лавку и требуют немедленно что-то купить. От ковра до тульского самовара! Притом орут во всю глотку тебе на ухо — убеждают. Избавиться от них невозможно. Цены запрашивают нереальные, но уступают и уступают, даже если ты не скажешь ни слова. Стоит только остановиться, посмотреть — пропал. Полчаса выпали из жизни. Когда им не надо, понимать европейские языки мгновенно отказываются, память отключается железно, а вот бакшиш — это разумеют сразу. Но купить все можно действительно дешево. На десять динаров (чуть меньше десяти баксов) и на первом же углу Танюшка набрала целую сумку лазурных расписных кружек и тарелок из Набуля — это местный центр керамики. Арабская гжель такая, для туристов. Есть действительно отличные, изысканные вещи: пиалы, кувшины, чеканные медные сосуды ручной работы, ножики фигурные всякие, шелковые и шерстяные ковры, великолепные керамические блюда, серебряные браслеты с эмалью, стеклянные стаканчики для мятного чая, фантастического вида кальяны-шиша, невероятные пряности в любом количестве… За полтинник обычную московскую квартиру можно превратить в пещеру Аладдина. Один усатый тип приклеился намертво — хотел продать нам скорпионов. Здоровенные черные твари — то ли дохлые, то ли просто спят. Полным-полно очень странных заведений, я их прозвал «лавки ведьм». Торгуют травами, смолами деревьев, сушеными мышами и морскими коньками, головами козлов, панцирями черепах, живыми тритонами и змеями… Я так и не выяснил у Жан-Эдерна, для чего все это. Неожиданная и вкусная штука — розовые изнутри, без колючек, плоды кактусов, вкусом напоминающие дыню! А финики странно дорогие: чуть меньше полутора долларов килограмм. Непонятно… Еще фишка — лортреты президента. На каждом углу. В кофейнях. В парках. Везде. Такой упитанный мужчина с пышными кавалерийскими усами. Напоминает торговца урюком на московском рынке. С обменом валюты вещи творятся странные. Обменных пунктов в городе нет. Только в банках и только до двух часов дня. В четырнадцать ноль одну официально обменять доллары невозможно. Зато строем подкатывают спекулянты на шикарных авто прямо к дверям банка. Рядом спокойно дежурит полицейская машина…

Народ: мягко говоря, своеобразный. Кричат, жестикулируют, хватают друг друга за руки, за одежду. Некоторым, наоборот, все по фигу. Сидят на корточках возле своих лавок, курят кальян или едят мороженое. Абсолютное безразличие. Задаешь вопрос — он полчаса приходит в себя, потом отвечает невразумительным мычанием. На белую женщину, хоть она с мужем и с ребенком (плюс еще Жан-Эдерн), глазеют так, что хочется подойти и дать в морду. Никакого, даже элементарного, уважения нет и в помине. Их женщины выглядят по-разному. Некоторые, молодые, одеты по-европейски: джинсы, тишотка. Большинство — в цветных платках по самые глаза. Кое-кто носит чадру — я чадру видел впервые. Цельная накидка с головы до пят синего, голубого, лилового цветов. Материал дорогой — может, шелк или еще что. На уровне лица — четырехугольное или овальное отверстие, забранное густой сеткой из толстых нитей. Ходят стайками, жмутся друг к другу — одиночек в чадре я не встречал. Разглядывать их нельзя, сразу предупредил Жан-Эдерн. Неправильно поймут. Все женщины, одетые традиционно, — поголовно в золоте. Не преувеличение: буквально килограммы украшений: толстенные цепи, подвески, ожерелья, браслеты, кулоны. Ходячий ювелирный магазин. Оказалось, мусульманская традиция. По исламским законам развода никакого не существует: достаточно мужу трижды отречься от жены вслух, и она бегом отправляется к своим родителям в чем была. Поэтому драгоценности всегда таскают на себе. Дикие, дикие нравы!

Еще впечатления. Есть, пить и курить на улице нельзя. Чтобы попить воды или выкурить сигарету, надо зайти в «европейское» кафе. Как правило, это пиццерия, но их тут — раз-два, и обчелся. Алкоголь в городе продают, оказывается, но цены — бешеные. Бутылка обыкновенного вина — двадцать пять долларов! Пить постоянно хочется. Пальмовое молоко, которого потребовал ребенок, оказалось страшной гадостью. Жан-Эдерн заставил нас купить четыре литровые бутылки местной минеральной воды «Айн-октор», мы высосали их за пару часов. Справить нужду невозможно: негде. Чтобы бедная Машка могла пописать, мы обежали несколько кварталов, нашли (я своим глазам не поверил) «Макдо-налдс». Захожу в сортир: прямо у входа лежит на полу белокожий обоссавшийся тип в клетчатой рубахе. Или укуренный, или обколотый до бессознания. Народ безразлично переступает через него. Не обращают внимания. Вонь несравнимая. Ни мыла, ни бумажных полотенец… Кошмар, одним словом.

Город, конечно, экзотический, но на любителя. Сказочные, необычные здания, разноцветные изразцы, тончайшая резьба по белоснежным алебастровым плитам. Но рассматривать это все невозможно. Тысячи торговцев сбивают с толку, отвлекают постоянно. Единственная приятная вещь: все более-менее говорят по-английски. Нашелся даже один русскоговорящий! Продает подержанную технику: пылесосы, телевизоры, холодильники, миксеры всякие, кофеварки… Высокий, дочерна загорелый, крепкий седой дядька лет под пятьдесят. Дай ему Бог здоровья, как говорится! Узнав, что мы из России, завел в лавку — там кондиционер, прохладно, рай. Мы наконец пришли в чувство. Угостил зеленым чаем с обязательными орешками. Муса его зовут. Раньше, когда дружили с Советским Союзом, служил в порту. Занимался какими-то рыбными поставками. Теперь открыл свой магазин. Доходы маленькие, но регулярные. Дочка его училась в Ленинграде на врача, сейчас работает в городской клинике. Русский знает сносно, как цивилизованный горец:

— Ви ишшо не ходили Медина? Надо ходит. Медина — очен, очен красиво!

Медина — это старый город. Бывшая крепость: высокие стены, башни, купола. Проходишь через ворота и попадаешь в другой мир. Никаких торговцев, никаких лавок. Тишина. Улочки кривые, узкие, но чистые. Сразу дышится легче. Нет этой бесконечной вони чего-то жареного и сладковато-пряного пополам с выхлопными газами. Ни нищих, ни попрошаек, зато гораздо больше женщин в чадрах. Бородатые мужчины в тюрбанах спокойно шествуют по своим делам. Шестнадцатый какой-нибудь век. Едва мы прошли пару кварталов, нам наперерез шагнул бородач в длинном национальном халате и платке на голове — таком же, как у вечно-живого Арафата. Лицо — недоброе. Жан-Эдерн поговорил с незнакомцем, в чем-то заверил его, сунул в руку пару купюр. Тот исчез и вернулся спустя несколько минут, неся длинное пестрое покрывало — красивую довольно вещь.

— Набросьте на себя, пожалуйста, — попросил Таню Жан-Эдерн. — Здесь все женщины обязаны прикрывать голову, плечи и колени. А вы вообще в шортах. Как я забыл, надо было из дому что-нибудь захватить…

В покрывале Таня оказалась удивительно хороша.

— Вылитая жена какого-нибудь шейха, — съязвил я. — Тут нигде не выдают шейхов вместе с покрывалами?

Таня фыркнула.

— А кто этот человек? — спросила у Жан-Эдерна.

— Он из религиозной полиции. В Медине — свои порядки. Свои отели, свои кофейни, свои магазины, свои банки. В полном соответствии с шариатом. Кстати, если захотите сфотографировать кого-нибудь, лучше спросить разрешения. Иначе могут оштрафовать, — пояснил тот, с улыбкой оглядывая свежеиспеченную мусульманку. — Вы красавица, мадам. Вашему мужу очень повезло. Хотя, будь я лет на двадцать моложе…

Мазор Сиди-Абдель-Кадера можно было обнаружить даже без карты городского центра. К нему, поодиночке и группами, шли люди, очень заметные в толпе. Большинство из них были одеты в длинные белые хламиды наподобие халатов и белые тюрбаны. У других вместо тюрбанов — черные или красные высокие шапки. Минареты на голове. Попадались нарочито оборванные, в лохмотьях, с посохами и заплечными мешками, босые. Таких было немного. Были ничем не примечательные, в обычной, но не местной одежде. Очевидно, паломники из разных стран. Их лица, одинаково смуглые и бородатые, тем не менее выразительно различались. Увязавшись за троицей седобородых сырокопченых старцев в грубых домотканых халатах (из Йемена, пояснил Жан-Эдерн), мы довольно скоро вышли к маленькой круглой площади, покрытой узорчатой мозаикой. Драгоценный каменный ковер. Сюда, со всех сторон пропорционально, втекали узкие улочки. Площадь окружало несколько домов с резными деревянными террасами, выкрашенными в голубой и золотой цвета. Террасы соединяли также и дома. Выходило, что мавзолей стоял во внутреннем дворике с арками и смотрелся по-домашнему мило. Сквозь арки площадь заполнялась народом. Еще издалека мы услышали музыку. Ритмичную и заунывную. Мелодию вела флейта или еще что-то духовое. Тягучее, ноющее, дребезжащее соло скручивало и расплетало в воздухе тугие змеиные кольца. Очень напоминало человека, блуждающего в лабиринте. Каждый раз он предпринимает новую попытку, выбирает другой маршрут, но неизбежно оказывается в изначальной точке, в центре. Как будто нет выхода. Флейта повторяла одни и те же пассажи десятки раз заново, с новыми оттенками и вариациями, но упорно возвращалась к ним же. Испробовала все возможности, но твердо стояла на своем. Ей глухо вторил рокот барабанов — большого, гулкого, и малого, гремевшего быстро и звонко. Резкий ударный ритм и пилящее однообразие мелодии показались мне крайне неприятными. Это раздражало. Заставляло чувствовать себя очень неуютно. Как будто нашли какой-то особый нерв в мозгу и пропускают по нему легкий электрический ток. Какое-то мерзкое зудение в голове я испытывал. И в то же время ловил себя на том, что против собственной воли словно отключаюсь, теряю над собой контроль. Выпадаю из реальности. Даже несколько раз споткнулся, больно ушиб правую ногу.

Когда мы вышли на площадь, я увидел этот оркестр. Музыканты стояли на террасе, на втором этаже. Два барабана: большой, вроде нашего оркестрового, и поменьше, напоминавший африканский тамтам. Не флейта, но специфическая дудка, похожая на рог. Она расширялась к концу. Кроме того, присутствовал еще смычковый инструмент — длинный тонкий гриф с крупными черными колками оканчивался внизу маленькой полусферой. Смычок — маленький лук, согнутая рогулька с натянутой тесьмой. У инструмента этого было всего две, кажется, струны. Ему принадлежала самая противная, самая зудящая, царапающая мозг партия. Все музыканты — тоже в белом, молодые, безбородые. С красными минаретами на головах. Играли самозабвенно, закрыв глаза. По отсутствующим лицам можно было догадаться, в каком они все состоянии.

Мазор: правильный куб чуть выше человеческого роста, накрытый золоченой ребристой полусферой. Как орнаментом, весь покрыт разноцветной каллиграфической вязью. Весь. Тончайшая работа, изощренное искусство резчика. Лазурь и золото, золото и лазурь. Похож на драгоценную шкатулку, на ларец из сказочной сокровищницы. Мохнатый от налипшего солнечного света. Такую вещь нельзя держать на улице, подумал я. Ее хочется украсть.

— Что здесь написано? — спросила Жан-Эдерна очарованная Таня.

— Легенда о двенадцати имамах, — ответил он. — Плюс еще много чего, конечно. Суры Корана, жизнеописания самого святого.

— А что это за легенда?

— О, старинные мусульманские дела. У пророка был зять, его звали Али. Он основатель течения суннитов, которые закрепились как раз здесь, в Северной Африке. Наследники Али по мужской линии назывались имамами. Считается, что имамы передавали учение пророка в чистом виде, незамутненном. Их было двенадцать, но последний имам загадочным образом исчез. Испарился. Исторически все это очень сомнительно, но неоспоримо для суннитов. Они считают себя наследниками пророка. Легенда гласит, что этот имам тайно странствует по свету, инкогнито. Его еще называют сокрытым имамом, носителем истинной веры и священного знания. Любой уважающий себя мистик мечтал с ним повстречаться. Или хотя бы увидеть во сне. Есть и другое имя — Мунтазар. Согласно легенде, Мунтазар на белом коне поведет армию правоверных против всего мира. И, конечно, победит. Полный и окончательный джихад.

— Неужели в Коране записано, что мусульмане обязаны убивать всех немусульман? — задал я вопрос, который волновал меня достаточно давно. — Неужели есть такая заповедь? Или это все позже придумали? Как католики — Крестовые походы?

— Ничего подобного в Коране нет, — поморщившись, ответил Жан-Эдерн. — Слово «джихад» в переводе означает «усилие», «рвение». Когда, например, во время пожара люди вместе спасают свое имущество. Или защищают свою страну. Это и есть джихад. Он… ну, определенное эмоциональное состояние, что ли. Например, если вы решите придерживаться каких-нибудь религиозных правил или перестать лгать, это будет ваш личный джихад. Суфии, те вообще говорят, что единственный враг человека — это его «эго», и единственный джихад — борьба с ним. Другое дело, что Коран велит начинать джихад тогда, когда есть угроза жизни мусульман. Или исламской религии. В этом случае разрешено все. А «ислам» переводится как «мир». Просто террористы и фанатики считают, что Запад унижает мусульман. Поэтому призывают всех к священной войне. Хотя есть и другая сторона медали. Слыхали, наверное, о ваххабитах?

— Что-то где-то. — Таня пожала плечами. — У нас говорят, что чеченцы — это ваххабиты, поэтому они убивают русских.

— Немного не так… В восемнадцатом веке в Аравии жил такой Мухаммед ибн Абдуль-Ваххаб, который проповедовал среди бедуинов. Бедуины — люди темные, неграмотные и вооруженные, поэтому в философские дебри Абдуль-Ваххаб не углублялся. Просто хотел поднять народ на борьбу с турками-османами, захватившими Аравийский полуостров. Он, как Мартин Лютер, призывал, что называется, «вернуться к истокам». Началась долгая религиозная распря, но ваххабиты закрепились в тех местах. Они не то чтобы очень агрессивны, но понимают все слишком буквально. В том числе и джихад. Получился специфический мусульманский протестантизм. Хотя, с другой стороны, ваххабитский ислам стал гибким, понятным простому народу. Вместо суфийского та-риката — так называется духовный путь, там тьма сложнейших ступеней — они предложили Талибан, свой учебный курс. И нашли сторонников во всем арабском мире, ввязались в политику, как американские протестанты. Но террористы и ваххабиты — совсем не одно и то же. В Саудовской Аравии давным-давно правит ваххабитская династия, и от Абу Аб-даллы они открещиваются как могут. Им нефть продавать надо, а не бороться с Америкой…

— Так что там насчет сокрытого имама? — продолжала настаивать Таня.

— Насчет его очень интересно. В начале десятого века некто Убайдаллах провозгласил себя Мунтазаром, или ал-Махди… Да, я забыл сказать, что третье имя имама — Мах-ди. В этой ипостаси он появляется в конце времен, перед самым Страшным судом. И вот этот Убайдаллах так убедил правоверных, что в конце концов основал династию Фати-мидов! Через двести лет в ту же самую игру сыграл другой Махди — Мухаммад ибн-Тумарт. От него пошла династия Альмохадов. Обе эти династии зародились и правили в нашей стране. В мусульманском мире что ни век — то очередное махдистское восстание. Например, в девятнадцатом веке в Судане. Во главе стоял Мухаммад ибн-Ахмад. Его прямой потомок — шейх Хасан аль-Тураби, которого еще называют «черным папой». Знаменитый суданский оппортунист, отец панисламизма, мусульманский Мартин Лютер Кинг. Правда, сейчас о нем забыли, никто даже не знает, жив он или нет, А знаете, когда состоялось последнее восстание? Захват Большой мечети в Мекке 20 ноября 1979 года. Боевики Джу-мейхана аль-Отайби, около двух сотен, взяли в заложники сто тридцать паломников и потребовали признать Махди некоего Мохаммеда аль-Кахтани. Расставили автоматчиков на семи минаретах Большой мечети. Был страшный скандал. Две недели никто вообще не знал, что делать. В Саудовской Аравии тогда не было никаких спецподразделений, они попросили помощи у французов. Оперативный отряд воен


Содержание:
 0  Последний пророк : Александр Каменецкий  1  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ : Александр Каменецкий
 2  вы читаете: 2 : Александр Каменецкий  3  3 : Александр Каменецкий
 4  1 : Александр Каменецкий  5  2 : Александр Каменецкий
 6  3 : Александр Каменецкий  7  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Александр Каменецкий
 8  2 : Александр Каменецкий  9  1 : Александр Каменецкий
 10  2 : Александр Каменецкий  11  Эпилог : Александр Каменецкий



 




sitemap